Аннотация

В десяти томах «Антологии мировой фантастики» собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего около сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов: контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т. д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики.
«Антология мировой фантастики» рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Осип Сенковский
Ученое путешествие на Медвежий остров

Итак, я доказал, что люди, жившие до потопа, были гораздо умнее нынешних: как жалко, что они потонули!..
Барон Кювье

Какой вздор!..
Гомер в своей «Илиаде»

14 апреля (1828) отправились мы из Иркутска в дальнейший путь, по направлению к северо-востоку, и в первых числах июня прибыли к Берендинской станции, проехав верхом с лишним тысячу верст. Мой товарищ, доктор философии Шпурцманн, отличный натуралист, но весьма дурной ездок, совершенно выбился из сил и не мог продолжать путешествие. Невозможно представить себе ничего забавнее почтенного испытателя природы, согнутого дугой на тощей лошади и увешанного со всех сторон ружьями, пистолетами, барометрами, термометрами, змеиными кожами, бобровыми хвостами, набитыми соломою сусликами и птицами, из которых одного ястреба особенного рода, за недостатком места за спиною и на груди, посадил он было у себя на шапке. В селениях, через которые мы проезжали, суеверные якуты, принимая его за великого странствующего шамана, с благоговением подносили ему кумысу и сушеной рыбы и всячески старались заставить его хоть немножко пошаманить над ними. Доктор сердился и бранил якутов по-немецки; те, полагая, что он говорит с ними священным тибетским наречием и другого языка не понимает, еще более оказывали ему уважения и настоятельнее просили его изгонять из них чертей. Мы хохотали почти всю дорогу.
По мере приближения нашего к берегам Лены вид страны становился более и более занимательным. Кто не бывал в этой части Сибири, тот едва ли постигнет мыслию великолепие и разнообразие картин, которые здесь, на всяком почти шагу, прельщают взоры путешественника, возбуждая в душе его самые неожиданные и самые приятные ощущения. Все, что Вселенная, по разным своим уделам, вмещает в себе прекрасного, богатого, пленительного, ужасного, дикого, живописного: съеженные хребты гор, веселые бархатные луга, мрачные пропасти, роскошные долины, грозные утесы, озера с блещущею поверхностью, усеянною красивыми островами, леса, холмы, рощи, поля, потоки, величественные реки и шумные водопады — все собрано здесь в невероятном изобилии, набросано со вкусом или установлено с непостижимым искусством. Кажется, будто природа с особенным тщанием отделала эту страну для человека, не забыв в ней ничего, что только может служить к его удобству, счастию, удовольствию; и, в ожидании прибытия хозяина, сохраняет ее во всей свежести, во всем лоске нового изделия. Это замечание неоднократно представлялось нашему уму, и мы почти не хотели верить, чтоб, употребив столько старания, истощив столько сокровищ на устройство и украшение этого участка планеты, та же природа добровольно преградила вход в него любимому своему питомцу жестоким и негостеприимным климатом. Но Шпурцманн, как личный приятель природы, получающий от короля ганноверского деньги на поддержание связей своих с нею, извинял ее в этом случае, утверждая положительно, что она была принуждена к тому внешнею силою, одним из великих и внезапных переворотов, превративших прежние теплые края, где росли пальмы и бананы, где жили мамонты, слоны, мастодонты, в холодные страны, заваленные вечным льдом и снегом, в которых теперь ползают белые медведи и с трудом прозябают сосна и береза. В доказательство того, что северная часть Сибири была некогда жаркою полосою, он приводил кости и целые остовы животных, принадлежащих южным климатам, разбросанные во множестве по ее поверхности или вместе с деревьями и плодами теплых стран света погребенные в верхних слоях тучной ее почвы. Доктор был нарочно отправлен Геттингенским университетом для собирания этих костей и с восторгом показывал на слоновый зуб или винную ягоду, превращенные в камень, которые продал ему один якут близ берегов Алдана. Он не сомневался, что до этого переворота, которым мог быть всеобщий потоп или один из частных потопов, не упомянутых даже в св. Писании, в окрестностях Лены вместо якутов и тунгусов обитали какие-нибудь предпотопные индийцы или итальянцы, которые ездили на этих окаменелых слонах и кушали эти окаменелые винные ягоды.
Ученые мечтания нашего товарища сначала возбуждали во мне улыбку; но теории прилипчивы, как гнилая горячка, и таково действие остроумных или благовидных учений на слабый ум человеческий, что те именно головы, которые сперва хвастают недоверчивостью, мало-помалу напитавшись летучим их началом, делаются отчаянными их последователями и готовы защищать их с мусульманским фанатизмом. Я еще спорил и улыбался, как вдруг почувствовал, что окаянный немец, среди дружеского спора, привил мне свою теорию; что она вместе с кровью расходится по всему моему телу и скользит по всем жилам; что жар ее бьет мне в голову; что я болен теориею. На другой день я уже был в бреду: мне беспрестанно грезились великие перевороты земного шара и сравнительная анатомия, с мамонтовыми челюстями, мастодонтовыми клыками, мегалосаурами, плезиосаурами, мегалотерионами, первобытными, вторичными и третичными почвами. Я горел жаждою излагать всем и каждому чудеса сравнительной анатомии. Быв нечаянно застигнут в степи припадком теории, за недостатком других слушателей, я объяснял бурятам, что они, скоты, не знают и не понимают того, что сначала на земле водились только устрицы и лопушник, которые были истреблены потопом, после которого жили на ней гидры, драконы и черепахи и росли огромные деревья, за которыми опять последовал потоп, от которого произошли мамонты и другие колоссальные животные, которых уничтожил новый потоп; и что теперь они, буряты, суть прямые потомки этих колоссальных животных. Потопы считал я уже такою безделицею — в одном Париже было их четыре! — такою, говорю, безделицею, что для удобнейшего объяснения нашей теории тетушке, или, попросту, в честь великому Кювье, казалось, я сам был бы в состоянии, при маленьком пособии со стороны природы, одним стаканом пуншу произвесть всеобщий потоп в Торопецком уезде.
Наводняя таким образом обширные земли, искореняя целые органические природы, чтоб на их месте водворить другие, переставляя горы и моря на земном шаре, как шашки на шахматной доске, утомленные спорами, соображениями и походом, прибыли мы на Берендинскую станцию, где светлая Лена, царица сибирских рек, явилась взорам нашим во всем своем величии. Мы приветствовали ее громогласным — ура! Доктор Шпурцманн снял с шапки своего ястреба, поставил в два ряда на земле все свои чучелы и окаменелости, повесил барометры на дереве и, улегшись на разостланном плаще, объявил решительно, что верхом не поедет более ни одного шагу. Я тоже чувствовал усталость от верховой езды и желал несколько отдохнуть в этом месте. Прочие наши товарищи охотно согласились со мною. Один только достопочтенный наш предводитель обербергпробирмейстер 7-го класса, Иван Антонович Страбинских, следовавший в Якутск по делам службы, негодовал на нашу леность и понуждал нас к отъезду. Он не верил ни сравнительной анатомии, ни нашему изнеможению и все это называл пустою теориею. В целой Сибири не видал я ума холоднее: доказанной истины для него было недовольно; он еще желал знать, которой она пробы. Его сердце, составленное из негорючих ископаемых веществ, было совершенно непреступно воспламенению. И когда доктор клялся, что натер себе на седле оконечность позвоночной кости, он и это причислял к разряду пустых теорий, ни к чему не ведущих в практике и по службе, и хотел наперед удостовериться в истине его показания своей пробирною иглою. Иван Антонович Страбинских был поистине человек ужасный!
После долгих переговоров мы единогласно определили оставить лошадей и следовать в Якутск водою. Иван Антонович, как знающий местные средства, принял на себя приискать для нас барку, и 6-го июня пустились мы в путь по течению Лены. Берега этой прекрасной, благородной реки, одной из огромнейших и безопаснейших в мире, обставлены великолепными утесами и убраны беспрерывною цепью богатых и прелестных видов. Во многих местах утесы возвышаются отвесно и представляют взорам обманчивое подобие разрушенных башен, замков, храмов, чертогов. Очарование, производимое подобным зрелищем, еще более укрепило во мне понятия, почерпнутые из рассуждений доктора, о прежней теплоте климата и цветущем некогда состоянии этой чудесной страны. Предаваясь влечению утешительной мечты, я видел в Лене древний сибирский Нил и в храмообразных ее утесах развалины предпотопной роскоши и образованности народов, населявших его берега. И всяк, кто только одарен чувством, взглянув на эту волшебную картину, увидел бы в ней то же. После каждого наблюдения мы с доктором восклицали, восторженные: «Быть не может, чтоб эта земля с самого начала всегда была Сибирью!» — на что Иван Антонович всякий раз возражал хладнокровно, что с тех пор, как он служит в офицерском чине, здесь никогда ничего, кроме Сибири, не бывало.
Но кстати о Ниле. Я долго путешествовал по Египту и, быв в Париже, имел честь принадлежать к числу усерднейших учеников Шампольона-Младшего, прославившегося открытием ключа к иероглифам. В короткое время я сделал удивительные успехи в чтении этих таинственных письмен; свободно читал надписи на обелисках и пирамидах, объяснял мумии, переводил папирусы, сочинял иероглифические каймы для салфеток, иероглифами писал чувствительные записки к француженкам и сам даже открыл половину одной египетской, дотоле неизвестной буквы, за что покойный Шампольон обещал доставить мне бессмертие, упомянув обо мне в выноске к своему сочинению. Правда, что г. Гульянов оспаривал основательность нашей системы и предлагал другой, им самим придуманный способ чтения иероглифов, по которому смысл данного текста выходит совершенно противный тому, какой получается, читая его по Шампольону; но это не должно никого приводить в сомнение, ибо спор, заведенный почтенным членом Российской Академии с великим французским египтологом, я могу решить одним словом: метода, предначертанная Шампольоном, так умна и замысловата, что, ежели египетские жрецы в самом деле были так мудры, какими изображают их древние, они не могли и не должны были читать своих иероглифов иначе, как по нашей методе; изобретенная же г. Гульяновым иероглифическая азбука так нехитра, что если где и когда-либо была она в употреблении, то разве у египетских дьячков и пономарей, с которыми мы не хотим иметь и дела.
В проезд наш из Иркутска до Берендинской станции я неоднократно излагал Шпурцманну иероглифическую систему Шампольона-Младшего; но верхом очень неловко говорить об иероглифах, и упрямый доктор никак не хотел верить в наши открытия, которые называл он филологическим мечтательством. Как теперь находились мы на барке, где удобно можно было чертить углем на досках всякие фигуры, я воспользовался этим случаем, чтоб убедить его в точности моих познаний. Сначала мой доктор усматривал во всем противоречия и недостатки; но по мере развития остроумных правил, приспособленных моим наставником к чтению неизвестных письмен почти неизвестного языка, недоверчивость его превращалась в восхищение, и он испытал над собою то же волшебное действие вновь постигаемой теории, какое недавно произвели во мне его сравнительная анатомия и четыре парижские потопа. Я растолковал ему, что, по нашей системе, всякий иероглиф есть или буква, или метафорическая фигура, изображающая известное понятие, или вместе буква и фигура, или ни буква, ни фигура, а только произвольное украшение почерка. Итак, нет ничего легче, как читать иероглифы: где не выходит смысла по буквам, там должно толковать их метафорически; если нельзя подобрать метафоры, то позволяется совсем пропустить иероглиф и перейти к следующему, понятнейшему. Шпурцманн, которому и в голову никогда не приходило, чтобы таким образом можно было дознаваться тайн глубочайшей древности, почти не находил слов для выражения своего восторга. Он взял все, какие у меня были, брошюры разных ученых об этом предмете и сел читать их со вниманием. Прочитавши, он уже совершенно был убежден в основательности сообщенной мною теории и дал мне слово, что с будущей недели он начнет учиться чудесному искусству читать иероглифы; по возвращении же в Петербург пойдет прямо к Египетскому мосту, виденному им на Фонтанке, без сомнения, неправильно называемому извозчиками Бердовым и гораздо древнейшему известного К. И. Берда, и, не полагаясь на чужие толки, будет сам лично разбирать находящиеся на нем иероглифические надписи, чтоб узнать с достоверностью, в честь какого крокодила и за сколько столетий до Р. X. построен этот любопытный мост.
Наконец увидели мы перед собою обширные луга, расстилающиеся на правом берегу Лены, на которых построен Якутск. Июня 10-го прибыли мы в этот небольшой, но весьма красивый город, изящным вкусом многих деревянных строений напоминающий царскосельские улицы, и остановились по разным домам, к хозяевам которых имели мы рекомендательные письма из Иркутска. Осмотрев местные достопримечательности и отобедав поочередно у всех якутских хлебосолов, у которых нашли мы сердце гораздо лучше их «красного ротвейну», всякий из нас начал думать об отъезде в свою сторону. Я ехал из Каира в Торопец и, признаюсь, сам не знал, каким образом и зачем забрался в Якутск; но как я находился в Якутске, то, по мнению опытных людей, ближайший путь в Торопец был — возвратиться в Иркутск и, уже не связываясь более ни с какими натуралистами и не провожая приятелей, следовать через Тобольск и Казань на запад, а не на восток. Доктор Шпурцманн ехал без определенной цели — туда, где, как ему скажут, есть много костей. Иван Антонович Страбинских отправлялся к устью Лены, имев поручение от начальства обозреть его в отношениях минералогическом и горного промысла. Мой натуралист тотчас возымел мысль обратить поездку обербергпробирмейстера 7-го класса на пользу сравнительной анатомии и вызвался сопутствовать ему под 70-й градус северной широты, где еще надеялся он найти средство проникнуть и далее, до Фадеевского Острова и даже до Костяного пролива.
Утром курил я сигарку в своей комнате, наблюдая с ученым вниманием, как табачный дым рисуется в сибирском воздухе, когда Шпурцманн вбежал ко мне с известием, что завтра отправляется он с Иваном Антоновичем в дальнейший путь на север. Он был вне себя от радости и усердно приглашал меня ехать с ним туда, представляя выгоды этого путешествия в самом блистательном свете — занимательность наших ученых бесед — случай обозреть величественную Лену во всем ее течении и видеть ее устье, доселе не посещенное ни одним филологом, ни натуралистом — удовольствие плавать по Северному океану, среди ледяных гор и белых медведей, покойно спящих на волнуемых бурею льдинах — счастье побывать за 70-м градусом широты, в Новой Сибири и Костяном проливе, где найдем пропасть прекрасных костей разных предпотопных животных — наконец, приятность совокупить вместе наши разнородные познания, чтоб сделать какое-нибудь важное для науки открытие, которое прославило б нас навсегда в Европе, Азии и Америке. Чтоб подстрекнуть мое самолюбие, тонкий немец обещал доставить мне лестную известность во всех зоологических собраниях и кабинетах ископаемых редкостей, ибо, если в огромном числе разбросанных в тех странах островов удастся ему открыть какое-нибудь неизвестное в ученом свете животное, то, в память нашей дружбы, он даст этому животному мою почтеннейшую фамилию, назвав его мегало-брамбеусотерион, велико-зверем-Брамбеусом или как мне самому будет угодно, чтоб ловче передать мое имя отдаленным векам, бросив его вместе с этими костями голодному потомству. Хотя, сказать правду, и это весьма хороший путь к бессмертию, и многие не хуже меня достигли им громкой знаменитости, однако ж к принятию его предложения я скорее убедился бы следующим обстоятельством, чем надеждою быть дружески произведенным в предпотопные скоты. Доктор напомнил мне, что вне устья Лены находится известная пещера, которую, в числе прочих, Паллас и Гмелин старались описать по собранным от русских промышленников известиям, весьма сожалея, что им самим не случилось видеть ее собственными глазами. Наши рыбаки называют ее «Писанною Комнатою», имя, из которого Паллас сделал свой Pisanoi Komnt и которое Рейнеггс перевел по-немецки das geschriebene Zimmer. Гмелин предлагал даже снарядить особую экспедицию для открытия и описания этой пещеры. Впрочем, о существовании ее было уже известно в средних веках. Арабские географы, слышавшие об ней от харасских купцов, именуют ее Гар эль-китабе, то есть «Пещерою письмен», а остров, на котором она находится, Ард эль-гар, или «Землею пещеры». Китайская Всеобщая География, приводимая ученым Клапротом, повествует об ней следующее: «Недалеко от устья реки Ли-но есть на высокой горе пещера с надписью на неизвестном языке, относимою к веку императора Яо. Мын-дзы полагает, что нельзя прочитать ее иначе, как при помощи травы ши, растущей на могиле Конфуция». Плано Карпини, путешествовавший в Сибири в XIII столетии, также упоминает о любопытной пещере, лежащей у последних пределов севера, in ultimo septentrioni, в окрестностях которой живут, по его словам, люди, имеющие только по одной ноге и одной руке: они ходить не могут и, когда хотят прогуляться, вертятся колесом, упираясь в землю попеременно ногою и рукою. О самой пещере суеверный посол папы присовокупляет только, что в ней находятся надписи на языке, которым говорили в раю.
Все эти сведения мне, как ученому путешественнику, кажется, давно были известны; но оно не мешало, чтобы доктор повторил их мне с надлежащею подробностью, для воспламенения моей ревности к подвигам на пользу науки. Я призадумался. В самом деле, стоило только отыскать эту прославленную пещеру, видеть ее, сделать список с надписи и привезти его в Европу, чтоб попасть в великие люди. Приятный трепет тщеславия пробежал по моему сердцу. Ехать ли мне или нет?.. Оно немножко в сторону от пути в Торопец!.. Но как оставить приятеля?.. Притом Шпурцманн не способен к подобным открытиям: он в состоянии не приметить надписи и скорее все испортит, чем сделает что-нибудь порядочное. Я — это другое дело!.. Я создан для снимания надписей; я видел их столько в разных странах света!
— Так и быть, любезный доктор! — вскричал я, обнимая предприимчивого натуралиста. — Еду провожать тебя в Костяной пролив.
На другой день поутру (15 июня) мы уже были на лодке и после обеда снялись с попутным ветром. Плавание наше по Лене продолжалось с лишком две недели, потому что Иван Антонович, который теперь совершенно располагал нами, принужден был часто останавливаться для осмотра гор, примыкающих во многих местах к самому руслу реки. Доктор прилежно сопровождал его во всех его официальных вылазках на берег; я оставался на лодке и курил сигарки. В продолжение этого путешествия имели мы случай узнать покороче нашего товарища и хозяина: он был не только человек добрый, честный, услужливый, но и весьма ученый по своей части, чего прежде, сквозь казенную его оболочку, мы вовсе не приметили. Мы полюбили его от всего сердца. Жаль только, что он терпеть не мог теорий и хотел пробовать все на своем оселке.
Время было ясное и жаркое. Лена и ее берега долго еще не переставали восхищать нас своею красотою: это настоящая панорама, составленная со вкусом из отличнейших видов вселенной. По мере удаления от Якутска деревья становятся реже и мельче; но за этот недостаток глаза с избытком вознаграждаются постепенно возрастающим величием безжизненной природы. Под 68-м градусом широты река уже уподобляется бесконечно длинному озеру, и смежные горы принимают грозную альпийскую наружность.
Наконец вступили мы в пустынное царство Севера. Зелени почти не видно. Гранит, вода и небо занимают все пространство. Природа кажется разоренною, взрытою, разграбленною недавно удалившимся врагом ее. Это поле сражения между планетою и ее атмосферою, в вечной борьбе которых лето составляет только мгновенное перемирие. В непрозрачном тусклом воздухе над полюсом висят растворенные зима и бури, ожидая только удаления солнца, чтоб во мраке, с новым ожесточением, броситься на планету; и планета, скинув свое красивое растительное платье, нагою грудью сбирается встретить неистовые стихии, свирепость которых как будто хочет она устрашить видом острых, черных, исполинских членов и железных ребр своих.
2 июля бросили мы якорь в небольшой бухте, у самого устья Лены, ширина которого простирается на несколько верст. Итак, мы находились в устье этой могущественной реки, под 70-м градусом широты; но ожидания наши были несколько обмануты: вместо пышного, необыкновенного вида мы здесь ничего не видали. Река и море, в своем соединении, представили нам одно плоское, синее, необозримое пространство вод, при котором великолепие берегов совершенно исчезло. Даже Ледовитый океан ничем не обрадовал нас после длинного и скучного путешествия: ни одной плавучей льдины, ни одного медведя!.. Я был очень недоволен устьем Лены и Ледовитым океаном.
Доктор остановил мое внимание на особенном устройстве этого устья, которое кажется будто усеченным. Берега здесь не ниже тех, какие видели мы за сто и за двести верст вверх по реке; из обоих же углов устья выходит длинная аллея утесистых островов, конец которой теряется из виду на отдаленных водах океана. Нельзя сомневаться, что это продолжение берегов Лены, которая в глубокую древность долженствовала тянуться несравненно далее на север; но один из тех великих переворотов в природе, о которых мы с доктором беспрестанно толковали, по-видимому, сократил ее течение, передав значительную часть русла ее во владение моря. Шпурцманн очень хорошо объяснял весь порядок этого происшествия, но его объяснения нисколько меня не утешали.
— Если б я управлял этим переворотом, я бы перенес устье Лены еще ближе к Якутску, — сказал я.
— И вы бы были таким вандалом, портить такую прекрасную реку! — сказал доктор.
Мы нашли здесь несколько юрт тунгусов, занимающихся рыбною ловлею: они составляли все народонаселение здешнего края. Два большие судна, отправленные одним купцом из Якутска для ловли тюленей, стояли у островка, закрывающего вход в нашу бухту. По разным показаниям мы уже знали с достоверностью, что Писанная Комната находится на так называемом Медвежьем Острове, лежащем между Фадеевским Островом, Новою Сибирью и Костяным проливом. Как Антон Иванович намеревался пробыть здесь около десяти дней, то мы с доктором вступили в переговоры с приказчиком одного судна о перевезении нас на Медвежий Остров. Смелые промышленники в полной мере подтвердили сведения, сообщенные нам в разных местах по Лене, о предмете нашего путешествия, уверяя, что сами не раз бывали на этом острову и в Писанной Комнате. Заключив с ними условие, 4 июля простились мы с любезным нашим хозяином, который душевно сожалел, что должен был расстаться с нами, тогда как и сам он очень желал бы посетить столь любопытную пещеру. Он обещал дожидаться нашего возвращения в устье Лены и, когда мы поднимали паруса, прислал еще сказать нам, что, быть может, увидится он с нами на Медвежьем Острову, ежели мы долго пробудем в пещере и ему нечего здесь будет делать.
Миновав множество мелких островов, мы выплыли в открытое море. Безветрие удержало нас до вечера в виду берегов Сибири. Ночью поднялся довольно сильный северо-западный ветер, и на следующее утро мы уже неслись по Ледовитому океану. Несколько отдельно плавающих льдин служили единственною вывескою грозному его названию. После трехдневного плавания завидели мы вправо низкий остров, именуемый Малым; влево высокие утесы, образующие южный край Фадеевского Острова. Скоро проявились и нагруженные ледяными горами неприступные берега Новой Сибири, за юго-западным углом которой приказчик судна указал нам высокую пирамидальную массу камня со многими уступами. Это был Медвежий Остров.
Мы прибыли туда 8 июля, около полудня, и немедленно отправились на берег. Медвежий Остров состоит из одной, почти круглой, гранитной горы, окруженной водою, и от Новой Сибири отделяется только небольшим проливом. Вершина его господствует над всеми высотами близлежащих островов, возвышаясь над поверхностью моря на 2260 футов, по барометрическому измерению доктора Шпурцманна. Пещера, известная под именем Писанной Комнаты, лежит в верхней его части, почти под самою крышею горы. Один из промышленников проводил нас туда по весьма крутой тропинке, протоптанной, по его мнению, белыми медведями, которые осенью и зимою во множестве посещают этот остров, отчего произошло и его название. Мы не раз принуждены были карабкаться на четвереньках, пока достигли небольшой площадки, где- находится вход в пещеру, заваленный до половины камнями и обломками гранита.
Преодолев с большим трудом все препятствия, очутились мы наконец в знаменитой пещере. Она действительно имеет вид огромной комнаты. Сначала недостаток света не дозволил нам ничего видеть; но когда глаза наши привыкли к полумраку, какое было наше восхищение, какая для меня радость, какое счастье для доктора открыть вместе и черты письмен, и кучу окаменелых костей!.. Шпурцманн бросился на кости как голодная гиена; я засветил карманный фонарик и стал разглядывать стены. Но тут именно и ожидало меня изумление. Я не верил своим взорам и протер глаза платком; я думал, что свет фонаря меня обманывает и три раза снял со свечки.
— Доктор!
— Мм?
— Посмотри сюда, ради бога!
— Не могу, барон. Я занят здесь. Какие богатства!.. Какие сокровища!.. Вот хвост плезиосауров, которого недостает у Геттингенского университета…
— Оставь его и поди скорее ко мне. Я покажу тебе нечто, гораздо любопытнее всех твоих хвостов.
— Раз, два, три, четыре… Четыре ляжки разных предпотопных собак — canis antediluvianus… И все новых, неизвестных пород!.. Вот, барон, избирайте любую: которую породу хотите вы удостоить вашего имени?.. Эту, например, собаку наречем вашею фамилиею; эту моею; этой можно будет дать имя вашей почтеннейшей сестр…
Я не мог выдержать долее, побежал к Шпурцманну и, вытащив его насильно из груды костей, привел за руку к стене. Наведя свет фонаря на письмена, я спросил, узнает ли он их. Шпурцманн посмотрел на стену и на меня в остолбенении.
— Барон!.. это, кажется?..
— Что такое?.. Говорите ваше мнение.
— Да это иероглифы!..
Я бросился целовать доктора…
— Так точно! — вскричал я с сердцем, трепещущим от радости, — это они, это египетские иероглифы! Я не ошибаюсь!.. Я узнал их с первого взгляда; я могу узнать египетские иероглифы везде и во всякое время, как свой собственный почерк.
— Вы также можете и читать их, барон?.. ведь вы ученик Шампольона? — важно присовокупил доктор.
— Я уже разобрал несколько строк.
— Этой надписи?
— Да. Она сочинена на диалекте, немножко различном от настоящего египетского, но довольно понятна и четка. Впрочем, вы знаете, что иероглифы можно читать на всех языках. Угадайте, любезный доктор, о чем в ней говорится?
— Ну, о чем?
— О потопе.
— О потопе!.. — воскликнул доктор, прыгнув в ученом восторге вверх на пол-аршина. — О потопе!! — И, в свою очередь, он кинулся целовать меня, сильно прижимая к груди, как самый редкий хвост плезиосауров. — О потопе!!! Какое открытие!.. Видите, барон: а вы не соглашались ехать сюда со мною в устье Лены, хотели наплевать на Ледовитый океан?.. Видите, сколько еще остается людям сделать важных для науки приобретений. Что вы там смотрите?..
— Читаю надпись. Судя по содержанию некоторых мест, это описание великого переворота в природе.
— Возможно ли?..
— Кажется, будто кто-то, спасшийся от потопа в этой пещере, вздумал описать на стенах ее свои приключения.
— Да это клад!.. Надпись единственная, бесценная!.. Мы, вероятно, узнаем из нее много любопытных вещей о предпотопных нравах и обычаях, о живших в то время великих животных… Как я завидую, барон, вашим обширным познаниям по части египетских древностей!.. Знаете ли, что за одну эту надпись вы будете членом всех наших немецких университетов и корреспондентом всех ученых обществ, подобно египетскому паше?..
— Очень рад, что тогда буду иметь честь именоваться вашим товарищем, любезный доктор. Благодаря вашей предприимчивости, вашему ученому инстинкту, мы с вами сделали истинно великое открытие; но меня приводит в сомнение одно обстоятельство, в котором никак не могу отдать себе отчета.
— Какое именно?
— То, каким непостижимым случаем египетские иероглифы забрались на Медвежий Остров, посреди Ледовитого океана. Не белые ли медведи сочинили эту надпись?.. — спросил я.
— Белые медведи?.. Нет, это невозможно! — отвечал пресерьезно немецкий Gelehrter. — Я хорошо знаю зоологию и могу вас уверить, что белые медведи не в состоянии этого сделать. Но что же тут удивительного?.. Это только новое доказательство, что так называемые египетские иероглифы не суть египетские, а были переданы жрецам того края гораздо древнейшим народом, без сомнения, людьми, уцелевшими от последнего потопа. Итак, иероглифы суть, очевидно, письмена предпотопные, literae antediluvianae, первобытная грамота рода человеческого, и были в общем употреблении у народов, обитавших в теплой и прекрасной стране, теперь частию превращенной в Северную Сибирь, частию поглощенной Ледовитым морем, как это достаточно доказывается и самым устройством устья Лены. Вот почему мы находим египетскую надпись на Медвежьем Острову.
— Ваше замечание, любезный доктор, кажется мне весьма основательным.
— Оно по крайней мере естественно и само собою проистекает из прекрасной, бесподобной теории о четырех потопах, четырех почвах и четырех истребленных органических природах.
— Я совершенно согласен с вами. И мой покойный наставник и друг, Шампольон, потирая руки перед пирамидами, на которых тоже найдены иероглифические надписи, сказал однажды своим спутникам: «Эти здания не принадлежат египтянам: им с лишком 20 000 лет!»
— Видите, видите, барон! — воскликнул обрадованный Шпурцманн. — Я не египтолог, а сказал вам тотчас, что египетские иероглифы существовали еще до последнего потопа. Двадцать тысяч лет?.. Ну а потоп случился недавно!.. Итак, это доказано. Правда, я иногда шутил над иероглифами; но мы в Германии, в наших университетах, очень любим остроумие. В сердце я всегда питал особенное к ним почтение и могу вас уверить, что египетские иероглифы я уважаю наравне с мамонтовыми клыками. Как я сожалею, что, будучи в Париже, не учился иероглифам!..
Объяснив таким образом происхождение надписи и осмотрев с фонарем стены, плотно покрытые сверху донизу иероглифами, нам оставалось только решить, что с нею делать. Срисовать ее всю было невозможно: на это потребовалось бы с лишком двух месяцев, с другой стороны, у нас не было столько бумаги. Как тут быть?.. По зрелом соображении мы положили, возвратясь в Петербург, убедить Академию Наук к приведению в действие Гмелинова проекта, отправлением нарочной ученой экспедиции для снятия надписи в подлиннике сквозь вощеную бумагу, а между тем самим перевесть ее на месте и представить ученому совету в буквальном переводе. Но и это не так-то легко было бы исполнить. Стены имеют восемь аршин высоты, и вверху сходятся неправильным сводом. Надпись, хотя и крупными иероглифами, начинается так высоко, что, стоя на полу, никак нельзя разглядеть верхних строк. Притом строки очень не прямы, сбивчивы, даже перепутаны одни с другими и должны быть разбираемы с большим вниманием, чтоб при чтении и в переводе не перемешать порядка иероглифов и сопряженных с ними понятий. Надобно было непременно наперед построить леса кругом всей пещеры и потом, при свете фонарей или факелов, одному читать и переводить, а другому писать по диктовке.
Рассудив это и измерив пещеру, мы возвратились на судно, где собрали все ненужные доски, бревна, багры и лестницы и приказали перенести в Писанную Комнату. Трудолюбивые русские мужички за небольшую плату охотно и весело исполнили наши наставления. К вечеру материал уже был на горе; но постройка лесов заняла весь следующий день, в течение которого Шпурцманн копался в костях, а я отыскивал начало надписи и порядок, по которому стены следуют одни за другими. На третий день поутру (10-го июля) мы взяли с собою столик, скамейку, чернила и бумагу и, прибыв в пещеру, немедленно приступили к делу.
Я взлез на леса с двумя промышленниками, долженствовавшими держать предо мною фонари; доктор уселся на скамейке за столиком; я закурил сигарку, он понюхал табаку, и мы начали работать. Зная, какой чрезмерной точности требует ученый народ от списывающих древние исторические памятники, мы условились переводить иероглифический текст по точным правилам Шампольоновой методы, от слова до слова, как он есть, без всяких украшений слога, и писать перевод каждой стены особо, не изобретая никакого нового разделения. В этом именно виде ученые мои читатели найдут его и здесь.
Но при первом слове вышел у нас с доктором жаркий спор о заглавии. Питомец запачканной чернилами Германии не хотел и писать без какого-нибудь загадочного или рогатого заглавия. Он предлагал назвать наш труд: Homo diluviitestis — «Человек был свидетелем потопа», потому что это неприметным образом состояло бы в косвенной, тонкой, весьма далекой и весьма остроумной связи с системою Шейхцера, который, нашед в своем погребу кусок окаменелого человека, под этим заглавием написал книгу, доказывая, что этот человек видел из погреба потоп собственными глазами, в опровержение последователей учению Кювье, утверждающих, что до потопа не было на земле ни людей, ни даже погребов. Я предпочитал этому педантству ясное и простое заглавие: «Записки последнего предпотопного человека». Мы потеряли полчаса дорогого времени и ни на что не согласились. Я вышел из терпения и объявил доктору, что оставлю его одного в пещере, если он будет долее спорить со мною о таких пустяках. Шпурцманн образумился.
— Хорошо! — сказал он. — Мы решим заглавие в Европе.
— Хорошо! — сказал я. — Теперь извольте писать.

Стена I

«Подлейший раб солнца, луны и двенадцати звезд, управляющих судьбами, Шабахубосаар сын Бакубарооса, сына Махубелехова, всем читающим это желаем здравия и благополучия.
Цель этого писания есть следующая:
Мучимый голодом, страхом, отчаянием, лишенный всякой надежды на спасение, среди ужасов всеобщей смерти, на этом лоскутке земли, случайно уцелевшем от разрушения, решился я начертать картину страшного происшествия, которого был свидетелем.
Если еще кто-либо, кроме меня, остался в живых на земле; если случай, любопытство или погибель привлечет его или сынов его в эту пещеру; если когда-нибудь сделается она доступною потомкам человека, исторгнутого рукою судьбы из последнего истребления его рода, пусть прочитают они мою историю, пусть постигнут ее содержание и затрепещут.
Никто уже из них не увидит ни отечеств, ни величия, ни пышности их злосчастных предков. Наши прекрасные родины, наши чертоги, памятники и сказания покоятся на дне морском, или под спудом новых огромных гор. Здесь, где теперь простирается это бурное море, покрытое льдинами, еще недавно процветало сильное и богатое государство, блистали яркие крыши бесчисленных городов, среди зелени пальмовых рощ и бамбуковых плантаций…»

* * *

— Видите, барон, как подтверждается все, что я вам доказывал об удивительных исследованиях Кювье?. - воскликнул в этом месте Шпурцманн.
— Вижу, — отвечал я и продолжал диктовать начатое.
«…двигались шумные толпы народа и паслись стада под светлым и благотворным небом. Этот воздух, испещренный гадкими хлопьями снега, замешанный мрачным и тяжелым туманом, еще недавно был напитан благоуханием цветов и звучал пением прелестных птичек, вместо которого слышны только унылое каркание ворон и пронзительный крик бакланов. В том месте, где сегодня, на бушующих волнах, носится эта отдаленная, высокая ледяная гора, беспрестанно увеличиваясь новыми глыбами снега и окаменелой воды, — в том самом месте, в нескольких переездах отсюда, пять недель тому назад возвышался наш великолепный Хухурун, столица могущественной Барабии и краса вселенной, огромностью, роскошью и блеском превосходивший все города, как мамонт превосходит всех животных. И все это исчезло, как сон, как привидение!..
О Барабия! о мое отечество! где ты теперь?.. где мой прекрасный дом?.. моя семья?.. любезная мать, братья, сестры, товарищи и все дорогие сердцу?.. Вы погибли в общем разрушении природы, погребены в пучинах нового океана или плаваете по его поверхности вместе со льдинами, которые трут ваши тела и разламывают ваши кости. Я один остался на свете, но и я скоро последую за вами!..
В горестном отчуждении от всего, что прежде существовало, одни лишь воспоминания еще составляют связь между мною и поглощенным светом. Но достанет ли у меня силы, чтоб возобновить память всего ужасного и смешного, сопровождавшего мучительную его кончину?.. Вода смыла с лица земли последний след глупостей и страданий нашего рода, и я не имею права нарушать тайны, которою сама природа, быть может, для нашей чести, покрыла его существование. Итак, я ограничусь здесь личными моими чувствованиями и приключениями: они принадлежат мне одному, и я, для собственного моего развлечения, опишу их подробно с самого начала постигшего нас бедствия.
В 10-й день второй луны сего, 11 789 года в северовосточной стороне неба появилась небольшая комета. Я тогда находился в Хухуруне. Вечер был бесподобный; несметное множество народа весело и беззаботно гуляло по мраморной набережной Лены, и лучшее общество столицы оживляло ее своим присутствием. Прекрасный пол… прекрасный пол..?»

* * *

— Чем вы затрудняетесь, барон? — прервал Шпурцманн, приподнимая голову. — Переводите, ради бога: это очень любопытно.
— Затрудняюсь тем, — отвечал я, — что не знаю, как назвать разные роды древних женских нарядов, о которых здесь упоминается.
— Нужды нет; называйте их нынешними именами, с присовокуплением общего прилагательного antediluvianus, «предпотопный». Мы в сравнительной анатомии так называем все то, что неизвестно, когда оно существовало. Это очень удобно.
— Хорошо. Итак, пишите.

* * *

«Предпотопный прекрасный пол, в богатых предпотопных клоках, с щегольскими предпотопными шляпками на голове и предпотопными турецкими шалями, искусно накинутыми на плечи, сообщал этому стечению вид столь же пестрый, как и заманчивый».
— Прекрасно! — воскликнул мой доктор, нюхая табак. — И коротко и ясно.

* * *

— Но мне кажется, — примолвил я, — что было бы еще короче не прибавлять слова «предпотопный».
— Конечно! — отвечал он. — Это будет еще короче.
— Не прерывайте же меня теперь, — сказал я, — а то мы никогда не кончим.

* * *

«Лучи заходящего солнца, изливаясь розовыми струями сквозь длинные и высокие колоннады дворцов, украшавших противоположный берег реки, и озаряя волшебным светом желтые и голубые крыши храмов, восхищали праздных зрителей, более занятых своими удовольствиями, чем кометою и даже новостями из армии. Барабия была тогда в войне с двумя сильными державами: к юго-западу (около Шпицбергена и Новой Земли) мы вели кровопролитную войну с Мурзуджаном, повелителем обширного государства, населенного неграми, а на внутреннем море (что ныне Киргизская Степь) наш флот сражался со славою против соединенных сил Пшармахии и Гарры. Наш царь, Мархусахааб, лично предводительствовал войсками против черного властелина, и прибывший накануне гонец привез радостное известие об одержанной нами незабвенной победе.
Я тоже гулял по набережной, но на меня не только комета и победа, но даже и величественная игра лучей солнца не производили впечатления. Я был рассеян и грустен. За час перед тем я был у моей Саяны, прелестнейшей из женщин, живших когда-либо на земном шаре, — у Саяны, с которою долженствовал я скоро соединиться неразрывными узами брака и семейного счастия, — и расстался с нею с сердцем, отравленным подозрениями и ревностью. Я был ревнив до крайности; она была до крайности ветрена. Несколько уже раз случалось мне быть в размолвке с нею и всегда оставаться виноватым; но теперь я имел ясное доказательство ее измены. Теперь я сам видел, как она пожала руку молодому (предпотопному) франту, Саабарабу. „Возможно ли, — думал я, — чтоб столько коварства, вероломства таилось в юной и неопытной девушке, и еще под такою обворожительною оболочкою красоты, невинности, нежности?.. Она так недавно клялась мне, что, кроме меня, никого в свете любить не может; что без меня скучает, чувствует себя несчастною; что мое присутствие для нее благополучие, мое прикосновение — жизнь!..“ Но, может статься, я ошибаюсь: может быть, я не то видел, и она верна мне по-прежнему?.. В самом деле, я не думаю, чтобы она могла любить кого-нибудь другого, особенно такого вертопраха, каков Саабараб… Впрочем, он красавец, знатен и нагл: многие женщины от него без памяти… Да и что значила эта рука в его руке?.. Откуда такая холодность в обращении со мною?.. Она даже не спросила меня, когда мы опять увидимся!.. Я приведу все это в ясность. И если удостоверюсь, что она действительно презирает мою любовь, то клянусь солнцем и луною!..» — Тут мои рассуждения были вдруг остановлены: я упал на мостовую, разбил себе лоб и был оглушен пронзительным визгом придавленного мною человека, который кричал мне в самое ухо: «Ай!.. ай!.. Шабахубосаар!.. сумасшедший!.. что ты делаешь?.. ты меня убил!.. ты меня душишь!.. Господа!.. пособите!..»
Я вскочил на ноги, весь в пыли и изумлении среди громкого смеха прохожих и плоских замечаний моих приятелей, и тогда только приметил, что, обуреваемый страстью, я так быстро мчался по набережной, что затоптал главного хухурунского астронома, горбатого Шимшика, бывшего некогда моим учителем. Шимшик хотел воспользоваться появлением кометы на небе, чтоб на земле обратить общее внимание на себя. Став важно посреди гульбища, он вытянул шею и не сводил тусклых глаз своих с кометы, в том уповании, что гуляющие узнают по его лицу отношения его по должности к этому светилу; но в это время неосторожно был опрокинут мною на мостовую.
Прежде всего я пособил почтенному астроному привстать с земли. Мы уже были окружены толпою ротозеев. Тогда как он чистил и приводил в порядок свою бороду, я поправил на нем платье и подал ему свалившийся с головы его остроконечный колпак, извиняясь перед ним в моей опрометчивости. Но старик был чрезвычайно раздражен моим поступком и обременял меня упреками, что я не умею уважать его седин и глубоких познаний; что он давно предсказал появление этой кометы и что я, опрокинув его во время астрономических его наблюдений, разбил вдребезги прекрасную систему, которую создавал он о течении, свойстве и пользе комет. Я безмолвно выслушал его выговоры, ибо знал, что это громкое негодование имело более предметом дать знать народу, что он астроном и важное лицо в этом случае, чем огорчить и унизить меня перед посторонними. Веселость зрителей, возбужденная его приключением, вдруг превратилась в любопытство, как скоро узнали они, что этот горбатый человек может растолковать им значение появившейся на небе метлы. Они осыпали его вопросами, и он в своих ответах умел сообщить себе столько важности, что многие подумали, будто он в самом деле управляет кометами и может разразить любое светило над головою всякого, кто не станет оказывать должного почтения ему и его науке.
Я знал наклонность нашего мудреца к шарлатанству и при первой возможности утащил его оттуда, хотя он неохотно оставлял поприще своего торжества. Когда мы очутились с глазу на глаз, я сказал ему:
— Любезный Шимшик, вы крепко настращали народ этою кометою.
— Нужды нет! — отвечал он равнодушно. — Это возбуждает в невеждах уважение к наукам и ученым.
— Но вы сами мне говорили…
— Я всегда говорил вам, что придет комета. Я предсказывал это лет двадцать тому назад.
— Но вы говорили также, что комет нечего бояться; что эти светила не имеют никакой связи ни с Землею, ни с судьбами ее жителей.
— Да, я говорил это; но теперь я сочиняю другую, совсем новую систему мира, в которой хочу дать кометам занятие несколько важнее прежнего. Я имею убедительные к тому причины, которые объясню тебе после. Но ты, любезный Шабахубосаар! ты рыскаешь по гульбищам, как шальной палеотерион. Ты чуть не задавил твоего старого учителя, внезапно обрушившись на него всем телом. Я уже думал, что комета упала с неба прямо на меня.
— Простите, почтенный Шимшик, я был рассеян, почти не свой…
— Я знаю причину твоей рассеянности. Ты все еще возишься с своею Саяною. Верно, она тебе изменила?
— Отнюдь не то. Я люблю ее, обожаю; она достойна моей любви, хотя, кажется, немножко… ветрена.
— Ведь я тебе предсказывал это восемь месяцев тому назад? Ты не хотел верить!
— Она… она кокетка.
— Я предсказал это, когда она еще была малюткою. Мои предсказания всегда сбываются. И эта комета…
— Я признаюсь вам, что я в отчаянии…
— Понапрасну, друг мой Шабахубосаар! Что же тут необыкновенного?.. Все наши женщины ужасные кокетки.
— Постойте, барон, одно слово! — вскричал опять мой приятель Шпурцманн. — Я думаю, вы не так переводите.
— С чего же вы это взяли? — возразил я.
— Вы уже во второй раз упоминаете о кокетках, — сказал он. — Я не думаю, чтоб кокетки были известны еще до потопа… Тогда водились мамонты, мегалосауры, плезиосауры, палеотерионы и разные драконы и гидры; но кокетки — это произведения новейших времен.
— Извините, любезный доктор, — отвечал я Шпурцманну. — Вот иероглиф, лисица без сердца: это, по грамматике Шампольона-Младшего, должно означать кокетку. Я, кажется, знаю язык иероглифический и перевожу грамматически.
— Может статься! — примолвил он. — Однако ж ни Кювье, ни Шейхцер, ни Гом, ни Букланд, ни Броньяр, ни Гумбольт не говорят ни слова об окаменелых кокетках, и остова древней кокетки нет ни в парижском Музеуме, ни в петербургской Кунсткамере.
— Это уж не мое дело! — сказал я. — Я перевожу так, как здесь написано. Извольте писать.
«Все наши женщины ужасные кокетки…»
— Постойте, барон! — прервал еще раз доктор. — Воля ваша, а здесь необходимо к слову «женщины» прибавить предпотопные или ископаемые. Боюсь, что нынешние дамы станут обижаться нашим переводом, и сама цензура не пропустит этого места, когда мы захотим его напечатать. Позвольте поставить это пояснение в скобках.
— Хорошо, хорошо! — отвечал я. — Пишите как вам угодно, только мне не мешайте.
— Уж более не скажу ни слова.
— Помните же, что это говорит астроном своему воспитаннику, Шабахубосаару.
«Все наши (предпотопные или ископаемые) женщины ужасные кокетки. Это естественное следствие той неограниченной свободы, которою они у нас пользуются. Многие наши мудрецы утверждают, что без этого наши общества никогда не достигли бы той степени образованности и просвещения, на которой они теперь находятся; но я никак не согласен с их мнением. Просвещенным можно сделаться и заперши свою жену замком в спальне — даже еще скорее; а что касается до высокой образованности, то спрашиваю: что такое называем мы этим именем? — утонченный разврат, и только! — разврат, приведенный в систему, подчиненный известным правилам, председательские кресла которого уступили мы женщинам. Зато они уж управляют им совершенно в свою пользу, распространяя свою власть и стесняя наши права всякий день более и более. Могущество их над обществом дошло в наше время до своей высочайшей точки: они завладели всем, нравами, разговорами, делами, и нас не хотят более иметь своими мужьями, а только любовниками и невольниками. При таком порядке вещей общества неминуемо должны погибнуть».
— Вы, почтенный астроном, принадлежите, как вижу, к партии супружеского абсолютизма.
— Я принадлежу к партии людей благонамеренных и не люблю революций в спальнях, какие теперь происходят во многих государствах. Прежде этого не было. Пагубное учение о допущении женщин к участию в делах, о верховной их власти над обществом появилось только в наше время, и они, при помощи молодых повес, совершенно нас поработили. У нас, в Барабии, это еще хуже, чем в других местах. Наконец и правительства убедились, что с подобными началами общества существовать не могут, и повсюду принимаются меры к прекращению этих нравственных бунтов. Посмотрите, какие благоразумные меры приняты в Гарре, Шандарухии и Хаахабуре для обуздания гидры женского своенравия! Говорят, что в Бамбурии власть мужа уже совершенно восстановлена, хотя в наших гостиных утверждают, что в тамошних супружествах еще происходят смятения и драки. Но и мы приближаемся к важному общественному перелому: надеюсь, что владычество юбок скоро кончится в нашей святой Барабии. Знаешь ли, Шабахубосаар, настоящую цель нашего похода против негров Шахшух (Новой Земли)?
— Нет, не знаю.
— Так я тебе скажу. Это большая тайна; но я узнал ее через моего приятеля, великого жреца Солнца, который давно уговаривает царя принять действительные меры к ограничению чрезмерной свободы женского пола. Мы предприняли эту войну единственно для этой цели. Все обдумано, предусмотрено как нельзя лучше. Мы надеемся поработить полмиллиона арапов и составить из них грозную армию евнухов. Они будут приведены сюда в виде военнопленных и распределены по домам, под предлогом квартиры, по одному человеку на всякое супружество. При помощи их, в назначенный день, мы схватим наших жен, запрем их в спальнях и приставим к дверям надежных стражей. Тогда и я с великим жрецом, хоть старики, имеем в виду жениться на молодых девушках и будем вкушать настоящее супружеское счастие. Но заклинаю тебя, не говори о том никому в свете, ибо испортишь все дело. Ежели мы этого не сделаем, то — увидишь! — не только с нами, но и со всем родом человеческим, и с целою нашею планетою может случиться из-за женщин величайшее бедствие!..
— Вы шутите, любезный Шимшик?
— Не шучу, братец. Я убежден в этом: женщины нас погубят. Но мы предупредим несчастие: скоро будет конец их самовластию над нравами. Советую и тебе, Шабахубосаар, отложить свою женитьбу до благополучного окончания войны с неграми.
Я смеялся до слез, слушая рассуждения главного астронома, и для большей потехи нарочно подстрекал его возражениями. Как ни странны были его мнения, как ни забавны сведения, сообщенные ему по секрету, но они, по несчастию, были не без основания. С некоторого времени все почти народы были поражены предчувствием какого-то ужасного бедствия; на земле провозглашались самые мрачные пророчества. Род человеческий, казалось, предвидел ожидающее его наказание за повсеместный разврат нравов; и как сильнейшие всегда сваливают вину на слабых, то все зло было, естественно, приписано людьми женскому их полу. Повсюду принимались меры против неограниченной свободы женщин, хотя мужчины не везде оставались победителями. Это было время гонения на юбки: все супружества в разбранке; в обществах господствовал хаос.
Шимшик расстался со мною очень поздно. Его причуды несколько рассеяли мою грусть. Как я был сердит на Саяну, то озлобление старого астронома против прекрасного пола отчасти заразило и мое сердце, и, ложась спать, я даже сотворил молитву к Луне об успехе нашего оружия против негров.
На другой день я застал город в тревоге. Все толковали о комете, Шимшике, его колпаке и его предсказаниях. Итак, маленькое небесное тело и маленький неуклюжий педант, о которых прежде никто и не думал, теперь сделались предметом общего внимания! И все это потому, что я этого педанта сшиб с ног на мостовой!!. О люди! о умы!..
Я побежал к своей любезной с твердым намерением в душе наказать ее за вчерашнюю ветреность самым холодным с нею обращением. Сначала мы даже не смотрели друг на друга. Я завел разговор о комете. Она обнаружила нетерпение. Я стал рассказывать о моем приключении с Шимшиком и продолжал казаться равнодушным. Она начала сердиться. Я показал вид, будто этого не примечаю. Она бросилась мне на шею и сказала, что меня обожает. Ах, коварная!.. Но таковы были все наши (ископаемые) женщины: слава Солнцу и Луне, что они потонули!..
Я был обезоружен и даже сам просил прощения. Наступили объяснения, слезы, клятвы; оказалось, что вчера я не то видел; что у меня должен быть странный порок в глазах; и полная амнистия за прошедшее была объявлена с обеих сторон. Я был в восторге и решился принудить ее родителей и мою мать к скорейшему окончанию дела, тем более что женитьба, во всяком случае, почиталась у нас (т. е. до потопа) вернейшим средством к прекращению любовных терзаний.
Хотя брак мой с прекрасною Саяной давно уже был условлен нашими родителями, но приведение его в действие с некоторого времени встречало разные препятствия. Отец моей любезной занимал при дворе значительное место: он был отчаянный церемониймейстер и гордился тем, что ни один из царедворцев не умел поклониться ниже его. Он непременно требовал, чтоб я наперед как-нибудь втерся в дворцовую переднюю и подвергнул себя испытанию, отвесив в его присутствии поклон хоть наместнику государства, когда тот будет проходить с бумагами: опытный церемониймейстер хотел заключить, по углу наклонения моей спины к полу передней при первом моем поклоне, далеко ли пойдет зять его на поприще почестей. С другой стороны, моя мать была весьма недовольна будущею моею тещею: последняя считала себя не только знаменитее родом, но и моложе ее, тогда как матушка знала с достоверностью, что моя теща была старее ее шестьюдесятью годами: ей тогда было только двести пятьдесят пять лет, а той уже за триста!.. Они часто отпускали друг на друга презлые остроты, хотя в обществах казались душевными приятельницами. Матушка не советовала мне спешить с свадьбою под предлогом, что, по дошедшим до нее сведениям, дела родителей Саяны находились в большом расстройстве. Мать моей невесты желала выдать ее за меня замуж, но более была занята собственными своими удовольствиями, чем судьбою дочери. Но главною преградою к скорому совершению брака был мой дядя, Шашабаах. Он строил себе великолепный дом, с несколькими сотнями огромных колонн, и, по своему богатству, был чрезвычайно уважаем как отцом, так и матерью Саяны. Любя меня как родного сына, он объявил, что никто, кроме его, не имеет права пекшись о моем домашнем счастии, и решил своею властью, что нельзя и думать о моей свадьбе, пока не отделает он своей большой залы и не развесит своих картин, ибо теперь у него негде дать бал на такой торжественный случай. Судя по упрямству дяди Шашабааха и по раболепному благоговению наших родных перед его причудами, это препятствие более всех прочих казалось непреодолимым. Я не знал, что делать. Я был влюблен и ревнив. Саяна меня обожала; но, пока дядя развесил бы свои картины, самая добродетельная любовница успела бы раз десять изменить своему другу. Положение мое было самое затруднительное: я признал необходимым выйти из него во что бы то ни стало.
Я побежал к матушке, чтоб понудить ее к решению моей судьбы, и поссорился с нею ужасно. Потом пошел к отцу Саяны: тот вместо ответа прочитал мне сочиненную им программу церемониала для приближающегося при дворе праздника и отослал меня к своей жене. Будущая моя теща, быв накануне оставлена своим любовником, встретила меня грозною выходкою против нашего пола, доказывая, что все мужчины негодяи и не стоят того, чтобы женщины их любили. Я обратился к дяде Шашабааху, но и тут не мог добиться толку: он заставил меня целый день укладывать с ним антики в новой великолепной его библиотеке; на все мои отзывы о Саяне, о любви, о необходимости положить конец моим мучениям отвечал длинными рассуждениями об искусстве обжигать горшки у древних и прогнал меня от себя палкою, когда я, потеряв терпение и присутствие духа, уронил из рук на землю и разбил в куски большой фаянсовый горшок особенного вида, древность которого, по его догадкам, восходила до двести пятнадцатого года от сотворения света. Я плакал, проклинал холодный эгоизм стариков, не постигающих пылкости юного сердца, но не унывал. После многократных просьб, отсрочек, споров и огорчений наконец успел я довести родных до согласия; но когда они сбирались объявить нам его в торжественном заседании за званым обедом, я вдруг рассорился с Саяною за то, что она слишком сладко улыбалась одному молодому человеку. Все рушилось; я опять был повергнут в отчаяние.
Я поклялся никогда не возвращаться к коварной и целых трое суток свято сдержал свой обет. Чтоб никто не мешал мне сердиться, я ходил гулять в местах уединенных, где не было ни живой души, где даже не было изменниц. Однажды ночь застигла меня в такой прогулке. Нет сомнения, что размолвка с любезною есть удобнейшее время для астрономических наблюдений, и самая астрономия была, как известно, изобретена в IV веке от сотворения света одним великим мудрецом, подравшимся ввечеру с женою и прогнанным ею из спальни. С досады я стал считать звезды на небе и увидел, что комета, которую, хлопоча о своей женитьбе, совсем выпустил из виду, с тех пор необыкновенно увеличилась в своем объеме. Голова ее уже не уступала величиною луне, а хвост бледно-желтого цвета, разбитый на две полосы, закрывал собою огромную часть небесного свода. Я удивился, каким образом такая перемена в наружном ее виде ускользнула от моего ведома и внимания. Пораженный странностью зрелища и наскучив одиночеством, я пошел к приятелю Шимшику потолковать об этом. Его не было дома; но мне сказали, что он на обсерватории, и я побежал туда. Астроном был в одной рубахе, без колпака и без чулок, и стоял, прикованный правым глазом к астролябии, завязав левый свой глаз скинутым с себя от жары исподним платьем. Он подал мне знак рукою, чтоб я не прерывал его занятия. Я простоял подле него несколько минут в безмолвии.
— Чем вы так заняты? — спросил я, когда он кончил свое дело и выпрямился передо мною, держась руками за спину.
— Я сделал наблюдения над хвостом кометы, — отвечал он с важностью. — Знаете ли вы его величину?
— Буду знать, когда вы мне скажете.
— Она простирается на 45 миллионов миль: это более чем дважды расстояние Земли от Солнца.
— Но объясните мне, почтеннейший Шимшик, как это сделалось, что он так скоро увеличился. Помните ли, как он казался малым в тот вечер, когда я опрокинул вас на набережной?
— Где же вы бывали, что не знаете, как и когда он увеличился? Вы все заняты своею вздорною любовию и не видите, не слышите того, что происходит вокруг вас. Полно, любезнейший!.. при таком ослеплении вы и того не приметите, как ваша любезная поставит вам на лбу комету с двумя хвостами длиннее этих.
— Оставьте ее в покое, г. астроном. Лучше будем говорить о том, что у нас перед глазами.
— С удовольствием. Вот, изволите видеть: тогда как вы не сводили глаз с розового личика Саяны, эта комета совсем переменила свой вид. Прежде она казалась маленькою, бледно-голубого цвета; теперь, по мере приближения к Солнцу, со дня на день представляется значительнее и сделалась желтою с темными пятнами. Я измерил ее ядро и атмосферу: первое, по-видимому, довольно плотное, имеет в поперечнике только 189 миль; но ее атмосфера простирается на 7000 миль и образует из нее тело втрое больше Земли. Она движется очень быстро, пролетая в час с лишком 50 000 миль. Судя по этому и по ее направлению, недели через три она будет находиться только в 200 000 милях от Земли. Но все эти подробности давно известны из моего последнего сочинения.
— Я в первый раз об них слышу, — сказал я.
— И не удивительно! — воскликнул мудрец. — Куда вам и думать о телах небесных, завязши по шею в таком белом земном тельце! Когда я был молод, я тоже охотнее волочился за красотками, чем за хвостом кометы. Но вы, верно, и того не знаете, что постепенное увеличение этой кометы поразило здешних жителей ужасным страхом?..
— Я не боюсь комет и на чужой страх не обращал внимания.
— Что царский астроном, Бурубух, мой соперник и враг, для успокоения встревоженных умов издал преглупое сочинение, на которое я буду отвечать?..
— Все это для меня новость.
— Да!.. он издал сочинение, которое удовлетворило многих, особенно таких дураков и трусов, как он сам. Но я обнаружу его невежество; я докажу ему, что он, просиживая по целым утрам в царской кухне, в состоянии понимать только теорию обращения жаркого на своей оси, а не обращение небесных светил. Он утверждает, что эта комета, хотя и подойдет довольно близко к Земле, но не причинит ей никакого вреда; что, вступив в круг действия притягательной ее силы, если ее хорошенько попросят, она может сделаться ее спутником, и мы будем иметь две луны вместо одной: не то она пролетит мимо и опять исчезнет; что, наконец, нет причины опасаться столкновения ее с земным шаром, ни того, чтоб она разбила его вдребезги, как старый горшок, потому что она жидка, как кисель, состоит из грязи и паров, и прочая, и прочая. Можете ли вы представить себе подобные глупости?..
— Но вы сами прежде были того мнения, и, когда я учился у вас астрономии…
— Конечно!.. Прежде оно в самом деле так было, и мой соперник так думает об этом по сю пору; но теперь я переменил свой образ мыслей. Я же не могу быть согласным в мнениях с таким невеждою, как Бурубух? Вы сами понимаете, что это было бы слишком для меня унизительно. Поэтому я сочиняю новую теорию мироздания и при помощи Солнца и Луны употреблю ее для уничтожения его. По моей теории, кометы играли важную роль в образовании солнц и планет. Знаете ли, любезный Шабахубосаар, что было время, когда кометы валились на землю, как гнилые яблоки с яблони?
— В то время, я думаю, опасно было даже ходить по улицам, — сказал я с улыбкою. — Я ни за что не согласился бы жить в таком веке, когда, вынимая носовой платок из кармана, вдруг можно было выронить из него на мостовую комету, упавшую туда с неба.
— Вы шутите! — возразил астроном. — Однако ж это правда. И доказательство тому, что кометы не раз падали на землю, имеете вы в этих высоких хребтах гор, грозно торчащих на шару нашей планеты и загромождающих ее поверхность. Все это обрушившиеся кометы, тела, прилипшие к Земле, помятые и переломленные в своем падении. Довольно взглянуть на устройство каменных гор, на беспорядок их слоев, чтоб убедиться в этой истине. Иначе поверхность нашей планеты была бы совершенно гладка: нельзя даже предположить, чтоб природа, образуя какой-нибудь шар, первоначально не произвела его совсем круглым и ровным и нарочно портила свое дело выпуклостями, шероховатостями…
— Поэтому, любезный мой Шимшик, — воскликнул я, смеясь громко, — и ваша голова первоначально, в детских летах, была совершенно круглым и гладким шаром, нос же, торчащий на ней, есть, вероятно, постороннее тело, род кометы, случайно на нее упавшей…
— Милостивый государь! — вскричал разгневанный астроном. — Разве вы пришли сюда издеваться надо мною? Подите, шутите с кем вам угодно. Я не люблю шуток над тем, что относится к кругу наук точных.
Я извинялся в моей непочтительной веселости, однако ж не переставал смеяться. Его учение казалось мне столь забавным, что, даже расставшись с ним, я думал более об его носе, чем о вероломной Саяне. Проснувшись на следующее утро, прежде всего вспомнил я об его теории: я опять стал смеяться, смеялся от чистого сердца и кончил мыслию, что она в состоянии даже излечить меня от моей несчастной любви. Но в ту минуту отдали мне записку от… Кровь во мне закипела: я увидел почерк моей мучительницы. Она упрекала меня в непостоянстве, в жестокости!., уверяла, что она меня любит, что она умрет, ежели я не отдам справедливости чистой, пламенной любви ее!.. Все мои обеты и теории Шимшика были в одно мгновение ока, подобно опрокинутой, по его учению, комете, смяты, переломаны, перепутаны в своих слоях и свалены в безобразную груду. Она права!.. я виноват, я непостоянен!.. Она так великодушна, что прощает меня за мою ветреность, мое жестокосердие!.. Через полчаса я уже был у ног добродетельной Саяны и, спустя еще минуту, в ее объятиях.
Я опять был счастлив и с новым усердием начал хлопотать о своем деле. Надобно было снова сблизить и согласить родных, разгневанных на меня и, при сей верной оказии, перессорившихся между собою; вынести их упреки и выговоры, склонить матушку, выслушать все рассуждения дяди Шашабааха и польстить теще, которая столь же пламенно желала освободиться от присутствия дочери в доме, сколько и надоесть ее свекрови и помучить меня своими капризами. Прибавьте к тому приготовления к свадьбе, советы старушек, опасения ревнивой любви, мою нетерпеливость, легкомысленность Саяны и тучи сплетней, разразившихся над моею головою, как скоро моя женитьба сделалась известною в городе — и вы будете иметь понятие об ужасах пути, по которому должен я был пробираться к домашнему счастию.
Этот ад продолжался две недели. К довершению моих страданий, события сердца беспрестанно сплетались у меня с хвостом кометы. Я должен был в одно и то же время отвечать на скучные комплименты знакомцев, ссориться с невестою за всякий пущенный мимо меня взгляд, за всякую зароненную в чужое сердце улыбку, и рассуждать со всеми о небесной метле, которая беспрестанными своими изменениями ежедневно подавала повод к новым толкам. И когда уже гости созваны были на свадьбу, тот же хвост еще преградил мне путь в капище Духа Супружеской Верности, с нетерпением ожидавшего нашей присяги. Мой Шимшик, не довольствуясь изданием в свет сочинения, предсказывающего падение кометы на землю, еще уговорил своего приятеля, великого жреца Солнца, воспользоваться, с ним пополам, произведенною в народе тревогою; и в самый день моей свадьбы глашатаи известили жителей столицы, что для отвращения угрожающего бедствия колоссальный истукан небесного Рака будет вынесен из храма на площадь и что по совершении жертвоприношения сам великий жрец будет заклинать его всенародно, чтобы он священными своими клещами поймал комету за хвост и удержал ее от падения. Расчет был весьма основателен; потому что, если комета пролетит мимо, это будет приписано народом святости великого жреца; если же обрушится, то Шимшик приобретет славу первого астронома в мире. Я смеялся в душе над шарлатанством того и другого; но мой тесть, церемониймейстер, узнав о затеваемом празднестве, совершенно потерял ум. Он забыл обо мне и своей дочери и побежал к великому жрецу обдумывать вместе с ним план церемониала. Моя свадьба была отложена до окончания торжественного молебствия. Какое мучение жениться на дочери церемониймейстера во время появления кометы!.. Наконец молебствие благополучно совершилось, великий жрец исполнил свое дело, не улыбнувшись ни одного разу; умы несколько поуспокоились, и наступил день моей свадьбы, день, незабвенный во всех отношениях. Мой дом, один из прекраснейших в Хухуруне, был убран и освещен великолепно. Толпы гостей наполняли палаты. Саяна, в нарядном платье, казалась царицею своего пола, и я, читая удивление во всех обращенных на нее взорах, чувствовал себя превыше человека. Я обладал ею!.. Она теперь принадлежала мне одному!.. Ничто не могло сравниться с моим блаженством.
Однако ж и этот вечер, вечер счастия и восторга, не прошел для меня без некоторых неприятных впечатлений. Саяна, сияющая красотою и любовию, почти не оставляла моей руки: она часто пожимала ее с чувством, и всякое пожатие отражалось в моем сердце небесною сладостью. Но в глазах ее, в ее улыбке по временам примечал я тоску, досаду: она, очевидно, была опечалена тем, что брачный обряд положил преграду между ею и ее бесчисленными обожателями; что для одного мужчины отказалась она добровольно от владычества над тысячею раболепных прислужников. Эта мысль приводила меня в бешенство. Из приличия старался я быть веселым и любезным даже с прежними моими соперниками; но украдкою жалил острыми, ревнивыми взглядами вертевшихся около нас франтов и в лучи моих зениц желал бы пролить яд птеродактиля, чтоб в одно мгновение ока поразить смертью всех врагов моего спокойствия, чтоб истребить весь мужской род и одному остаться мужчиною на свете, в котором живет Саяна…
Ночь была ясна и тиха. После ужина многие из гостей вышли на террасу подышать свежим воздухом. Шимшик, забытый всеми в покоях, выскочил из угла и стремглав побежал за ними. Саяна предложила мне последовать за ним, чтоб позабавиться его рассуждениями. Наши взоры устремились на комету. До тех пор была она предметом страха только для суеверной черни; люди порядочные — у нас почиталось хорошим тоном ни во что не верить, для различия с чернию — люди порядочные, напротив, тешились ею, как дети, гоняющие по воздуху красивый мыльный пузырь. Для нас комета, ее хвост, споры астрономов и мой приятель Шимшик представляли только источник острот, шуток и любезного злословия; но в тот вечер она ужаснула и нас. С вчерашней ночи величина ее почти утроилась; ее наружность заключала в себе что-то зловещее, невольно заставлявшее трепетать. Мы увидели огромный, непрозрачный, сжатый с обеих сторон шар, темно-серебристого цвета, уподоблявшийся круглому озеру посреди небесного свода. Этот яйцеобразный шар составлял как бы ядро кометы и во многих местах был покрыт большими черными и серыми пятнами. Края его, очерченные весьма слабо, исчезали в туманной, грязной оболочке, просветлявшейся по мере удаления от плотной массы шара и наконец сливавшейся с чистою, прозрачною атмосферою кометы, озаренною прекрасным багровым светом и простиравшеюся вокруг ядра на весьма значительное расстояние: сквозь нее видно даже было мерцание звезд. Но и в этой прозрачной атмосфере, составленной, по-видимому, из воздухообразной жидкости, мелькали в разных местах темные пятна, похожие на облака и, вероятно, происходившие от сгущения газов. Хвост светила представлял вид еще грознейший: он уже не находился, как прежде, на стороне его, обращенной к востоку, но, очевидно, направлен был к Земле, и мы, казалось, смотрели на комету в конец ее хвоста, как в трубу; ибо ядро и багровая атмосфера помещались в его центре, и лучи его, подобно солнечным, осеняли их со всех сторон. За всем тем можно было приметить, что он еще висит косвенно к Земле: восточные его лучи были гораздо длиннее западных. Эта часть хвоста, как более обращенная к недавно закатившемуся солнцу, пылала тоже багровым цветом, похожим на цвет крови, который постепенно бледнел на северных и южных лучах круга и в восточной его части переходил в желтый цвет, с зелеными и белыми полосами. Таким образом, комета с своим кругообразным хвостом занимала большую половину неба и, так сказать, всею массою своею тяготила на воздух нашей планеты. Светозарная материя, образующая хвост, казалась еще тоньше и прозрачнее самой атмосферы кометы: тысячи звезд, заслоненных этим разноцветным, круглым опахалом, просвечиваясь сквозь его стены, не только не теряли своего блеску, но еще горели сильнее и ярче; даже наша бледная луна, вступив в круг его лучей, внезапно озарилась новым, прекрасным светом, довольно похожим на сияние зеркальной лампы.
Несмотря на страх и беспокойство, невольно овладевшие нами, мы не могли не восхищаться величественным зрелищем огромного небесного тела, повисшего почти над нашими головами и оправленного еще огромнейшим колесом багровых, розовых, желтых и зеленых лучей, распущенным вокруг него в виде пышного павлиньего хвоста, по которому бесчисленные звезды рдели, подобно обставленным разноцветными стеклами лампадам. Мы долго стояли на террасе в глубоком безмолвии. Саяна, погруженная в задумчивость, небрежно опиралась на мою руку, и я чувствовал, как ее сердце сильно билось в груди.
— Что с тобою, друг мой? — спросил я.
— Меня терзают мрачные предчувствия, — отвечала она, нежно прижимаясь ко мне. — Неужели эта комета должна разрушить надежды мои на счастие с тобою, на долгое, бесконечное обладание твоим сердцем?..
— Не страшись, мой друг, напрасно, — примолвил я с притворным спокойствием духа, тогда как меня самого угнетало уныние. — Она пролетит и исчезнет, как все прочие кометы, и еще мы с тобою…
В ту минуту раздался в ушах моих голос Шимшика, громко рассуждавшего на другом конце террасы, и я, не кончив фразы, потащил туда Саяну. Он стоял в кругу гостей, плотно осаждавших его со всех сторон и слушавших его рассказ с тем беспокойным любопытством, какое внушается чувством предстоящей опасности.
— Что такое, что такое говорите вы, любезный мой наставник?.. — спросил я, остановясь позади его слушателей.
— Я объясняю этим господам настоящее положение кометы, — отвечал он, пробираясь ко мне поближе. — Она теперь находится в расстоянии только 160 000 миль от Земли, которая уже плавает в ее хвосте. Завтра в седьмом часу утра последует у нас от нее полное затмение солнца. Это очень любопытно.
— Но что вы думаете насчет направления ее пути?
— Что же тут думать!.. Она прямехонько стремится к Земле. Я давно предсказывал вам это, а вы не хотели верить!..
— Право, нечего было спешить с доверенностью к таким предсказаниям! Но скажите, ради Солнца и Луны, упадет ли она на Землю или нет?
— Непременно упадет и наделает много шуму в ученом свете. Этот невежда, Бурубух, утверждал, что кометы состоят из паров и жидкостей; что они неплотны, мягки, как пареные сливы. Пусть же он, дурак, укусит ее зубами, ежели может. Вы теперь сами изволите видеть, как ядро ее темно, непрозрачно, тяжело: оно, очевидно, сделано из огромной массы гранита и только погружено в легкой прозрачной атмосфере, образуемой вокруг ее парами и газами, наподобие нашего воздуха.
— Следственно, падением своим она может произвести ужасные опустошения? — сказал я.
— Да!.. может! — отвечал Шимшик. — Но нужды нет: пусть ее производит. Круг ее опустошений будет ограничен. Ядро этой кометы, как я уже имел честь излагать вам, в большем своем поперечнике простирается только на 189 миль. Итак, она своими развалинами едва может засыпать три или четыре области — положим, три или четыре царства; но зато какое счастье!., мы с достоверностью узнаем, что такое кометы и как они устроены. Следственно, мы не только не должны страшиться ее падения, но еще пламенно желать подобного случая, для расширения круга наших познаний.
— Как? — воскликнул я. — Засыпать гранитом три или четыре царства для расширения круга познаний?.. Вы с ума сходите, любезный Шимшик!..
— Отнюдь нет! — возразил астроном хладнокровно; потом, взяв меня за руку и отведя в сторону от гостей, он примолвил с презабавным жаром: — Вы мне приятель! вы должны наравне со мною желать, чтоб она упала на Землю! Как скоро это случится, я подам царю прошение, обнаружу невежество Бурубуха и буду просить о назначении меня на его место царским астрономом, с оставлением и при настоящей должности. Надеюсь, что вы и ваш почтеннейший тесть поддержите меня при этом случае. Попросите и вашу почтенную супругу, чтоб она также похлопотала при дворе в мою пользу: женщины — знаете! — когда захотят… Притом же и сам царь не прочь от такого хорошенького личика…
Я остолбенел.
— Как!.. вы хотите!.. чтоб Саяна!.. чтоб моя жена!.. — вскричал я гневно и, вырывая от него мою руку с негодованием, толкнул его так, что горбатый проныра чуть не свалился с террасы. Прибежав к Саяне, я схватил ее в мои объятия и пламенно, страстно прижал ее к сердцу. Она и все гости желали узнать, что такое сказал мне астроном, полагая, наверное, что он сообщил мне важный секрет касательно предосторожностей, какие должно принимать во время падения комет; но я не хотел входить в объяснения и предложил всем воротиться в комнаты.
Тщетно некоторые из моих молодых приятелей старались восстановить в обществе веселость и расположение к забавам. Все мои гости были встревожены, расстроены, печальны. Столь внезапное увеличение кометы сообщало некоторую основательность пророчествам Шимшика и приводило их в ужасное беспокойство. Я желал, чтоб они скорее разъехались по домам, оставив меня одного с женою; но, в общем волнении умов, никто из них не думал об удовольствиях хозяина. Многочисленные группы мужчин и женщин стояли во всех покоях, рассуждая с большим жаром о предполагаемых следствиях столкновения двух небесных тел. Одни ожидали красного снега; другие — рыбного дождя; иные, наконец, читавшие сочинения знаменитого мудреца Бурбуруфона, доказывали, что комета разобьет Землю на несколько частей, которые превратятся в небольшие шары и полетят всякий своим путем кружить около Солнца. Некоторые уже прощались со своими друзьями на случай, ежели при раздроблении планеты они очутятся на отдельных с ними кусках ее; и эта теория в особенности нравилась многим из супругов, которые даже надеялись в минуту этого происшествия ловко перепрыгнуть с одного куска на другой, чтоб навсегда освободиться друг от друга и развестись без всяких хлопот, без шуму, сплетен и издержек. Каждый излагал свое мнение и свои надежды, и все беспрестанно выходили на террасу и возвращались оттуда в покои с кучею известий и наблюдений. Шимшик, сделавшийся душою их споров, бегал из одной комнаты в другую, опровергал все мнения, объяснял всякому свою теорию, чертил мелом на полу астрономические фигуры и казался полным хозяином кометы и моего дома. У меня уже недоставало терпения. Я вздумал жаловаться на усталость и головную боль, намекая моим гостям, что скоро начнет светать; но и тут весьма немногие приметили мое неудовольствие и принялись искать колпаки. Наконец несколько человек простились с нами и ушли. Мой тесть также приказал подвести своего мамонта, объявив торжественно, что пора оставить новобрачных. Слава Солнцу и Луне!.. Пока что случится с Землею, а я сегодня женился и не могу первую ночь после брака посвятить одним теориям!..
Мы уже радовались этому началу, когда двое из гостей вдруг воротились назад с известием, что никак нельзя пробраться домой, ибо в городе ужасная суматоха, народ толпится на улицах, все в отчаянии, и никто не помышляет о покое. Новая неприятность!.. Я послал людей узнать о причине тревоги и через несколько минут получил донесение, что в народе вспыхнул настоящий бунт. Бурубух объявил собравшейся на площади черни, что он лично был всегда врагом зловредности комет и даже подавал мнение в пользу того, чтобы эта метла пролетела мимо Земли, не подходя к ней так близко и не пугая ее жителей; но что главный астроном Шимшик воспротивился тому формальным образом и своими сочинениями накликал ее на нашу столицу; и потому, если теперь произойдет какое-нибудь бедствие, то единственным виновником должно признать этого шарлатана, чародея, невежду, проныру, завистника, и прочая, и прочая. Народ, воспламененный речью Бурубуха, пришел в ожесточение, двинулся огромною толпою на обсерваторию, перебил инструменты, опустошил здание, разграбил квартиру Шимшика, и его самого ищет повсюду, чтоб принести в жертву своей ярости. Невозможно представить себе впечатления, произведенного в нас подобным известием, ибо все мы предчувствовали, что бешенство черни не ограничится разрушением обсерватории; но надобно было видеть жалкое лицо Шимшика во время этого рассказа!.. Он побледнел, облился крупным потом, пробормотал несколько слов в защиту своей теории и скрылся, не дослушав конца донесения.
В печальном безмолвии ожидали мы развязки возникающей бури. Поминутно доходили до нас известия, что народ более и более предается неистовству, грабит жилища знатнейших лиц и убивает на улицах всякого, кого лишь кто-нибудь назовет астрономом. Скоро и великолепная набережная Лены, где лежал мой дом, начала наполняться сволочью. Мы с ужасом вглядывались в свирепые толпы, блуждающие во мраке и оглашавшие своим воем портики бесчисленных зданий, как вдруг град камней посыпался в мои окна. Гости попрятались за стеною и за колоннами: Саяна в слезах бросилась ко мне на шею; теща упала в обморок; дядя закричал, что ему ушибли ногу; суматоха сделалась неимоверною. Услышав, что буйный народ считает бальное освещение моего дома оскорблением общественной печали, я тотчас приказал гасить лампы и запирать ставни. Мы остались почти впотьмах, но тем не менее принимали все возможные меры к защите в случае нападения. Вид шумной толпы служителей, лошадей, слонов и мамонтов, собранных на моем дворе и принадлежавших пирующим у меня вельможам, удержал мятежников от дальнейших покушений. Спустя некоторое время окрестности моего дома несколько очистились, но в других частях города беспорядки продолжались по-прежнему.
День уже брезжился. Не смея в подобных обстоятельствах никого выгонять на улицу, я предложил моим гостям ложиться спать где кто может — на софах, на диванах и даже в креслах. Все засуетились, и я, пользуясь общим движением ищущих средства пристроиться на покой, утащил Саяну в спальню, убранную со вкусом и почти с царскою роскошью. Она дрожала и краснела; я дрожал тоже, но ободрял ее поцелуями, ободрял нежными клятвами, горел пламенем, запирал двери и был счастлив. Все мятежи земного шара и все небесные метлы не в состоянии смутить блаженство двух молодых любовников, представших впервые с глазу на глаз перед брачным ложем. Мы были одни в комнате и одни на всей земле. Саяна в сладостном смущении опоясала меня белыми, как молоко, руками и, пряча пылающее стыдом, девственное, розовое лицо свое на моей груди, сильно прижалась ко мне — сильно, как дитя, прощающееся навеки с дражайшею матерью. Я между тем поспешно выпутывал из шелковых ее волос богатое свадебное покрывало, срывал с плеч легкий, прозрачный платок, развязывал рукава и расстегивал платье сзади; и это последнее, скользя по стройному ее стану, быстро ссунулось на пол, обнаружив моим взорам ряд очаровательных прелестей. Я жадно прикрыл их горящими устами… Казалось, что никакая сила в природе не в состоянии расторгнуть пламенного, судорожного объятия, в котором держали мы тогда друг друга. Слитые огнем любви в одно тело и одну душу, мы стояли несколько минут в этом положении посредине комнаты, без дыхания, без чувств, без памяти… как вдруг кто-то чихнул позади нас. Никогда удар молнии, с треском обрушившись на наши головы, не мог бы внезапнее вывести нас из упоения и скорее приостановить в наших сердцах пылкие порывы страсти, чем это ничтожное действие страждущего насморком носа человеческого. Саяна вскрикнула и припала к земле; я отскочил несколько шагов назад и в изумлении оглянулся во все стороны. В спальне, однако ж, никого, кроме нас, не было!.. Я посмотрел во всех углах и, не нашед ни живой души, уверял жену, что это нам только так послышалось. Едва успел я успокоить ее несколько поцелуями, как опять в комнате раздалось чихание; и в этот раз уже в определенном месте — именно под нашею кроватью. Я заглянул туда и увидел две ноги в сапогах. В первом движении гнева я хотел убить на месте несчастного наглеца, осмелившегося нанести подобную обиду скромности юной супруги и святотатным своим присутствием поругаться над неприкосновенностью тайн законной любви: я схватил его за ногу и стал тащить из-под кровати, крича страшным голосом: «Кто тут?.. Кто?.. Зачем?.. Убью мерзавца!..»
— Я!.. я!.. Погоди, любезнейший!.. Пусти!.. Я сам вылезу, — отвечал мне незваный гость.
— Говори, кто ты таков?
— Да не сердись!.. это я. Я — твой приятель…
— Кто?.. какой приятель?..
— Я, твой друг!.. Шимшик.
У меня опали руки. Я догадался, что он, спасаясь от поиска мятежников, завернул под нашу кровать единственно со страху, и мое исступление превратилось в веселость. Несмотря на отчаяние стыдливой Саяны, я не мог утерпеть, чтоб не расхохотаться.
— Ну что ты тут делал, негодяй?.. — спросил я его с притворною суровостью.
— Я?.. я, брат, ничего худого не делал, — отвечал он, трепеща и карабкаясь под кроватью. — Я хотел наблюдать затмение Солнца…
Моя суровость опять была обезоружена. Тогда как, помирая со смеху, я помогал трусливому астроному вылезти задом из этой небывалой обсерватории, Саяна, по моей просьбе накинув на себя ночное платье, выбежала в боковые двери, ведущие в комнаты моей матери. Она была чрезвычайно огорчена этим приключением и моим неуместным смехом и, выходя из спальни, кричала гневно, пополам с плачем, что это ужас!.. что, видно, я не люблю ее, когда, вместо того, чтоб поразить этого дурака кинжалом, хохочу с ним об ее посрамлении!.. что она никогда ко мне не возвратится!.. Вот откуда нагрянула беда!

Стена II

Я полетел вслед за Саяною, желая усмирить ее сознанием своей вины, даже обещанием примерно наказать астронома; но у матушки было множество женщин, большею частию полураздетых; при моем появлении в дверях ее покоев они подняли такой крик, что я принужден был уйти назад в спальню. Возвращаясь, я побожился, что непременно убью Шимшика; но едва взглянул на его длинное, помертвелое со страху лицо, как опять стал смеяться!..
Я взял его за руку и безо всяких чинов вытолкал коленом в залу, где, к моему удивлению, никто не думал о сне. Все мои гости были на ногах и расхаживали по комнатам в страшном беспокойстве. Нестерпимая духота, внезапно разливавшаяся в воздухе, не дозволила никому из них сомкнуть глаз, а плачевные известия из города, опустошаемого бесчинствующею чернью, и вид кометы, сделавшийся еще грознее при первых лучах солнца, действительно могли взволновать и самого хладнокровного. Как скоро я появился, многие из них, окружив меня, почти насильно утащили на террасу, чтоб показать мне, что делается на небе и на земле. Я оледенел от ужаса. Комета уподоблялась большой круглой туче и занимала всю восточную страну неба: она потеряла свою богатую, светлую оболочку и была бурого цвету, который всякую минуту темнел более и более. Солнце, недавно возникшее из-за небосклона, уже скрывало западный свой берег за краем этого исполинского шара. Под моими ногами город гремел глухим шумом и во многих местах возвышались массы густого дыму, в котором пылало пожарное пламя; по улицам передвигались дикие шайки грабителей, обагренных кровию и, перед лицом опасности, увлекающей всю природу в пропасть гибели, еще с жадностью уносящих в общую могилу исторгнутое у своих сограждан имение.
Спустя четверть часа солнце совершенно скрылось за ядром кометы, которая явилась нашим взорам черною, как смоль, и в таком близком расстоянии от земли, что можно было видеть на ней ямы, возвышения и другие неровности. В воздухе распространился почти ночной мрак, и мы ощутили приметный холод. Женщины начали рыдать; мужчины еще обнаруживали некоторую бодрость духа и даже старались любезничать с ними, хотя многие натянутыми улыбками глотали слезы, невольно сталкиваемые с ресниц скрытным отчаянием. Мне удалось проникнуть до Саяны. Она разделяла общее уныние и сверх того сердилась на меня. Я взял ее руку; она вырвала ее и не хотела говорить со мною. Я упал на колени, молил прощения, клялся в своей беспредельной любви, клялся в преданности, в послушании… Ничто не могло смягчить ее гнева. Она даже произнесла ужасное в супружестве слово — мщение!.. Холодная дрожь пробежала по моим членам, ибо я знал, чем у нас (перед потопом) женщины мстили своим мужьям и любовникам. Эта угроза взбесила меня до крайности. Мы поссорились, и я бледный, с расстроенным лицом, с пылающими глазами выбежал опрометью из ее комнаты. К довершению моего смятения я неожиданно очутился среди моих гостей. Они уже не думали ни о комете, ни о бунте, ни о пожаре столицы. Я даже удивился их веселому и счастливому виду. Отгадайте же, чем были они так осчастливлены? — моим несчастьем! Они уже сообщали друг другу на ухо о любопытном происшествии, случившемся ночью в моей спальне. Одни утверждали, что новобрачная ушла от меня с криком и плачем к своей маменьке; другие важно объясняли этот поступок разными нелепыми на мой счет догадками; иные, наконец, уверяли положительно, что Саяна вышла за меня замуж по принуждению, что она терпеть меня не может и что даже я застал ее в спальне с одним молодым и прекрасным мужчиною, ее любовником, который тотчас спрятался под кроватью. Насмешливые взгляды, намеки, остроты насчет супружеского быта и кривляния ложного соболезнования, посыпавшиеся на меня со всех диванов и кресел, ясно дали мне почувствовать, что мое семейное счастие уже растерзано зубами клеветы; что мои любезные друзья, столкнув честь юной моей супруги и мою собственную в пропасть своего злословия, поспешили завалить ее осколками своего остроумия и еще стряхнули с себя на них грязь своих пороков. Я измерил мыслию эту пропасть и содрогнулся: мое прискорбие, мое негодование не знали предела. И, несмотря на это, я был принужден из приличия показывать им веселое лицо, улыбаться и дружески пожимать руки у моих убийц. О люди!., о мерзкие люди!.. Злоба у вас сильнее даже чувства страха; вы готовы следовать ее внушениям на краю самой погибели. Общество!.. горький состав тысячи ядовитых страстей!.. жестокая пытка для неразвращенного сердца!.. Ежели тебе суждено погибнуть теперь вместе с нами, то я душевно поздравляю себя с тем, что дал бал на твое погребение.
Не зная, куда деваться от людей и от самого себя, я опять вышел на террасу, сел в уединенном месте и, в моем огорчении, злобно любовался зрелищем многочисленных пожаров, которым мрак затмения сообщал великолепие отверзтого ада. Между тем утомленные разбоем и застигнутые среди светлого утра полночною темнотой мятежники мало-помалу рассеялись, и мои дорогие гости начали разъезжаться. Я уснул под раскинутою на террасе палаткою, чтоб не прощаться и не видеться с ними.
Затмение продолжалось до второго часу пополудни. Около того времени небо несколько просветлело, и узкий край солнца мелькнул из-за обращенного к западу края кометы. Я проснулся, сошел вниз и уже никого не застал в покоях. Скоро солнце засияло полным своим блеском; но в его отсутствие окружность кометы удивительно расширилась. С одной стороны значительная часть грязного и шероховатого ее диска погружалась за восточною чертою горизонта, тогда как противоположный берег упирался в верх небесного свода. Такое увеличение ее наружности, при видимом удалении ее от наших глаз к востоку, ясно доказывало, что она летит к Земле косвенно. В пятом часу пополудни она совсем закатилась.
Я застал Саяну и мою мать в слезах: не зная, что со мною сталось, они терзались печальными за меня опасениями — не вышел ли я из любопытства на улицу и не убит ли мятежною чернью за мои связи с Шимшиком. Мое появление исполнило их радости. Жена уже на меня не гневалась. Мы поцеловались с нею перед обедом; за обедом мы были очень нежны; после обеда еще нежнее…
Мы тогда были в спальне. Солнце уже клонилось к закату. Саяна сидела у меня на коленях, приклонив прелестную свою голову к моему плечу и оплетая мою шею своими руками. Я держал ее в своих объятиях и с восторгом счастливого любовника повторял ей, что теперь уже ничто не разлучит нас, ничто не смутит нашего блаженства. Она скрепила мое предсказание приложением горящего девственным стыдом долгого, долгого поцелуя, и мы, сплоченные его магнитною силою, упивались чистейшей сладостью, дыша одною и тою же частицею воздуха, чувствуя и живя одною и тою же душою, как вдруг уста наши были расторгнуты внезапным потрясением всей комнаты. Казалось, будто пол поколебался под нами. Вслед за этим вторичный удар подтвердил прежнее ощущение, и пронзительный вой собак, раздавшийся в ту самую минуту, решил все догадки. Я схватил Саяну за руку и быстро потащил к дверям, говоря: «Друг мой!., землетрясение!.. Надо уходить из комнат».
Мы пробежали длинный ряд покоев среди беспрерывных ударов потрясения, повторявшихся всякий раз чаще и сильнее. Лампы, подсвечники, статуи, картины, вазы, стулья и столики падали одни за другими кругом нас на землю; пол качался под нами, подобно палубе колеблемого волнами судна. Я кричал моим людям, чтоб они скорее спасались на двор, чтоб выводили из конюшен лошадей, мамонтов, мастодонтов, и сам с трепещущею Саяною стремглав бежал к лестнице, прыгая через опрокинутую утварь и уклоняясь от падающих со стен украшений. Едва достигли мы до сеней, как в большой зале с ужасным треском обрушился потолок, настланный из длинных и широких плит. На лестнице, где мы, слуги и невольники столпились все вместе, два новых подземных удара, поколебавшие землю в двух противоположных направлениях, свалили всех нас с ног, и мы целою громадою покатились вниз, один через другого, по лопающимся под нами ступеням, из которых последние уже не существовали. Стон раненых, крик испугавшихся и придавленных оглушили меня совершенно; но любовь сохранила во мне присутствие духа: я не выпустил руки Саяны. Таким образом мы с нею удержались на груде свалившегося у подножия лестницы народа, не попав на торчащие обломки камней, о которые многие разразились.
Но вставание было опаснее падения, ибо одновременные усилия высвободиться из кучи произвели в ней страшное замешательство. Всякий толкал или старался скинуть с себя своего соседа. При помощи одного невольника, который счастливо удержался на ступенях и схватил Саяну на руки, я успел вырваться из лежащей в беспорядке толпы, и мы втроем первые выскочили на двор. Вся остальная куча была в то же мгновение сплюснута, размозжена, смолота внезапно слетевшим на нее великолепным сводом сеней, и кровь, выжатая из нее, брызнула во все стороны сквозь камни, как вода от брошенного в нее бревна.
Мы были на дворе, но отнюдь не вне опасности. Мои мастодонты, мамонты, слоны, верблюды и лошади, ведомые верным инстинктом животных, при первых признаках землетрясения силою освободились из своих тюрем, разломали стойла и двери и выбежали на открытый воздух. Двор уже был наполнен ими, когда мы туда прибыли. Их беспокойство и трепет, сопровождаемые громовым ревом, умножали суматоху между спасшимися и спасающимися, которые также вопили, кричали и бегали. Положение наше было ужасно. С одной стороны — целые ряды колонн, целая стена моих великолепных чертогов валились вокруг нас на землю, как детские игрушки, тронутые потаенною пружиною, бросая нам под ноги большие глыбы камня и засыпая глаза пылью; с другой — разъяренный мамонт или мастодонт одним поворотом своих исполинских клыков, похожих на длинные и толстые костяные колоды, одним ударом своих огромных ног мог бы истребить и потоптать нас. Между тем ад бушевал под нашими стопами. Подземный гром с оглушительным треском и воем беспрерывно катился под самою почвою, которая с непостижимою упругостью то раздувалась и поднималась вверх, то вдруг опадала, образуя страшные углубления, подобно волнам океана. В то же самое время поверхность ее качалась с севера на юг, и вслед за тем черта движения переменялась, и возникало перекрестное качание с востока на запад или обратно. Потом казалось, будто почва кружится под нами: мы, верблюды и лошади падали на землю, как опьяневшие; одни мамонты и мастодонты, расставив широко толстые свои ноги и вертя хоботами для сохранения равновесия, удерживались от падения. Изо всего семейства только я, Саяна и мой меньшой брат остались в живых; прочие, мать и сестра, и большая половина нашей многолюдной дворни не успели отыскать выхода и погибли в разных частях здания.
Уже наступала ночь. Землетрясение не уменьшалось, но для нас не было столь страшным. В два часа времени мы так к нему привыкли, как будто оно было всегдашнее состояние попираемой нами почвы: всякий избрал себе самое удобное на волнующейся земле положение и в молчании ожидал конца бури. Опасение быть раздавленным падением стен и портиков не могло тревожить нас более, ибо дом был разрушен до основания и представлял одну плоскую, широкую груду развалин, заключавшую нас и весь двор в своем кругу. Брусья и колонны были перемешаны в дивном беспорядке; связь строения разорвана; каждый камень лежал особо под другим камнем или подле него: они казались одушевленными судорожною жизнию червей, сложенных в кучу: при всяком ударе землетрясения, особенно когда почва выдувалась и опадала, они двигались, ворочались, становились прямо, падали и пересыпались целыми массами с одного места на другое, выбрасывая по временам из недр своих смолотые члены раздавленных ими жителей и опять поглощая их во внутренность разрушения.
Все было потеряно. Оставалось только подумать о том, как провести ночь на зыблющейся земле, под открытым небом, на средине обширного круга движущихся развалин. Весьма немного платья и еще меньше жизненных припасов было спасено моими людьми в самом начале бедствия: мы разделили все это между собою по равным частям. Два маленькие хлеба и кусок оставшегося от обеда жареного аноплотериума составили превосходный ужин для Саяны и для меня с братом. Я закутал мою невинную жену в плащ одного конюха, и мы решились просидеть до утра на том же месте.
Несмотря на внутренние терзания планеты, которая при всяком ударе должна бы, казалось, разбиться в мелкие куски, над ее поверхностью царствовала ночь, столь же прекрасная, светлая и тихая, как и вчерашняя. Луна белыми лучами сребрила печальную могилу нашей столицы. Небо пылало звездами; но, к удивлению, не было видно кометы. Мы полагали, что она взойдет позже, и не дождались ее появления. Неужто она исчезла?.. Неужели в самом деле где-нибудь обрушилась она на землю?.. Это землетрясение не есть ли следствие ее падения?.. Проклятый Шимшик! Он уверял нас, что комета опустошит только то место, о которое сама она расшибет свои бока!.. Но падение свершилось, и наш Шимшик прав: он умнее Бурубуха!.. Впрочем, это только случай, заметила Саяна: один из них предсказывал, что она упадет, другой — что она пройдет мимо: то или другое было неизбежно.
Тогда как мы были заняты подобными рассуждениями, подземные удары становились гораздо слабее и реже. Гром, бушевавший в недрах шара, превратился в глухой гул, который иногда умолкал совершенно, и в этих промежутках мучений природы рыдание жен и матерей, стон раненых и умирающих, крик или, лучше сказать, вой отчаяния уцелевших от погибели, но лишенных приюта и пропитания, жестоко потрясали наш слух и наши сердца. Нам довольно было взглянуть на самих себя, чтобы постигнуть горесть других.
Наконец настал день. Мы почти не узнали вчерашних развалин. Длинные брусья и большие камни были разбиты в мелкие части и как бы столчены в иготи; город представлял вид обширной насыпи обломков. Величественная Лена, протекавшая под моими окнами, оставила свое русло и, поворотясь к западу, проложила себе новый путь по опрокинутым башням, по разостланным на земле стенам прежних дворцов и храмов. Во многих местах груды развалин запрудили ее волны и заставили их расструиться по городу в разных направлениях. На площадях, на дворах больших строений и в углублениях почвы образовались бесчисленные лужи, и вся западная часть столицы представляла слепление множества озер различной величины, из которых там и сям торчали уединенные колонны и дымовые трубы, дивною игрою природы оставленные на своих основаниях, чтоб служить могильными памятниками погребенному у их подножия городу. Наводнение не коснулось восточного берега, на котором находился мой дом; но мы приметили, что подобные лужи уже начинали появляться и по сию сторону прежнего русла реки. Землетрясение едва было ощутительно, однако не прекращалось, и от времени до времени более или менее сильный удар грозил, казалось, возобновлением вчерашних ужасов. Итак, нечего было долее оставаться на месте. Все уцелевшее народонаселение столицы спасалось на возвышениях, окружавших Хухурун с востока: мы последовали общему примеру.
Строение, в котором помещались мои конюшни и где жили мои мамонты, мастодонты и некоторые слуги, было деревянное, из прекрасного райского лесу. Мы раскидали переломанные бревна и вытащили из-под них все, что только нашли годного к употреблению. Нагрузив на одного мастодонта этот скудный остаток нашего богатства, я, Саяна, мой брат, два невольника и одна служанка сели на моего любимого рыжего мамонта; прочие служители взобрались на слонов и верблюдов или взялись вести в руках лошадей, и мы тронулись со двора, пробираясь через развалины дома. После долгих борений с преградами выехали мы на большую улицу, ведущую к восточной заставе, и слились с потоком народа, стремившегося в один и тот же путь с нами. Я не в силах передать впечатления, произведенного во мне зрелищем этого бесконечного погребального шествия, медленно и печально пробиравшегося узкою тропинкой между высокими валами обломков. Подобные нашей, длинные цепи мертвецов, восставших поутру из могилы своей родины, тянулись и по другим улицам. Не только люди, но и животные чувствовали огромность случившегося несчастия: мамонты явно разделяли нашу горесть. Эти благородные создания, первые в природе после человека, даже превыше многих людей одаренные редким умом и превосходною чувствительностью, принимали трогательное, хотя безмолвное участие в общественной печали. Мой рыжий мамонт, свободно понимавший разговоры на трех языках, колотил себя хоботом по бокам и грустно вздыхал, проходя мимо разрушенных жилищ моих приятелей, которых почитал он своими. Увидев моего дядю, расхаживающего по развалинам нового своего дома, он остановился и не хотел идти далее, пока мы не скажем старику несколько утешительных слов.
— Мои картины!.. мои антики!.. — восклицал дядя жалостным голосом. — Ах, если б я мог отыскать мою сковороду второго века мира, за которую заплатил так дорого!..
— Возьмите вместо ее один кирпич из развалин вашего нового дома, — сказал я ему. — Он со вчерашнего числа уже поступил в разряд драгоценных антиков.
— Ты ничего не смыслишь в древностях!.. — отвечал дядя и опять стал рыться в развалинах. Он вытащил из них какую-то тряпку и начал с жаром излагать нам ее достоинства; но мой мамонт, видя, что дядя нимало не стал умнее от землетрясения, не хотел слушать вздору, и мы уехали.
Сожаление дяди о потере предмета столь пустой прихоти вынудило у меня улыбку; но она вдруг погасла, и я опять погрузился в мрачную думу, которая угнетала мою грудь с самого утра. Кроме скорби, возбуждаемой общим бедствием, моя любовь к Саяне была главным ее источником. Я принужден был страдать ревностью даже среди ужасов вспыхнувшего мятежа природы. Саяна плакала, не говорила со мною, отвергала мои утешения, и я по несчастию постигал причину ее горести: она грустила не о потере имения, не о погибели родных и отечества, не об истреблении нескольких сот тысяч сограждан, но о разрушении гостиных, о расстройстве общества — того избранного, шумного, блестящего общества, в котором царствовала она своею красотою; где она счастливила своими улыбками и приводила в отчаяние своими суровыми взглядами; где жили ее льстецы; где она затмевала и бесила своих соперниц. Спасение одного любовника, одного верного друга, не могло вознаградить ей отсутствия толпы холодных обожателей, рассеянного внезапною бурею роя красивых мотыльков, с которыми играла она всю свою молодость. Я для нее был ничто, или, лучше сказать, я был все — но один. Ей казалось, что нам вдвоем будет скучно!!. Я утверждал противное, доказывая, что без этих господ нам будет гораздо веселее. Легкий упрек в тщеславии, который позволил я себе сделать ей при этом случае, весьма ей не понравился. Она рассердилась, и мы поссорились верхом на мамонте. Мы оборотились друг к другу задам. Мой мамонт выпрямил свой хобот вверх, наподобие столба, и покачал им тихонько в знак того, что нехорошо так ссориться в присутствии всего города!.. Я сказал мамонту, что он дурак.
Итак, мои любовные мучения не прекратились ни супружеством, ни землетрясением!.. Это почти невероятно. Вот что значит модная женщина, воспитанная в иихре большого света!.. Надобно же, чтоб подобные женщины были прелестны собою и чтоб люди были обязаны влюбляться в них без памяти?..
Мы уже выехали из города, уже поднимались на высоты и все еще не говорили друг с другом ни слова. Почва, по которой мы проезжали, была истрескана в странные узоры, и на пути нередко попадались широкие трещины, через которые следовало перескакивать. Холмы были разрушены: одни осыпались и изгладились; другие лежали разбитые на несколько частей. В иных местах разверзтая планета изрыгнула из своего лона кучи огромных утесов. Прежние озера иссякли, и вместо их появились другие. Но самый примечательный признак опустошения являли деревья: леса были всклочены; в роще и на поле не оставалось и двух дерев в перпендикулярном положении к земле: всё стояли вкось, под различными углами наклонения и всякое в свою сторону. Многие дубы, теки, сикоморы и платаны были скручены, как липовые веточки, а некоторые расколоты так, что человек удобно мог бы пройти в них сквозь пень, как в двери. Мы долго искали цельного и не занятого другими куска земли, где бы могли временно поселиться, и наконец остановились в одной пальмовой роще. Мои люди мигом построили для нас шалаш из ветвей.
Сверх всякого чаяния, мы тут очутились в кругу наших знакомцев. Туча молодых франтов слетелась к нам изо всей рощи. Рассказы о вчерашних приключениях, шутки над минувшею опасностью, приветствия и остроты, лесть и злословие превратили наш приют в блистательную гостиную или в храм лицемерства. Саяна вдруг развеселилась. Она опять улыбалась, опять господствовала над всем мужским полом и опять была счастлива. В общей и весьма искусной раздаче приветливых взглядов и я, покорнейший муж и слуга, удостоился от нее одного, в котором большими иероглифами начертано было милостивое прощение моей неуместной ревности и преступного желания, чтоб моя жена нравилась только одному мне. Я чуть не лопнул с досады.
Но вскоре убедились мы, что опасность еще не миновала. Не одна Лена переменила свое направление: все вообще реки и потоки оставили свои русла и, встретив преграды на вновь избранном пути, начали наводнять равнины. Вода показалась в небольшом расстоянии от нашего стана и поминутно поглощала большее и большее пространство. Некоторые утверждали, что она вытекает из-под земли, и здесь в первый раз произнесено было между нами ужасное слово — потоп! Все были того мнения, что надобно уходить в Сасахаарские горы, куда многие семейства отправились еще на заре.
Роща в одно мгновение ока оживилась повсеместным движением. Одни укладывали свои пожитки, другие седлали лошадей и слонов. Пока мои люди занимались подобными приготовлениями и моя жена заключала с вежливыми прислужниками трактат не оставлять друг друга в путешествии, я узнал случайно о спасении моей матери. Она не погибла в развалинах дома; она выскочила в окно на набережную, когда мы уходили на двор; многие видели ее недалеко от рощи, с одним знакомым нам семейством. Сердце мое сильно забилось от радости: я хотел тотчас бежать к возлюбленной родительнице, к одному истинному другу в этой горькой жизни. Но как тут быть?.. Оставить молодую, невинную супругу в кругу этих вертопрахов невозможно!.. Я предложил Саабарубу, тому самому идолу наших женщин, к которому ревновал Саяну, будучи еще женихом, и который теперь отчаянно любезничал с нею, пособить мне отыскать матушку. Он извинился каким-то предлогом, которого я не понял, но который жена нашла крайне уважительным. Я обнаружил беспокойство. Они посмотрели друг на друга и на меня и улыбнулись. Я в ту минуту готов был убить на месте их обоих; но, подумав, что женатому человеку неприлично сердиться на друзей своей супруги даже и после землетрясения, предпочел покрыть молчанием эту обидную улыбку. Они, очевидно, издевались над моею ревностью!!. Итак, я вышел из шалаша; но, уходя, бросил на Саяну страшный взгляд, от которого она содрогнулась. Я взобрался на мамонта в совершенном расстройстве духа и, приказав людям дожидаться моего возвращения, с двумя невольниками отправился искать матушку.
Ее уже не было в указанном месте. Я объехал все окрестности, расспросил повсюду и нигде не доискался следа ее. Эта неудача огорчила меня еще более. Около полудня воротился я в рощу, которая уже была оставлена всеми и отчасти потоплена водою. Брат и слуги находились в жестоком беспокойстве. Я рассеянно подал знак к отъезду, спрашивая, где Саяна. Мне отвечали хладнокровно, что она ушла в рощу и не возвращалась.
— Как?.. Саяна ушла?.. Она не возвращалась?..
И холодный пот выступил у меня на посиневшем челе, на дрожащих руках.
Она не возвращалась!.. Моя бедная, моя дражайшая Саяна!..
Первая мысль была о том, что она утонула. Я хотел бежать искать ее по всей роще, но служанка, безмолвно протянув руку, отдала мне записку на свернутом лоскутке папируса. Я раскрыл ее… О горе!., там были начертаны женским почерком и даже без правописания только два следующие иероглифа:
Гнев, негодование, отчаяние, ярость вспыхнули в душе моей со всей силою огорченной любви, со всею неукротимостью обиженной чести. Итак, Саяна изменила мне!.. Она предпочла услужливость, лицемерное рабство низкого обольстителя мне, моей любви, нашему счастию!.. Вероломная, коварная!.. Уходит от своего мужа с любовником во время всеобщего потопа!.. Ах он негодяй! Клянусь Солнцем и Луною, что этот кинжал!.. Что в их преступной крови!.. И волны мести, хлынувшие из сердца, залили мне голос в горле. Я не мог произнести более ни слова: только махнул брату рукою, давая знать, что предоставляю ему людей и все имущество, и в ту же минуту поскакал за уезжающими отыскивать жену и Саабаруба. Я не сомневался, что она убежала с этим повесою.
Но как и где найти их в такой тьме народа, бегущего из городов и селений, заваливающего все переправы, покрывающего все дороги и сухие места частыми, непроницаемыми толпами?.. Я скакал взад, вперед и поперек, бросался наудачу в различные стороны, спрашивал, заглядывал, подстерегал: нигде ни следа их!.. Как будто нырнули в воду! Я хотел воротиться к брату и его не отыскал. Пожираемый жгучей грустью, изнемогающий под бременем уныния, бесчестия, стыда, усталый, почти мертвый, наконец потерял я всю надежду и решился спокойно ехать вместе с прочими в горы. Там судьба счастливым случаем скорее может поблагоприятствовать моему мщению, чем здесь нарочные поиски.
В четвертом часу пополудни прибыли мы к одной переправе, образованной широко разлившимся ручьем. Бредущие в нем пешеходцы расступились, чтобы пропустить меня, один лишь крошечный, горбатый человечек, стоявший по колени в воде и который, казалось, весь дрожал со страху при виде брода не по его росту, не примечал нашего натиска и, несмотря на наш крик, никак не хотел посторониться. Мой мамонт мчался быстро, и мы уже думали, что он затопчет его в грязи, как вдруг великодушный гигант животного царства, чтоб очистить себе дорогу без угнетения пешеходцев, схватил его на бегу концом исполинского своего хобота, поднял вверх выше головы и понес через воду, как сноп соломы, воткнутый на длинные вилы. Горбатый человечек визжал, вертелся, махал ногами и руками, не постигая, что с ним случилось; мои невольники помирали со смеху; я приказывал им остановить мамонта, боясь, чтобы честная скотина из человеколюбия не задушила его в своих объятиях, когда он, нечаянно поворотив к нам голову, увидел меня на седле и вскричал радостным голосом:
— Ах!.. Вы здесь?.. Как я рад встретиться с вами в сем удобном месте…
— Шимшик!.. Шимшик!.. — воскликнули мы единогласно, приветствуя его громким смехом.
— Спасите меня!.. — кричал несчастный астроном. — Ай!.. Он помял мне все кости!.. Ну, что комета?.. Не говорил ли я вам?.. Ай, ай, ради Солнца!..
Пробежав брод, наш великан сам остановился и с удивительной ловкостью поставил бедного Шимшика на ноги. Мы бросили астроному веревочную лестницу, втащили его на седло и помчались далее. Шимшик рассказал мне свои приключения, я сообщил ему мои: он был сильно тронут моим несчастьем. Он спас свои сочинения, свои открытия и теории, которыми сбирался изумить современников и потомство; все его карманы были набиты славою, и, когда настигли мы его у переправы, он был в большом затруднении и не знал, что с собою делать, не смея отставать от бегущих и боясь замочить в ручье свое бессмертие. К счастию, добрый мамонт вывел его из этого неприятного положения и сохранил для науки и чести Барабии. Узнав от меня об измене Саяны, он воскликнул: «Ну, что?.. Не предсказывал ли я вам, что если бедствие случится с землею, то единственно из-за женщин?.. По несчастию, теперь нет и средства спасти ее: говорят, что негры Шах-шух (Новой Земли), сведав о нашем намерении оскопить все их царство, дрались как мегалотерионы и разбили наших, которые теперь бегут от них к столице. Вся надежда на получение евнухов исчезла: а это было одно средство обуздать разврат женского пола и восстановить нравы!..»
Наконец достигли мы гор, проскакав на мамонте в шесть часов девяносто географических миль. Мы находились на границе нашего прекрасного отечества, отделявшей его от двух больших государств, Хабара и Каско. Остановясь, мы приметили, что земля все еще шевелится под нами. В некоторых местах каменный хребет казался еще согретым от подземного огня, незадолго пред тем пролетавшего с громом в его внутренности. Разрушение природы представлялось здесь в самом величественном и ужасном виде: гранитные стены были исписаны трещинами, из которых многие походили на пропасти; ущелия были завалены обрушившимися вершинами, толстые слои камня взорваны и взрыты, утесы вместе с росшими на них лесами опрокинуты, смяты, растасканы. Сасахаарские горы после вчерашнего землетрясения уподоблялись постели двух юных любовников, только что оставленной ими поутру в живописном беспорядке: развалины пылких страстей, еще дышащие вулканическою теплотою их сердец, среди холодных уже следов первого взрыва их любви.
Со времени поселения нашего в горах события и ужасы преследовали друг друга и нас с такою быстротою, что никакое воображение не в силах передать их другому, ни себе представить. Земля, небо, стихии, люди и их мятежные страсти были смешаны в один огромный хаос и вместе образовали мрачную, шумную, свирепую бурю.
Когда мы прибыли, горы уже были покрыты спасавшимся отвсюду народом. Противоположная их отлогость была усеяна каменьями различных цветов и видов, в числе которых многие удивляли нас своею красотою, прозрачностью и огненным блеском, а иные своим сходством с громовыми стрелами. Но с одной подоблачной вершины беглецы из тех окрестностей указали нам в северо-восточной стороне горизонта зрелище еще любопытнейшее — предлинный хребет гор, съёженный чрезвычайно высокими и острыми массами, которого прежде там не бывало. Это была одна только оконечность развалин вчера разразившейся о Землю кометы, которая разостлалась по ней необозримою чертою с бесчисленными боковыми ветвями; которая потрясла ее в самом основании и, ядром своим загромоздив огромную полосу нашего шара, по сторонам наваленных ею исполинских громад гранитной материи, все пространство смежных земель залила и засыпала дождем из грязи и песку и сильным каменным градом, шедшими несколько часов сряду во время и после ее падения. Следы этого града, коснувшегося самой подошвы Сасахаарских гор, видели мы в тех незнакомых нам разноцветных каменьях и блестящих голышах, а беглецы представили нам образцы красного и желтого песку, составлявшего, по-видимому, почву кометы и подобранного ими на примыкающей к горам равнине. Желтый песок красивою, лоснящеюся своей наружностью в особенности чаровал наши взоры и сердца; всякий из нас хотел иметь у себя хоть несколько его зернышек. Он, видно, считался на комете весьма дорогою вещью.
По их рассказам, падению ее предшествовал…

Стена III

…страшный гул с треском в возвышенных странах атмосферы и вскоре совершенный мрак, прорезываемый яркими огнями, как бы выжатыми из воздуха, придавленного ее натиском, еще увеличил ужас роковой минуты. В то самое время пятьсот тысяч воинов Хабара и Каско стояли на поле сражения, защищая кровию и жизнию честолюбие своих предводителей, тщеславие своих сограждан и неприкосновенность небольшого куска земли, бесполезного их предводителям, согражданам и им самим. Военачальники воспламеняли их храбрость, толкуя грозные небесные явления в смысле благополучного для них предвещания и напоминая им о нетленной славе, долженствующей скоро увенчать их великие, бессмертные подвиги; города, села, деревни, крыши домов и холмы кипели народом, ожидавшим в беспокойстве следствия огненной борьбы стихий и кровавой борьбы своих ближних; поля и луга пестрели несметными стадами, которые, остолбенев со страху, забыв о корме, в общем предчувствии погибели соединяли печальное свое мычание с ревом львов, тигров и тапиров, трепещущих в лесах и вертепах; воздух гремел смешанным криком непостижимого множества птиц, летавших густыми стаями в поминутно усиливающемся мраке — когда тяжелая масса воздушного камня с быстротою молнии хлынула на всю страну!.. Человечество и животное царство изрыгнули один внезапный, хрипливый стон, и вместе с этим стоном были размозжены слетевшими с неба горами, которые обрызганным их кровию основанием мигом сплюснули, раздавили и погребли навсегда быть надежды, гордость, славу и злобу бесчисленных миллионов существ. На необозримой могиле пятидесяти самолюбивых народов и пятисот развратных городов вдруг соорудился огромный, неприступный, гремящий смертельным эхом и скрывающий куполы свои за облаками гробовый памятник, на котором судьба вселенной разбросанными в беспорядке гранитными буквами начертала таинственную надпись: «Здесь покоится половина органической жизни этой тусклой, зеленой планеты третьего разряда».
Мы стояли на утесе и в унылом безмолвии долго смотрели на валяющийся в углу нашего горизонта бледный, безобразный труп кометы, вчера еще столь яркой, блистательной, прекрасной, вчера еще двигавшейся собственною силою в пучинах пространства и как бы нарочно прилетевшей из отдаленных миров, от других солнц и других звезд, чтоб найти для себя, возле нас смертных, гроб на нашей планете и прах свой, перемешанный с нашим прахом, соединить с ее перстью.
Между тем другое явление, происходившее над нашими головами, проникло нас новым страхом. Уже прежде того мы приметили, что солнце слишком долго не клонится к закату: многие утверждали, что оно стоит неподвижно; другим казалось, будто оно шевелится вокруг одной и той же точки; иные, и сам Шим-шик, доказывали, что оно, очевидно, сбилось с пути, не знает астрономии и забрело вовсе не туда, куда б ему следовало идти с календарем Академии в кармане. Мы объясняли это событие разными догадками, когда одним разом солнце тронулось с места и, подобно летучей звезде, быстро пробежав остальную часть пути, погрузилось за небосклоном. В одно мгновение ока зрелище переменилось: свет погас, небо зардело звездами, мы очутились в глубоком мраке, и крик отчаяния раздался кругом нас в горах. Мы полагали, что уже навсегда простились с благотворным светилом; что после истребления значительной части рода человеческого та же планета, на которой мы родились, назначена быть его остаткам темницею, где мы должны ожидать скоро смертного приговора. Невозможно изобразить горести, овладевшей нами при этой ужасной мысли. Мы провели несколько часов в этом положении; но тогда как некоторые из нас уже обдумывали средства, как бы пристроить остаток своего быта в мрачном заключении на нашей несчастной планете, волны яркого света нечаянно залили наше зрение ослепительным блеском. Мы все поверглись на землю и долго не смели раскрыть глаз, опасаясь быть поражены его лучами. Наконец мы удостоверились, что он происходит от солнца, которое непонятным образом взошло с той стороны, где незадолго пред тем совершился его внезапный закат. Достигнув известной высоты, оно вдруг покатилось на юг; потом, поворотясь назад, приняло направление к северо-востоку. Не доходя до земли, оно поколебалось и пошло скользить параллельно черте горизонта, пока опять не завалилось за него недалеко от южной точки. Таким образом, в течение пятнадцати часов оно восходило четырежды, всякий раз в ином месте; и всякий раз, исчертив его кривыми линиями запутанного пути своего, заходило на другом пункте и ввергало в ночной мрак изумленные и измученные наши взоры.
Несмотря на ужас, распространенный в нас подобным ниспровержением вечного порядка мира, нельзя было не догадаться, что не солнце так странно блуждает над нами, но что земной шар, обремененный непомерною тяжестью кометы, потерял свое равновесие, выбился из прежнего центра тяготения и судорожно шатается на своей оси, ища в своей огромной массе, увеличенной чуждым телом, нового для себя центра и новой оси для суточного своего обращения. В самом деле, мы видели, что при каждом появлении солнца точка его восхождения более и более приближалась к северу, хотя закат не всегда соответствовал новому востоку и падал попеременно по правую и по левую сторону южного полюса. Наконец в пятый раз солнце засияло уже на самой точке севера и, пробежав зигзагом небесный свод в семь часов времени, закатилось почти правильно, на юге. Потом наступила долгая ночь, и после одиннадцати часов темноты день опять начал брезжиться на севере. Солнце взошло, по-прежнему предшествуемое прекрасною зарею: мы приветствовали его радостным кликом, льстя себя мыслию, что теперь скоро будет конец нашим страданиям, все придет в порядок, и мы возвратимся на равнины. Один только Шимшик не мог утолить своей горести после потери прежнего востока и прежнего запада. Он говорил, что не перенесет такого безбожного переворота в астрономии и географии: двести сорок пять лет своей жизни употребил он на составление таблиц долготы и широты трех тысяч известнейших городов и местечек, а теперь, при перемене полюсов, все его исчисления, вся его ученость, заслуги перед потомством и право на полный пенсион от современников не стоили старой тряпки!..
Я постигал печаль Шимшика, но он, окаянный, не умел оценить моей. Увы!.. Муж, от которого жена бежала с любовником во время падения кометы на Землю, во сто раз несчастнее всех астрономов. Ему скажут, что они взяли направление к востоку; он побежит за ними на восток, руководствуясь течением солнца; вдруг полюсы переменят свое положение, и он очутится на севере, в девяноста географических градусах от своей сожительницы. Это слишком жестоко!.. Сообразив все дело, я убедился, что в настоящих отношениях Земли к Солнцу нечего мне напрасно и искать своей жены.
Вдруг погода переменилась. Воздух стал затмеваться некоторым родом прозрачного, похожего на горячий пар, тумана, и крепкий запах серы поразил наше обоняние. Мы уже приобрели было некоторую привычку к необыкновенным явлениям и сначала мало заботились об этой перемене погоды, которая, впрочем, до тех пор удивляла нас своим постоянством. Скоро солнце сделалось тускло, кроваво, огромно, как во время зимнего заката, и в верхних слоях атмосферы начало мелькать пламя синего и красного цветов, напоминающее собою пыль зажженного спирта. Через полчаса пламя так усилилось, что мы были как бы покрыты движущимся огненным сводом.
— Воздух горит! — воскликнули многие из моих соседей.
— Воздух горит!!. - раздалось по всему хребту. — Мы пропали!
Основательность этого замечания не подлежала сомнению: воздух был подожжен!.. И нетрудно даже было предвидеть, какую смерть готовила нам ожесточенная природа: мы долженствовали сгореть живыми, дышать пламенем, видеть заживо внутренности наши сожженными, превращающимися в уголь. Какое положение!.. Какая будущность!..
Пожар атмосферы принял страшное напряжение. Вместо прежних мелких и частых клочков пламени огонь пылал на небе огромными массами, с оглушительным треском; и хотя вовсе не было облаков, дождь лился на нас крупными каплями. Но пламя удерживалось на известной высоте, отнюдь не понижаясь к земле. Дыхание сделалось трудным; все лица облеклись смертельною бледностью. У многих голова начала кружиться: они падали на землю и в ужасных корчах, сопровождаемых поносом и рвотою, испускали дух, не дождавшись конца представления. Смерть окружила нас своим волшебным жезлом. В течение нескольких часов большая половина спасшегося в горах народа сделалась ее жертвою, покрыв долины и утесы безобразными, отвратительными трупами. Те, которые выдержали первый ее приступ на последнее убежище скудных остатков нашего рода, были повержены в опьянение, не чуждое даже некоторой веселости. Я упал без чувств на камень.
Не знаю, как долго оставался я в этом положении, но, очнувшись, я почувствовал в себе признаки сильного похмелья. Мои товарищи чувствовали то же, хотя из них только немногие были свидетелями моего пробуждения. Мы страдали головною болью, тошнотою и оцепенением членов и в то же время были расположены к резвости. Поселение, которому я принадлежал, состоявшее только из пятидесяти человек мужчин, женщин и детей, в одно это происшествие лишилось тридцати двух душ; и мы тотчас пустились обнаруживать нашу новую и для нас самих непонятную склонность к шалостям, бросая с неистовым хохотом трупы усопших наших товарищей с обитаемого нами утеса в пропасть, лежащую у его подножия. Разыгравшись, мы хотели было швырнуть туда же и нашим астрономом, Шимшиком, и простили его потому только, что он обещал кувыркнуться три раза перед нами для нашей потехи. Но если б Саяна попалась мне тогда в руки, я бы с удовольствием перебросил ее чрез весь Сасахаарский хребет, так, что она очутилась бы на развалинах кометы.
Вместе с этою злобною веселостью в сердце ощущали мы еще во рту палящий, кислый вкус, очевидно, происходивший от воздуха, ибо, несмотря на все употребленные средства, никак не могли от него избавиться. Но гораздо изумительнейшее явление представлял самый воздух: во время нашего опьянения он очистился от туманного пара и от пылавшего в нем пламени, но совершенно переменил свой цвет и казался голубым, тогда как прежде природный цвет неба в хорошую погоду был светло-зеленый. Шимшик, у которого дело никогда не стало за причиною, объяснил нам эту перемену тем, что, кроме плотной, каменной массы ядра, комета принесла с собою на Землю свою атмосферу, составленную из паров и газов, большею частию чуждых нашему воздуху: в том числе, вероятно, был один газ особенного рода, одаренный кислым и палящим началом; и он-то произвел этот пожар в воздухе, который от смещения с ним пережегся, окис и даже преобразовал свою наружность. Шимшик, может статься, рассуждал и правильно, хотя он много врал, бездельник!..
Как бы то ни было, мы скоро удостоверились, что наш прежний, сладкий, мягкий, благодетельный, целебный воздух уже не существует; что прилив новых летучих жидкостей совсем его испортил, превратив в состав безвкусный, вонючий, пьяный, едкий, разрушительный. И в этом убийственном воздухе назначено было отселе жить роду человеческому!.. Мы с трудом вдыхали его в наши груди и, вдохнув, с отвращением немедленно выдыхали вон. Мы чувствовали, как он жжет, грызет, съедает наши внутренности. В одни сутки все мы состарились на двадцать лет. Женщины были в таком отчаянии, что рвали на себе волосы и хлипали без умолку. Мы с Шимшиком только вздохнули при мысли, что в этом воздухе жизнь человеческая должна значительно сократиться и что людям вперед не жить в нем по пятисот и более лет. Но эта мысль недолго могла огорчать нас: в два дня мы так привыкли к новому воздуху, что не примечали в нем разницы с прежним, а смерть уже стояла пред нами в новом и еще грознейшем виде.
В горах пронесся слух, что Внутреннее Море (где ныне Киргизская и Монгольская Степи) выступило из своего ложа и переливается в другую землю; что оно уже наводнило все пространство между прежним своим берегом и нашими горами. Выходцы, занимавшие нижнюю полосу хребта, оставив свои поселения, двинулись толпами на наши, устроенные почти в половине его высоты, внутри самой цепи. Они принесли нам плачевное известие, что подошва его уже кругом обложена морем, вытолкнутым из пропастей своих насильственным качанием земного шара, и что мы совершенно отделены водою от всего света. Тревога, беспорядок, отчаяние сделались всеобщими: можно сказать, что с той минуты началась наша мучительная кончина. Мы расстались с надеждою.
Свирепый ветер с обильным дождем и вьюгою разметал по воздуху и пропастям непрочные наши приюты и нас самих. Десять дней сряду нельзя было ни уснуть покойно, ни развести огня, чтоб согреться и сжарить кусок мяса. Все это время держались мы обеими руками за деревья, за кусты и скалы и нередко, вместе с деревьями, кустами и скалами, были опрокидываемы в бездны. Между тем вода не переставала подниматься, волны вторгались с шумом во все углубления и ущелья, и мы взбирались на крутые стены хребта всякий день выше и выше. Верхи утесов, уступы и площадки гор были завалены народом, сбившимся в плотные кучи, подобно роям пчел, висящим кистями на древесных ветвях. Все связи родства, дружбы, любви, знакомства были забыты: чтоб проложить себе путь или очистить уголок места, те, которые находились в середине толпы, без разбора сталкивали в пропасти стоявших по краям утесов. Оружие сверкало в руках у каждого, и сопротивление слабейшего немедленно омывалось его кровию. До тех пор мы питались мясом спасенных нами животных, особенно лошадиным, верблюжьим и лофиодонтовым; но теперь и этого у нас не стало. Ежели кто-нибудь случайно сохранил малейший запас живности, другие, напав на него шайкою, похищали у несчастного последний кусок, нередко вместе с жизнью, и потом резались между собою за исторгнутую из чужих уст пищу. Разбои, убийства, насилия, мщение ежечасно целыми тысячами уменьшали количество горного народонаселения, еще не истребленного ядом повальных болезней и неистовством стихий. Казалось, будто люди поклялись искоренить свой род собственными своими руками, предоставив всеобщей погибели природы только труд стереть с планеты следы их злобы.
Наконец начали мы пожирать друг друга.
Личные мои похождения немного отличались от общего рода жизни выходцев в те дни остервенения и горя. Спасаясь с одной горы на другую, я потерял своего мамонта и разлучился с прежними товарищами. С тех пор блуждал я по разным толпам, к которым судьба меня присоединяла. Мы жили как звери, вместе терзая зубами общий кусок добычи и без предварительного знакомства считая короткими знакомцами всех, принадлежащих нашему стаду, а не принадлежащих к нему — врагами, которых следовало кусать, душить и обращать себе на пищу. Но в одном из тех стад случилось со мною странное происшествие, которое дало моему быту несколько различное направление. У меня увидели десяток прекрасных разноцветных голышей, заброшенных в наши горы каменным дождем кометы и скоро вошедших у нас в большую цену; и как я не хотел добровольно поделиться ими, то мои злосчастные ближние, удрученные несчастием, страхом и голодом, трепещущие перед лицом неизбежного рока, чуть не разорвали меня по кускам за эти милые блестящие игрушки. Я бросил им голыши и ушел от них подальше.
Скитаясь по горам, я искал случая неприметно втереться в какую-нибудь толпу. На уступе одной горы видна была горстка народа. Она находилась в страшном замешательстве, и я поспешил пристать к ней, не обратив на себя внимания. Причиною ее тревоги было неожиданное нападение огромного тигра, который из среды ее похитил одного человека. Подобные приключения случались с нами поминутно. Львы, тигры, гиены, мегалосауры и другие колоссальные звери, вытесненные из лесов и пещер водою, поднимались на горы вместе с нами: с некоторого времени они производили в наших остатках неслыханные опустошения и уже не довольствовались нашими трупами, но искали живых людей и теплой крови. Пользуясь волнением внезапно напуганных умов, я проникнул внутрь толпы, где несколько человек, стоявших полукружием, с любопытством поглядывало на землю. На земле не было, однако, ничего особенного: женщина лежала в обмороке; подле стоял на коленях мужчина, который нежно держал ее в своих объятиях и освежал лицо ее водою. Я подошел поближе и, сложив руки назад, стал зевать на них наряду с прочими. Как?.. Возможно ли?.. Да это она!.. — Саяна!.. Саяна!.. Жена моя!!. - заревел я в исступлении среди изумленных незнакомцев и, подобно голодному тигру, прыгнул издали на занимательную чету с обнаженным кинжалом в руке. Схватив за волосы нежного обнимателя, я отвалил голову его назад и вонзил в горло убийственное железо по самую рукоятку. Кровь брызнула из него ключом на коварную. Из свидетелей никто не сказал ни слова. Я, не дожидаясь объяснений, поднял Саяну на руки и помчался с нею по скату горы.
Я не сомневался, что умерщвленный мною мужчина был ее обольститель. Впоследствии оказалось противное. Настоящий друг Саяны был за несколько минут до моего прибытия похищен огромным тигром, а тот, кого принес я в жертву моей мести, не имел прежде никаких с нею сношений и только из учтивости к женщинам старался восстановить в ней чувства. Итак, я убил его понапрасну?.. Очень сожалею!.. Не обнимай чужой жены, если ты ей не любовник! Я продолжал нести Саяну. Она раскрыла глаза, вздохнула с тяжелым стоном и опять их сомкнула, не узнав во мне законного своего обладателя. Спустя некоторое время она произнесла томным голосом чье-то незнакомое мне имя. В ответ на незнакомое имя я хотел было бросить ее в наполненную водою пропасть, по краю которой пробирался. Я уже хотел бросить, бросить со всей силы, с тяжестью вечного проклятия на шее, — и вместо того сильно прижал ее к своему сердцу… Мне суждено быть несчастным!.. Я опять был влюблен, и… опять ревнив!
Таща на плечах по острым, почти непроходимым скалам бремя своих обманутых надежд, своей страсти и своей обиды, я изнемогал, обливался кровавым потом, напрягал последние силы. Я спешил за гору, надеясь там найти уединенное место; но у самого поворота увидел всю площадку утеса, образовавшего бок горы, покрытую бурным собранием народа. Зрелище ужасное!.. Утес почти параллельно висел над ущелием, уже потопленным водою, и опасно потрясался от всякого удара волн, разражавшихся об его основание; на утесе люди, в оглушительном шуме, дрались, резались и терзали друг друга — за что ж? — за горстку уже бесполезной для них персти! Комета при своем разрушении навалила на это место слой желтого блестящего песку, о котором упомянул я выше, неизвестного на земле до ее падения; и эти безумцы, воспылав жадностью к дорогому дару, принесенному им из других миров, может быть, на погибель всему роду человеческому, кинулись на него толпами; стали копаться в нем как дети в гряде или как гиены в людских могилах; исторгали его один у другого, орошали своею кровию, скользили в крови, падали на землю и, привставая, израненные и полураздавленные, еще с восторгом приподнимали вверх пригоршни замешанного их кровию металлического песку, которые удалось им захватить под ногами других искателей. И я, уходя от людей, нечаянно очутился среди такого разъяренного алчностью и разбоем сборища!.. Я не знал, куда деваться. Опасаясь быть убитым, как посягатель на сокровища, ниспосланные им судьбою, и не видя возможности иначе пробраться через площадку на ту сторону утеса, я стал карабкаться на гору повыше площадки, с кладом своим на руках; но едва пробежал шагов двести, как вдруг зыблющийся утес с людьми и с желтым блестящим песком обрушился в ущелие. Распрыснувшиеся с шумом пучины окропили меня и всю гору пеною. Камни, покрывающие горную стену, одним разом осунулись под моими стопами; я уронил Саяну из рук и полетел вниз, катясь по жестким обломкам гранита. Испуг и боль отняли у меня чувства…
Когда пришел я в себя, голова моя, вся заплесканная кровию, лежала на коленях у доброй моей Саяны. Она не оставила меня в опасности. Увидев, что, прокатясь значительное пространство, я уперся в низкую скалу на самом краю вновь образовавшегося провала, она благородно пожертвовала своим страхом для моего спасения, спустилась ко мне по крутому, оборванному скату, оттащила меня от пропасти и положила в удобнейшем месте. Я не помнил ни что со мною сделалось, ни где я нахожусь. Долго не смел я раскрыть глаз по причине жестокой боли от ушибов по всем членам; но мне грезилось, будто ощущаю на челе легкий, приятный щекот робких поцелуев. Вместе с дневным светом увидел я подле себя — внизу — неизмеримую бездну с гремящими волнами, по которым носилось множество человеческих трупов, — вверху, над моим лицом, милое лицо Саяны. Я взглянул на него без любви, с простым, холодным чувством признательности, и в то самое время две крупные слезы, канувшие с ресниц преступницы, закипели на моих щеках. В жгучем их прикосновении я узнал огонь раскаяния, который плавит сердца и очищает их от обиды. Все было забыто: я опять любил в ней свою любовницу, невесту, жену… Но как она переменилась! Как состарилась в этом новом воздухе! Тому три недели она сияла всеми прелестями юности, красы, невинности, а теперь казалась она почти старушкою. Но нужды нет! Она все еще нравилась мне чрезвычайно.
Как скоро усмирилась первая боль и я мог приподняться, мы опять стали карабкаться на гору и, пособляя друг другу, достигли до одного возвышенного утеса, где решились провести ночь. Усталость и открытый в сердцах наших остаток прежнего счастия ниспослали нам крепительный сон, который застиг и оставил нас в объятиях друг у друга на жесткой каменной почве. На следующее утро я совершенно был уверен в добродетели Саяны, в чистоте ее намерений и даже в том, что в течение целых трех недель нашей разлуки она никого в свете, кроме меня, не любила. Я никак не думал, чтобы подобная уверенность могла когда-либо забраться в мое сердце!!. Однако ж это случилось: с влюбленными мужьями, особенно во время великих переворотов в природе, иногда случаются совсем невероятные вещи.
Но пора было подумать о нашем положении. Мы были довольны нашими чувствованиями, но голодны желудком и лишены всякого сообщения с людьми. Ночью вода поднялась так высоко, что цепь Сасахаарских гор была наконец вполне расторгнута: все огромное их здание потонуло в бурных пучинах; по хребтам средних высот уже свободно катились волны, и только вершины высших гор еще не были поглощены странствующим в чужие земли океаном: они посреди его образовали множество утесистых островов, представлявших вид обширного архипелага или вид кладбища скончавшихся государств прежнего мира. Всякая вершина сделалась особою страною, и судьба, играющая нами, ведшая нас по взволнованной земле, чрез отравленный воздух, чрез огонь, прямо в воду, как бы в насмешку над нашим политическим тщеславием вздумала еще согнанные в кучу остатки нашего племени разделить на несколько десятков независимых народов, дав каждому из них внаймы на короткие сроки по куску гранита для устройства мгновенных отечеств. Мы удобно могли видеть все, что происходило на ближайших вершинах, в новых обществах, созданных этою жестокою игрою: мы видели людей слабых и людей дерзких; людей, искусно ползущих вверх на четвереньках, и людей прямых, неловких, стремглав катящихся в бездны; людей, трудящихся вотще, людей, беззаботно пользующихся чужим трудом, людей гордых, людей злых, людей несчастных и людей, истребляющих других людей. Мы видели все это собственными глазами; и как теперь людей не стало, то можем засвидетельствовать, что они были людьми до последней минуты своего существования.
Гора, на которой находился я с Саяною, была высочайшая и самая неприступная во всем Сасахаарском хребте. Кроме птиц и нескольких заблудившихся животных, только мы вдвоем, и то случайно, остались ее жителями, когда она превратилась в остров. Одиночество не столько было нам страшно, сколько обеспокоивал нас совершенный недостаток пищи. Первые мучения голода утолили мы листьями мелкого кустарника, росшего в одной трещине, и опять были довольны собою, довольны друг другом, — даже почти довольны нашею судьбою. Надежда последними своими лучами еще раз озарила наши сердца. В дарованном нам темном и пустынном уголке жизни мы с радостью увидели светлую частицу будущности, рдеющую бледным огнем древесной гнили, и при этом обманчивом свете пытались еще чертить обширные планы счастия — одного предоставленного нам счастия — умереть вместе!
Объев все листья найденного нами кустарника, мы отправились искать приюта в новом нашем отечестве и не замедлили познакомиться, по-видимому, с единственною нашею соотечественницею — гиеною. Дело само по себе было ясно: или она нас, или мы ее должны были пожрать непременно. Мой кинжал решил неравную борьбу в нашу пользу: я погрузил его в разинутую пасть гиены, когда она бросилась мне на грудь, и хищный зверь сделался нашею добычею. С каким удовольствием, после кустарных листьев, ели мы вязкое и вонючее его мясо! Мы кормились им восемь дней и находили, что, с любовью в сердце, сладка и сырая гиена. Отыскав почти у самой вершины горы большую, удобную пещеру, ту самую, на стенах которой черчу теперь эти иероглифы, мы избрали ее нашим жилищем. Дожди с сильным ново-южным ветром продолжались без умолку, и вода все еще поднималась, всякий день поглощая по нескольку горных вершин, так что на шестое утро из всего архипелага оставалось не более пяти островов, значительно уменьшенных в своем объеме. На седьмой день ветер переменился и подул с нового севера, прежнего запада нашего. Спустя несколько часов все море покрылось бесчисленным множеством волнуемых на поверхности воды странного вида предметов, темных, продолговатых, круглых, походивших издали на короткие бревна черного дерева. Любопытство заставило нас выйти из пещеры, чтоб приглядеться к этой плавающей туче. К крайнему изумлению, в этих бревнах узнали мы нашу блистательную армию, ходившую войною на негров, и черную, нагую рать нашего врага, обе заодно поднятые на волны, вероятно, во время сражения. Море выбросило на наш берег несколько длинных пик, бывших в употреблении у негров (Новой Земли). Я взял одну из них и притащил к себе прекрасный плоский ящик, плававший подле самой горы. Разломав его о скалу, мы нашли в нем только высокопарное слово, сочиненное накануне битвы для воспламенения храбрости воинов. Мы бросили высокопарное слово в море. Меж тем ветер подул с другой стороны, и обе армии, переменив черту движения, понеслись на восток.
Наконец последний остров потонул в море, и мы догрызали последнюю кость гиены. Одна лишь нами обитаемая вершина еще торчала из вздутых пучин. Итак, мы вдвоем остались последними жителями стран, завоеванных океаном у человека!.. Но берег моря уже был в пятидесяти саженях от нашей пещеры, и мы хладнокровно рассчитывали, сколько часов еще остается нам, законным наследникам прав нашего рода, господствовать над мятежною природою. Признаюсь….

Стена IV

1

По правую сторону входа
…
…потоп наскучил мне ужасно. Сидя голодные в пещере, от нечего делать мы начали ссориться. Я доказывал Саяне, что она меня не любит и никогда не любила; она упрекала меня в ревности, недоверчивости, грубости и многих других уголовных в супружестве преступлениях. Я молил Солнце и Луну, чтоб это скорее чем-нибудь да кончилось…
…увидели мы заглядывающую в отверстие пещеры длинную, безобразную змеиную голову, вертящуюся на весьма высокой и прямой как пень шее. Она держала в пасти человеческий труп и с любопытством смотрела на нас большими, в пядень, глазами, в которых сверкал страшный зеленый огонь. Мы вдруг перестали ссориться. Саяна спряталась в угол; я вскочил на ноги, схватил пику и приготовился к защите. Но голова скрылась за камнями, накопленными у входа в пещеру. Мы ободрились, подошли к отверстию и с ужасом открыли пробирающегося к нам огромного плезиосаура длиною по крайней мере шагов в тридцать, на четырех чрезвычайно высоких ногах, с коротким, но толстым хвостом и двумя большими кожаными крыльями, стоящими в виде двух треугольных парусов на покрытой плотною чешуею спине. Грозное чудовище, без сомнения выгнанное водою из своего жилища, находившегося где-нибудь на той же горе, уронив труп из пасти, карабкалось по шатким камням с очевидным намерением завладеть нашим убежищем и нас самих принести в жертву своей лютости. Я почувствовал невозможность сопротивляться ему оружием; но тяжелые, неповоротливые его движения по съеженной набросанными скалами и почти отвесной поверхности внушили мне другое средство к отпору. При пособии Саяны я обрушил на него большой камень, лежавший весьма непрочно на пороге пещеры. Столкнутая с места глыба увлекла за собою множество других камней под ноги плезиосауру, и опрокинутый ими дракон скатился вместе с ними в море. Мы нежно поцеловались с Саяною, поздравляя друг друга с избавлением от такой опасности, и снова были хорошими приятелями; мы даже произнесли торжественный обет никогда более не ссориться.
Освободясь от незваного гостя, мы подошли к трупу, который он у нас оставил в память своего посещения.
Представьте себе наше изумление: мы узнали в этом трупе почтеннейшего Шимшика! Он, видно, погиб очень недавно, ибо тело его было еще совершенно свежо. Сказав несколько сострадательных слов об его кончике, мы решились — голод рвал наши внутренности — мы решились его съесть. Я взял астронома за ногу и втащил его в пещеру.
Этот человек нарочно был создан для моего несчастия!.. Едва приступил я к осмотру худой его туши, как вдруг мы вспомнили о приключении под кроватью, где он, наблюдая затмение, расстроил первые порывы нашего счастия, и опять рассорились. Саяна воспользовалась этим предлогом, чтоб поразить меня упреками. Ей нужен был только предлог, ибо она уже скучала со мною. Одиночество всегда было для нее убийственно, и потоп казался бы ей очень-очень милым, очень веселым, если б могла она утонуть в хорошем обществе, в блистательном кругу угодников ее пола, которые вежливо подали б ей руку в желтой перчатке, чтоб ловче соскочить в бездну. Я проникал насквозь ее мысли и желания и насказал ей кучу жестких истин, от которых она упала в обморок. Какой характер!.. Мучить меня капризами даже во время потопа!.. Как будто не довольно перенес я от предпотопных капризов!.. А всему этому причиною этот проклятый Шимшик, который и по смерти не дает мне покоя!.. С досады, с гнева, бешенства, отчаяния я схватил крошечного астронома за ноги и швырнул им в море. Пропади ты, несчастный педант!.. Лучше умереть с голоду, чем портить себе желудок худою школярщиною, просяклою чернильными спорами.
Я пытался однако ж доставить моей подруге облегчение, но она отринула все мои услуги. Пришед в себя, она плакала и не говорила со мною. Я поклялся вперед не мешать ее горести. Мы поворотились друг к другу спиною и так провели двое суток. Приятный образ провождения времени в виду довершающегося потопа!.. Между тем голод повергал меня в исступление: я кусал самого себя.
— Саяна!.. — вскричал я, срываясь с камня, на котором сидел, погруженный в печальной думе. — Саяна!.. Посмотри! вода уже потопила вход в пещеру.
Она оборотилась к отверстию и смотрела бесчувственными, окаменелыми глазами.
— Видишь ли эту воду, Саяна?.. — примолвил я, протягивая к ней руку. — То наш гроб!..
Она все еще смотрела страшно, неподвижно, молча и как будто ничего не видя.
— Ты не отвечаешь, Саяна?..
Она закричала сумасшедшим голосом, бросилась в мои объятия и сильно, сильно прижала меня к своей груди. Это судорожное пожатие продолжалось несколько минут и ослабело одним разом. Голова ее упала взничь на мою руку; я с умилением погрузил взор свой в ее глаза и долго не сводил его с них. Я видел внутри ее томные движения некогда пылкой страсти самолюбия; видел сквозь сухое стекло глаз несчастной, как в душе ее, подобно волшебным теням на полотне, проходили туманные образы всех по порядку прежних ее обожателей. Вдруг мне показалось, будто в том числе промелькнул и мой образ. Слезы прыснули у меня дождем: несколько из них упало на ее уста, и она с жадностью проглотила их, чтоб утолить свой голод. Бедная Саяна!.. Я спаял мои уста с ее устами искренним, сердечным поцелуем и несколько времени оставался без памяти в этом положении. Когда я их отторгнул, она была уже холодна, как мрамор… Она уже не существовала!
Я рыдал целый день над ее трупом. Несчастная Саяна!.. Кто препятствовал тебе умереть счастливою на лоне истинной любви?.. Ты не знала этой нежной, роскошной страсти!.. Нет, ты ее не знала, и родилась женщиною только из тщеславия!..
Я, однако же, и тогда еще обожал ее, как в то время, когда произносили мы первую клятву любить друг друга до гробовой доски. Я осыпал тело ее страстными поцелуями… Вдруг почувствовал я в себе жгучий припадок голода и в остервенении запустил алчные зубы в белое, мягкое тело, которое осыпал поцелуями… Но я опомнился и с ужасом отскочил к стене….

2

По левую сторону входа Вода остановилась на одной точке и выше не поднимается. Я съел кокетку!..
…
…
15 числа шестой луны. Вода значительно упала. Несколько горных вершин опять появилось из моря в виде островков…
…
19 числа. Море, при ново-северном ветре, вчера покрылось частыми льдинами….
26 числа. Сегодня окончил я вырезывать кинжалом на стенах этой пещеры историю моих похождений. 28 числа. Кругом образуются ледяные горы…
…
30 числа. Стужа усиливается….
…
Постскрипт. Я мерзну, умира…

Этими словами прекращается длинная иероглифическая надпись знаменитой пещеры, именуемой Писанною Комнатою, и мы тем кончили наш перевод. Мы трудились над ним шесть дней с утра до вечера, израсходовали пуд свечей и две дести бумаги, выкурили и вынюхали пропасть табаку, измучились, устали, чуть не захворали; но наконец кончили. Я соскочил с лесов, доктор встал из-за столика, и мы сошлись на середине пещеры. Он держал в руках два окаменелые человеческие ребра и звонил в них в знак радости, говоря:
— Знаете ли, барон, что мы совершили великий, удивительный подвиг? Мы теперь бессмертны и можем умереть хоть сегодня. Вот и кости предпотопной четы… Эта кость женина: в том нет ни малейшего сомнения. Посмотрите, как она звонка, когда ударишь в нее мужниною костью!..
Почтенный Шпурцманн был в беспредельном восхищении от костей, от пещеры, от надписи и ее перевода. Я одушевлялся тем же чувством, соображая вообще необыкновенную важность открытий, которые судьба позволила нам сделать в самой отдаленной и весьма редко приступной стране Севера; но не совсем был доволен слогом перевода. Я намекнул о необходимости исправить его общими силами в Якутске по правилам риторики профессора Толмачева и подсыпать в него несколько пудов предпотопных местоимений сей и оный, без которых у нас нет ни счастия, ни крючка, ни изящной прозы.
— Сохрани бог! — воскликнул доктор, — не надобно переменять ни одной буквы. Это слог настоящий иероглифический, подлинно египетский.
— По крайней мере, позвольте прибавить десяток ископаемых, окаменелых прилагательных вышеупомянутый, реченный и так далее: они удивительно облагораживают рассказ и делают его достойным уст думного дьяка.
Шпурцманн и на то не согласился. Я принужден был дать ему слово, что без его ведома не коснусь пером ни одной строки этого перевода.
— Но что вы думаете о самом содержании надписи? — спросил я.
— Я думаю, — отвечал он важно, — что оно драгоценно для науки, для всего просвещенного света. Оно объясняет и доказывает множество любопытных и поныне не решенных вопросов. Во-первых, имеете вы в нем верное, ясное, подлинное, доселе единственное наставление о том, что происходит в потоп, как должно производить его и чего избегать в подобном случае. Теперь мы с вами знаем, что нет ничего опаснее…
— Как жениться перед самым потопом! — подхватил я.
— Нет! — сказал доктор. — Как быть влюбленным в предпотопную, или ископаемую, жену, uxor fossilis, seu antediluviana. Это удивительный род женщин!.. Какие неслыханные кокетки!.. Признаюсь вам, что по возвращении в Германию я имел намерение жениться на одной молодой, прекрасной девице, которую давно люблю; но теперь — сохрани, господи! — и думать о том не стану.
— Чего же вы боитесь? — возразил я. — Нынешние жены совсем непохожи на предпотопных.
— Как чего я боюсь?.. — вскричал он. — А если, женившись, я буду влюблен в свою жену, и вдруг комета упадет на землю и произойдет потоп?.. Ведь тогда моя жена, как бы она добродетельна ни была, по необходимости сделается предпотопною?
— Правда! — сказал я улыбаясь. Моя проницательность не простиралась так далеко, и я вовсе не предусматривал подобного случая.
— А, любезный барон!.. — промолвил мой товарищ. — Ученый человек, то есть ученый муж, должен все предусматривать и всего бояться. Зная зоологию и сравнительную анатомию, я в полной мере постигаю несчастное положение сочинителя этой надписи. Известно, что до потопа все, что существовало на свете, было вдвое, втрое, вдесятеро огромнее нынешнего; на земле водились животные, именно мегатерионы, которых одно ребро было толще и длиннее мачты, что на нашем судне. Возьмите же мегатерионово ребро за основание и представьте себе все прочее в природе по этой пропорции: тогда увидите, какие страшные, колоссальные, исполинские долженствовали быть предпотопные капризы и предпотопные неверности и… и… и все предпотопное. Но возвратимся к надписи. Во-вторых, эта надпись подтверждает вполне и самым блистательным образом все ныне принятые теории о великих переворотах земного шара. В-третьих, она ясно доказывает, что египетская образованность есть самая древнейшая в мире и некогда распространялась по всей почти земле, в особенности же процветала в Сибири; что многие науки, как то: астрономия, химия, физика и так далее — уже тогда, то есть до потопа, находились в здешних странах на степени совершенства; что предпотопные, или ископаемые, люди были очень умны и учены, но большие плуты, и прочее, и прочее. Все это удивительно как объясняется содержанием этой надписи. Но я не утаю от вас, барон, одного сомнения, которое…
— Какого сомнения? — спросил я с беспокойством, полагая, что он сомневается в основательности моих иероглифических познаний.
— Того, что это не есть описание всеобщего потопа?
— О! в этом я совершенно согласен с вами.
— Это, по моему мнению, только история одного из частных потопов, которых, как известно, было несколько в разных частях света.
— И я так думаю.
— Словом, это история сибирского домашнего потопа.
— И я так думаю.
— За всем тем, это необыкновенная история!..
— И я так думаю.
Мы приказали промышленникам тотчас убирать леса и кости и готовиться к немедленному отплытию в море, ибо у нас все уже было объяснено, решено и кончено.
Чтоб не оставить Медвежьего Острова без приятного в будущем времени воспоминания, я велел еще принести в пещеру две последние бутылки шампанского, купленного мною в Якутске, и мы распили их вдвоем в Писанной Комнате.
Первый тост был единогласно условлен нами в честь ученых путешествий, которым род человеческий обязан столь многими полезными открытиями. За тем пошли другие.
— Теперь выпьем за здоровье ученой, доброй и трудолюбивой Германии, — сказал я моему товарищу, наливая вторую рюмку.
— Ну, а теперь за здоровье великой, могущественной, гостеприимной России, — сказал мне вежливый товарищ, опять прибегая к бутылке.
— Да здравствуют потопы! — воскликнул я.
— Да здравствуют иероглифы! — воскликнул доктор.
— Да процветают сравнительная анатомия и все умные теории! — вскричал я.
— Да процветают все ученые исследователи, Медвежий Остров и белые медведи! — вскричал доктор.
— Многая лета мегалосаурам, мегалониксам, мегалотерионам, всем мегало-скотам и мегало-животным!!. - возопил я при осьмой рюмке.
— Всем рыжим мамонтам, мастодонтам, переводчикам и египтологам многая лета!!. - возопил полупьяный натуралист при девятой.
— Виват, Шабахубосаар!!! — заревели мы оба вместе.
— Виват, прекрасная Саяна!!!
— Ура, предпотопные кокетки!!!
— Ура, Шимшик!.. Ископаемый философии доктор, ура!., ура!!!
Мы поставили порожние бутылки и рюмки посреди пещеры и отправились на берег. Я сполз с горы кое-как, без чужой помощи; Шпурцманна промышленники принесли вместе с шестами. Ученое путешествие совершилось по всем правилам.
Мы горели нетерпением как можно скорее прибыть в Европу с нашею надписью, чтоб наслаждаться изумлением ученого света и читать выспренные похвалы нам во всех журналах; но, по несчастию, сильный противный ветер препятствовал выйти из бухты, и мы пробыли в ней еще трое суток, скучая смертельно без дела и без шампанского. На четвертое утро увидели мы судно, плывущее к нам по направлению от Малого Острова.
— Не Иван ли Антонович это? — воскликнули мы оба в один голос. — Уж, наверное, он! Какой он любезный!..
— Вот было бы приятно повидаться с ним в этом месте, на поприще наших бессмертных открытий. Не правда ли, доктор?
— Ja wohl! мы могли бы сообщить ему много полезных для него сведений.
Около полудня судно вошло в бухту. В самом деле это был он — Иван Антонович Страбинских с своею пробирною иглою. Как хозяева острова в отсутствии белых медведей, мы встретили его завтраком на берегу.
Выпив две предварительных рюмки водки и закусив хлебом, обмакнутым в самом источнике соли — солонке, он спросил нас, довольны ли мы нашею экспедициею на Медвежий Остров?
— О! как нельзя более! — воскликнул мой товарищ, Шпурцманн. — Мы собрали обильную жатву самых новых и важных для наук фактов. А вы, Иван Антонович, что хорошего сделали в устье Лены?
— Я исполнил мое поручение, — отвечал он скромно, — и надеюсь, что мое благосклонное начальство уважит мои труды. Я обозрел почти всю страну и нашел следы золотого песку…
— Я знал еще до прибытия вашего сюда, что вы нашли там золотоносный песок, — сказал доктор с торжественною улыбкою.
— Как же вы могли знать это? — спросил Иван Антонович.
— Уж это мне известно! — примолвил доктор. — Поищите-ка хорошенько, и вы найдете там еще алмазы, яхонты, изумруды и многие другие диковинки. Я не только знаю, что там есть эти камни и золотой песок, но даже могу сказать вам с достоверностью, кто их положил туда и в котором году.
— Ради бога, скажите мне это! — вскричал Иван Антонович с крайним любопытством. — Я сию минуту пошлю рапорт о том по команде.
— Извольте! Их навалила туда комета при своем обрушении, — важно объявил мой приятель.
— Комета-с?.. — возразил изумленный оберберг-пробирмейстер 7-го класса. — Какая комета?
— Да, да! комета! — подтвердил он. — Комета, упавшая на землю с своим ядром и атмосферою в 11879 году, в 17-й день пятой луны, в пятом часу пополудни.
— В 11879 году, изволите вы говорить?.. — примолвил чиновник, выпучив огромные глаза. — Какой это эры? сиречь, по какому летосчислению?
— Это было еще до потопа, — сказал равнодушно доктор, — эры барабинской.
— Эры барабинской! — повторил Иван Антонович в совершенном смятении от такого града ученых фактов. — Да!.. Знаю!.. Это у нас в Сибири называется Барабинскою Степью.
Мы захохотали. Торжествующий немецкий Gelehrter, сжалясь над невежеством почтенного сибиряка, объяснил ему с благосклонною учтивостью, что нынешняя Барабинская Степь, в которой живут буряты и тунгузы, есть, по всей вероятности, только остаток славной, богатой, просвещенной предпотопной империи, называвшейся Барабиею, где люди ездили на мамонтах и мастодонтах, кушали котлеты из аноплотерионов, сосиски из антракотерионов, жаркое из лофиодонтов, с солеными бананами вместо огурцов, и жили по пятисот лет и более. Иван Антонович не мог отвечать на то ни слова и выпил еще раз водки.
— Знаете ли, любезный Иван Антонович, — присовокупил Шпурцманн, лукаво посматривая на меня, — что некогда в якутской области по всем канцеляриям писали египетскими иероглифами так же ловко и бойко, как теперь гражданскою грамотою? Вы ничего о том не слыхали?..
— Не случалось! — сказал чиновник.
— А мы нашли египетские иероглифы даже на этому острову, — продолжал он. — Все стены Писанной Комнаты покрыты ими сверху донизу. Вы не верите?..
— Верю.
— Не угодно ли вам пойти с нами в пещеру полюбоваться на наши прекрасные открытия?
— С удовольствием.
— Вы, верно, никогда не видали египетских иероглифов!..
— Как-то не приводилось их видеть.
— Ну так теперь приведется, и вы удостоверитесь собственными глазами в их существовании в северных странах Сибири.
Мы встали и начали сбираться в поход.
— Иван Антонович! — воскликнули мы еще оба в одно слово, подтрунивая над его недоверчивостью. — Не забудьте, ради бога, вашего оселка и пробирной иглы!..
— Они у меня всегда с собою, в кармане, — примолвил он спокойно.
Мы пошли.
Прибыв в пещеру, мы вдвоем остановились на средине ее и пустили его одного осматривать стены. Он обошел всю комнату, придвинул нос к каждой стене, привздернул голову вверх и обозрел со вниманием свод и опять принялся за стены. Мы читали в его лице изумление, соединенное с какою-то минералогическою радостью, и толкали друг друга, с коварным удовольствием наслаждаясь его впечатлениями. Он поправил свечу в фонаре и еще раз обошел кругом комнаты. Мы все молчали.
— Да!.. Это очень любопытно!.. — воскликнул наконец почтенный обербергпробирмейстер, колупая пальцем в стене. — Но где же иероглифы?..
— Как где иероглифы?.. — возразили мы с доктором. — Неужели вы их не видите?.. Вот они!.. Вот!.. И вот!.. Все стены исчерчены ими.
— Будто это иероглифы!!. - сказал протяжным голосом удивленный Иван Антонович. — Это кристаллизация сталагмита, называемого у нас, по минералогии, «глифическим», или «живописным».
— Что?.. Как?.. Сталагмита?.. — вскричали мы с жаром. — Это невозможно!..
— Могу вас уверить, — примолвил он хладнокровно, — что это сталагмит, и сталагмит очень редкий. Он находится только в странах, приближенных к полюсу, и первоначально был открыт в одной пещере на острове Гренландии. Потом нашли его в пещерах Калифорнии. Действием сильного холода, обыкновенно сопровождающего его кристаллизацию, он рисуется по стенам пещер разными странными узорами, являющими подобие крестов, треугольников, полукружий, шаров, линий, звезд, зигзагов и других фантастических фигур, в числе которых, при небольшом пособии воображения, можно даже отличить довольно естественные представления многих предметов домашней утвари, цветов, растений, птиц и животных. В этом состоянии, по словам Гайленда, он действительно напоминает собою египетские иероглифы и потому именно получил от минералогов прозвание «глифического», или «живописного». В Гренландии долго почитали его за рунические надписи, а в Калифорнии туземцы и теперь уверены, что в узорах этого минерала заключаются таинственные заветы их богов. Гилль, путешествовавший в Северной Америке, срисовал целую стену одной пещеры, покрытой узорчатою кристаллизациею сталагмита, чтоб дать читателям понятие об этой удивительной игре природы. Я покажу вам его сочинение, и вы сами убедитесь, что это не что иное, как сталагмит, особенный род капельника, замеченного путешественниками в известной пещере острова Пароса и в египетских гротах Самун. Кристаллизация полярных снегов представляет еще удивительнейшее явление в рассуждении разнообразности фигур и непостижимого искусства их рисунка…
Мы были разражены в прах этим нечаянным извержением каменной учености горного чиновника. Мой приятель Шпурцманн слушал его в настоящем остолбенении; и когда Иван Антонович кончил свою жестокую диссертацию, он только произнес длинное в поларшина: Ja!!!. Я стал насвистывать мою любимую арию: Чем тебя я огорчила?..
Обербергпробирмейстер 7-го класса немедленно вынул из кармана свои инструменты и начал ломать наши иероглифы, говоря, что ему очень приятно найти здесь этот негодный, изменнический, бессовестный минерал, ибо у нас, в России, даже в Петербурге, доселе не было никаких образцов сталагмита живописного, за присылку которых он, несомненно, получит по команде лестную благодарность. Во время этой работы мы с доктором философии Шпурцманном, оба разочарованные очень неприятным образом, стояли в двух противоположных концах пещеры и страшно смотрели в глаза друг другу, не смея взаимно сближаться, чтобы в первом порыве гнева, негодования, досады по неосторожности не проглотить один другого.
— Барон?.. — сказал он.
— Что такое?.. — сказал я.
— Как же вы переводили эти иероглифы?
— Я переводил их по Шампольону: всякий иероглиф есть или буква, или метафорическая фигура, или ни фигура, ни буква, а простое украшение почерка. Ежели смысл не выходит по буквам, то…
— И слушать не хочу такой теории чтения!.. — воскликнул натуралист. — Это насмешка над здравым смыслом. Вы меня обманули!
— Милостивый государь! не говорите мне этого. Напротив, вы меня обманули. Кто из нас первый сказал, что это иероглифы?.. Кто состряпал теорию для объяснения того, каким образом египетские иероглифы зашли на Медвежий Остров?.. По милости вашей, я даром просидел шесть дней на лесах, потерял время и труд, перевел с таким тщанием то, что не стоило даже внимания…
— Я сказал, что это иероглифы потому, что вы вскружили мне голову своим Шампольоном, — возразил доктор.
— А я увидел в них полную историю потопа потому, что вы вскружили мне голову своими теориями о великих переворотах земного шара, — возразил я.
— Но желал бы я знать, — примолвил он, — каким образом вывели вы смысл, переводя простую игру природы!
На что, естественным образом, отвечал я доктору:
— Не моя же вина, ежели природа играет так, что из ее глупых шуток выходит, по грамматике Шампольона, очень порядочный смысл!
— Так и быть! — воскликнул доктор. — Но я скажу вам откровенно, что, когда вы диктовали мне свой перевод, я не верил вам ни одного слова. Я тотчас приметил, что в вашей сказке кроется пропасть невероятностей, несообразностей…
— Однако ж вы восхищались ими, пока они подтверждали вашу теорию, — подхватил я.
— Я?.. — вскричал доктор. — Отнюдь нет!
— А кто прибавил к тексту моего перевода разные пояснения и выноски?.. — спросил я гневно. — Вы, милостивый государь мой, даже хотели предложить гофрата Шимшика в ископаемые почетные члены Геттингенского университета.
— Барон!.. не угодно ли табачку!
— Я табаку не нюхаю.
— По крайней мере, отдайте мне ваш перевод: он писан весь моею рукою.
— Не отдам. Я его напечатаю, и с вашими примечаниями.
— Фуй, барон!.. — сказал Шпурцманн с неподражаемой важностью. — Подобного рода шутки не водятся между такими известными, как мы, учеными.
На другой день мы оставили Медвежий Остров и возвратились в устье Лены, а оттуда в Якутск. Плавание наше было самое несчастливое: мы претерпели сильную бурю и все время бились с льдинами, покрывавшими море и Лену. Я отморозил себе нос.
Отделавшись от Шпурцманна, я поклялся не предпринимать более ученых путешествий.

Саке Комацу
Черная эмблема сакуры

Мелькнула человеческая тень. Он машинально спустил предохранитель, прицелился и затаил дыхание. Впереди тихо покачивался колос мисканта. Высокая пожелтелая трава зашуршала, заколыхалась, и оттуда высунулся крестьянин плутоватого вида с обмотанной грязным полотенцем головой и вязанкой хвороста за плечами. Тогда он поднялся и шагнул навстречу старику, держа наготове карабин. Старик в ужасе шарахнулся. Испуганное лицо на миг исказилось злобой, но тут же стало непроницаемым. Тот подошел вплотную. — Жратва есть? — спросил он. — Я голоден! Тусклыми, точно высушенная солнцем речная галька, глазами крестьянин смерил его с головы до ног. Под гноящимися веками снова вспыхнул злобный огонек. Перед крестьянином стоял исхудалый мальчик в рваной, висевшей клочьями одежде. Его шею и тощие, как куриные лапки, руки покрывала чешуйчатая пыль. — Ты чего карабином тычешь! — сердито пролаял старик. — Не японец я, что ли? Парнишка опустил карабин дулом вниз, но на предохранитель не поставил. — Ты где живешь? — спросил мальчик. — Недалеко… за горкой, — ответил крестьянин. — Мне жратва нужна! Сейчас поесть и на дорогу. Лицо крестьянина снова нахмурилось. Он злился. Еще бы не злиться! Какой-то мальчишка ему угрожает, карабином в грудь тычет. Еще покрикивает. Героя из себя строит. Добро бы действительно солдат был, так не так уж обидно, стерпеть можно, а то сопляк какой-то!.. — Ты что, один или с дружками? — спросил крестьянин. Мальчик покачал головой. Огляделся по сторонам. — Один я. Меня в разведку послали. Вернулся. А наших всех перебили. А кто жив остался, видать, в горы подался. — Всех поймали! — со злорадной усмешкой сказал старик. — Вон по той тропиночке спускались, задрав руки. Их лупили, подгоняли прикладами… даже раненых… — Не может быть, чтобы всех… кто-нибудь уцелел. — И ты зря прячешься… Все одно — рано или поздно схватят. Щелкнул затвор. Крестьянин прикусил язык и взглянул на мальчика затравленными, налитыми кровью, как у быка, глазами. — В Синсю проберусь к нашим, — упрямо проговорил мальчик, поджав губы. — Там еще крепко держатся. — В Синсю? — ехидно переспросил крестьянин. — А знаешь, сколько туда добираться? Все дороги охраняются. — Ничего, без дорог, лесами, горами проберусь. — Все одно сцапают, — тихо пробурчал старик и тут же, спохватившись, искоса взглянул на мальчика; потом добавил с осторожностью: — Сдавайся в плен… тебе же лучше будет. Мальчик вскинул карабин. Ну вот! Слова им не скажи — сразу на рожон лезут. Бешеные какие-то! Такому ничего не стоит пальнуть. И дают же им оружие в руки! — Пре-датель! — прошипел парнишка сквозь зубы. — Из-за вас проиграли! — При чем тут мы? — пробормотал старик и торопливо добавил: — И вы не виноваты… На их стороне сила. У них всего вдоволь. А у нас что? Ни одного самолета, ни одного… — Это не поражение, — упрямо повторил мальчик. — Умереть в бою, не сдавшись врагу… Наши в Синсю будут держаться до конца! — Тогда всех японцев перебьют. — А что, по-твоему, лучше холуем быть, лишь бы в живых остаться? — Он говорил таким тоном, точно отчитывал первоклассника. — Даже ребята вроде меня сражаются в смертном бою. Эх, ты!.. А еще взрослый!.. — Старуха у меня парализованная да дочка на шее, — ворчливо ответил крестьянин, — а вы-то что жрать будете, если крестьяне работать перестанут? Но, увидев, что мальчик снова приходит в ярость, старик повернулся и, сказав: «Пойдем!», зашагал прочь. Одинокий дом в долине. Тощая, с торчащими ребрами корова щиплет траву, на морде у нее выражение полного безразличия и покорности. Поля вдоль ущелья давно убраны, всюду, как великаны, высятся скирды рисовой соломы. — А их нет? — подозрительно спросил мальчик. Старик отрицательно покачал головой. — Все до одного ушли… тут неподалеку… в соседней деревне, кажись, остался отряд… Голос крестьянина заставил мальчика еще больше насторожиться. С этим старым пугалом надо держать ухо востро. — Мать, это я! — крикнул крестьянин. Вблизи дом казался большим. По двору бродили куры. Пахло перегноем и свежей соломой. От одной мысли о яичнице рот переполнился слюной. В доме кто-то заворочался. Старик вошел внутрь и с кем-то заговорил вполголоса. Парнишка разглядел уставившиеся на него выцветшие старческие глаза. Старик успокаивающе говорил: «Ничего, обойдется», а старуха требовала гнать оборвыша в шею. Он сел, вытер пот. Еле сдерживался, чтоб не уснуть. Сон одолевал его. — Сейчас приготовлю поесть, — сказал старик приветливым голосом. Он прошел в кухню, неслышно ступая по земляному полу. — Дочери дома нет, я дам тебе пока холодного рису. — Ладно, все равно. Урчало даже в горле. Шутка ли сказать: вторые сутки ничего в рот не брал. Так и спятить недолго. — Замори покамест червячка, а к вечеру курочку зарежем. Переночуешь у нас, утречком уйдешь себе… — Оставь! Ни к чему это, — сказал мальчик, недоверчиво вслушиваясь в елейный голос старика. — Съем рис и на дорогу возьму немного. Курицу резать жалко! — Чего ее жалеть. Старенькая. А то еще им достанется. — «Им» достанется не за так, а в обмен на что-нибудь. Старик расхаживал по кухне и сладко ворковал: — Ты наедайся, наедайся, а то до Синсю не доберешься. Рисовая каша, тушеные овощи, яйца, вяленая рыба. Он знал, много есть опасно — расстроится желудок, так и умереть не долго, но остановиться не мог. Он отхлебнул зеленого чая, с трудом подавив в себе желание есть еще, набить желудок до отказа. Голод в нем сидел, как бес. Проклятый червь скребся не только в кишках, но и во всем теле, до кончиков пальцев. Послышались шаги. Мальчик машинально схватил карабин. Старик глянул искоса и процедил: «Это дочка моя!» Потом вышел во двор. Не выпуская из рук карабина, мальчик подкрался к окну. Со двора доносился женский голос и торопливый глухой голос старика. Говорили на местном диалекте. Казалось, о чем-то спорили. Вдруг на миг к окну прижалось плоское женское лицо и тут же исчезло. Легкие удаляющиеся шаги затихли за домом. Тяжелой поступью в комнату вошел старик, насупленный, мрачный, но, встретившись глазами с мальчиком, деланно улыбнулся. — Не слушает дочка отца… Да ты ложись, ложись, поспи… Даже из упрямства не было сил держать глаза открытыми. Желудок отяжелел, усталость сковала ноги, руки. — Поспи, а я пока баньку приготовлю. — Какую еще баньку? — нахмурился мальчик. — Помыться тебе надо, смотри, какой потный, грязный. — Ничего не надо. Понял? Веки слипались сами собой. Последним усилием воли он крепко сжал одной рукой карабин, другой — пистолет и заснул тяжелым свинцовым сном там, где сидел. Проснулся от боли в животе: это было возмездие за обжорство. Солнце зашло, в полумраке комнаты при свете угасающего дня виднелись очертания предметов. В кухне — никого, в комнате — темнота. Мальчик окликнул старика, хотел спросить, где уборная. Никто не отозвался, только в глубине комнаты заворочалась парализованная старуха. Мальчик, взяв карабин, поплелся во двор. Обогнул дом. В глубине заднего двора нашел отхожее место. Пронесло страшно. «Если старик к ужину зарежет курицу, все равно буду есть. Подумаешь, понос! Идти, правда, будет нелегко, но ничего, от курятины не умирают. Куда же делся этот старик?» Мальчик вышел. Вдали слышался гул. Не придав этому значения, мальчик обследовал дом с задней стороны. В пристройке горел свет. Проходя мимо, мальчик взглянул в окно. Мелькнуло что-то розовое и красное. Он задержал на минуту взгляд. На стене висели два платья: розовое и красное. Сидевшая перед зеркалом девушка испуганно повернула голову. Сильно напудренное лицо, подведенные брови, накрашенные губы. Девушка смутилась, точно застигнутая врасплох, отвела взгляд. Она хотела улыбнуться, но при виде его сурового лица еще больше смешалась. В углу комнаты стояла раскрытая коробка. А в ней аккуратно сложенные вещи: пачки сигарет, лимонная эссенция, печенье. Из довольствия врага. — Вы… — девушка запнулась, голос у нее был хрипловатый. — Так вот кто сюда шляется! — прошипел парнишка. Девушка, точно приняв какое-то решение, прервала его: — Уходите! Сейчас же!!! Сегодня они не собирались приходить, но отец… мог… Не докончив фразы, она прислушалась. — Значит, ты любовница врага! — вырвалось у него. Он был слишком молод, чтобы делать различие между мужчинами и женщинами. Его мать покончила с собой, перерезав горло. Сестра скорее всего погибла при бомбежке. Единственное исключение он делал для солдат, попавших в плен ранеными. Ведь с ним это могло случиться. Но женщина, позволившая врагу осквернить себя, ничего с собой не сделавшая после этого, не наложившая на себя руки… Он выхватил пистолет, сам не зная еще, решится ли на что-нибудь. Девушка побледнела, глядя, как он судорожно и бездумно ищет пальцем предохранитель. И вдруг она разразилась гневом: — Дурак! — крикнула она. Эта неожиданная вспышка заставила его отступить. Он дрожал от ярости, однако, натолкнувшись на ответную ярость, на секунду поколебался. На миг он сопоставил светлый образ матери, по его мнению, идеал женщины, с этой девкой, которая, точно взбесившаяся корова, обрушила на него свой гнев. Вдруг послышался шум мотора. Парнишка испуганно оглянулся. Затарахтели выхлопы, заскрипели тормоза, и машина остановилась. Чужая, режущая слух речь смешалась с тяжелой поступью многих ног. Девушка одним прыжком очутилась в углу комнаты, схватила коробку с довольствием и сунула мальчику. — На! Беги! — сказала она. — Леском можно пробраться в горы! Он побежал. Сзади раздался крик. Мальчик обернулся: возле окна пристройки стоял старик, указывая рукой ему вслед, другой рукой старик держал за шиворот дочь и тряс ее. Прежде чем прожектор нащупал мальчика в темноте, он обернулся и разрядил пистолет. Девушка, словно мешок, осела рядом со стариком. Тут же ударила автоматная очередь. Мальчик спрыгнул в неглубокую ложбинку и пополз в сторону. Он сунул пистолет в кобуру и сдернул с плеча карабин. Сорвал гранату, подвешенную к плечу, зубами рванул предохранитель. — Come out!  В промежутках между очередями автомата орали чужие сытые глотки. — Не уйдешь! Стой! Сопротивление бесполезно! Выходи! Он знал английский настолько, чтобы разгадать значение слов, хотя у преподавателя в гимназии было скверное произношение. Не переставая ползти, мальчик на глаз измерил расстояние до солдата с прожектором. Расстроенный желудок выматывал силы. Улучив момент, когда прожектор направили в другую сторону, он размахнулся и швырнул гранату. В тот самый момент, когда прогремел взрыв, он спрыгнул с небольшого обрыва и бросился бежать к лесу у подножия горы. По ту сторону холма бешено застрекотали автоматы. Добежав до леса, он юркнул в бурьян. Перевел дыхание. В животе урчало, началась резь. Коробку с довольствием он где-то обронил. Голоса и выстрелы отдалились, воздух наполнился гудением насекомых.
…Ни одного утешительного сообщения. Ни на одном участке ничего не обнаружено. — Участок 1805! — вызвал начальник департамента. Из усилителя послышался неясный голос: — Пока никаких новостей. — Поторопитесь! — приказал начальник, стиснув зубы. — Надо спешить, пока не случилось беды. Трагедия может повториться! — Есть спешить! — Людей вам подбросить? — Нет, обойдемся. Голос умолк. Начальник нервно похрустел пальцами. Сумасшедший продолжает нагромождать одно преступление на другое. А они даже не знали, где он, этот бешеный. Вдруг вспыхнул сигнальный огонек вызова. Начальник вскочил с места. — Важное сообщение, начальник! — объявил голос. Послышался нарастающий гул мотора. Парнишка уткнулся в траву. Здесь, в горах, она редкая, короткая — ничего не стоит заметить человека сверху. Он выпрямился и одним махом юркнул за выступ скалы. Из сырой расщелины выползла огромная сколопендра. Схватив ее двумя пальцами возле головы, парнишка размозжил ей голову камнем. Жаль, масла нет, из нее получилось бы отличное лекарство. Над головой с диким ревом пронесся темно-зеленый самолет. До него было метров пятьдесят, не больше. Выхваляется, сволочь! На крыльях четко вырисовывались белые звезды, рыло тупое, точно лоснящийся жирный нос. Самолет сделал круг над вершиной и повернул обратно. Неужели засек? Пролетая над вершиной, самолет накренился, вот-вот коснется скалы. Был виден летчик в желтом шлеме, он смотрел вниз, высунув за борт сияющее розовое лицо. Казалось, до него можно дотянуться. Руки крепче сжали карабин. У, гад! Пальнуть бы по нему! Но если промах, тогда конец! На голой горе нигде не укроешься. Вспомнилось, как обучали стрельбе из карабина по самолетам. Можно со смеху лопнуть!.. Целься в небо — ха! точно по воробьям стрелять учили… Самолет с авианосца педантично готовился сделать новый круг. Тонкий стройный корпус, уходящие назад, как у чайки, крылья — самолет класса «корсиа». У изгиба крыла устрашающе чернело дуло двухдюймовой автоматической пушки, а под брюхом висела бомба килограммов на двести пятьдесят… Гад, гад, гад!.. Хоть бы один свой истребитель… Самолет, круто задрав нос и сверкнув ярким лезвием фюзеляжа, взмыл вверх, туда, где плыли перистые облака. Вдруг отчетливо донеслось пение птицы. Мальчик поднялся и сделал шагов сто к седловине вершины. В горле пересохло, кружилась голова. Стоял ясный, погожий день бабьего лета. Даже зло брало, какая тихая погода! Достигнув вершины, мальчик присел на камень, вытер пот, сделал последний глоток из фляги. Болел живот, все еще несло. Интересно, сколько осталось до Синсю? Мальчик сдвинул брови, прикинул в уме. Он случайно взглянул за седловину, перед глазами блеснуло море. Откуда море? Верно, озеро? Нет. Все-таки море; чуть ниже горизонта скользил черный длинный силуэт — авианосец! Разумеется, вражеский. Все японские военные корабли, и «акаги», и «танкаку», и «секаку», и «синано», давно пущены на дно. У островов японского архипелага не осталось и следа от боевых кораблей императорского военно-морского флота, некогда приводившего в трепет весь мир. Ходили слухи, что несколько покалеченных легких крейсеров скрывается в Японском морс, но их тоже потопят — это вопрос времени. Что за чушь! Откуда здесь море?.. Неужели он сбился с дороги? После того как его чуть не накрыли в доме крестьянина, он шел только с наступлением темноты. Ночи стояли безлунные, ориентироваться приходилось по звездам, но какой они ориентир в горах: он постоянно сбивался с пути. Горы тянутся на восток, значит море на юге. Что же это за море? Придется поискать какое-нибудь человеческое жилье и узнать. Пожалуй, на этот раз лучше припрятать карабин и прикинуться бездомным сиротой. Обидно все-таки! Прятаться в своей собственной стране! На петлицах его формы еще имеются черные эбонитовые знаки отличия — цветок сакуры. А это значит, что он боец императорского отряда обороны. Он потрогал значок рукой и посмотрел на небо. Стояла осень. В воздухе носились паутинки. Кончался октябрь. Еще месяц, и все покроется инеем. До этого необходимо добраться до Синсю. Это самая гористая местность Японии. Там еще сражаются десять дивизий. Главная ставка уже давно перенесена туда, в город Нагано, и его величество там. — Все равно доберусь! — сказал мальчик вслух. Слова тут же унесло ветром. Вдруг его охватило чувство дикого одиночества. Желтые, соломенные лучи солнца, горные массивы, расцвеченные багряными кленами. И уходящая в бесконечную даль горная цепь с поблескивающим в проемах морем. И он один, сбившийся с пути, голодный, измученный, между небом и землей, на вершине какой-то безымянной горы, открытый солнцу и ветру. — Обнаружен! — кричал начальник департамента в трубку всем членам поисковой группы, рассеянным по разным участкам. — Всем бригадам, начиная от бригады DZ и до бригады MU включительно, переправиться на участок LSTU-3506! Остальным бригадам оставаться на местах и продолжать поиски. Как только все бригады, от DZ до MU, прибудут на место, установить взаимную связь и объявить осадное положение. — Докладывает бригада QV… — раздался едва слышный голос. — Участок XT-6517 реагирует на сигналы. — RW! Алло! RW! Окажите помощь QV! Повторяю, окажите содействие QV! — Говорит RW, говорит RW! Вас понял!.. Итак, дело подвигается. В двух местах уже засекли. Интересно, есть ли еще где-нибудь? На участке LSTU обнаружили совсем случайно, благодаря сообщению внеучасткового сотрудника. Кто мог предположить!.. Значит, надо искать всюду… Этот психопат черт его знает что может натворить, если не обнаружить его самого. — До сих пор никак не найдут! — уже вслух проговорил начальник. Примерно 10 августа пронесся слух, что война проиграна. О применении нового смертоносного оружия — сверхмощной бомбы — слышали все. Об этом с осторожностью сообщалось в газетах. Говорилось, что такую же бомбу бросили в Хиросиме, но она не взорвалась и теперь изучается военным ведомством. 14 августа налета не было. Под палящими лучами солнца мальчики шли из общежития на завод, где производилось новое оружие. Ребята гордились, что участвуют в создании нового оружия, хотя ничего о нем не знали, кроме названия: человек-торпеда. К вечеру пошли слухи, что завтра в двенадцать часов ожидается важное сообщение и выступление по радио самого императора. Газеты подтвердили этот слух, и учитель с подобающей такому случаю торжественностью сообщил им об этом. 15 августа опять выдался жаркий день. Снова ни одного налета. Незадолго до двенадцати часов возле огромного станка в цехе собралась толпа: под станком находилось бомбоубежище, правда не очень надежное. Радиоприемник трещал, ничего нельзя было разобрать. В двенадцать часов две минуты голос диктора произнес: — Назначенное на двенадцать часов выступление его императорского величества, — тут защелкали каблуки: все вытянулись по стойке «смирно», ввиду особых обстоятельств переносится на четырнадцать часов. Не отходите от приемников — сейчас будет передано важное сообщение. Все ждали. Минуты три длилось молчание, потом в приемнике снова затрещало, и из него полились бравурные звуки «Песни ударного отряда»: «Врагов десяток тысяч я выведу из строя и жизнь отдам взамен». Потом исполнили «Песню мобилизованных студентов» и «Марш победы». — Простите, что заставили напрасно ждать. Передача важного сообщения переносится на четырнадцать часов. Просим в четырнадцать часов включить радио. Все взволновались. Работа не ладилась. О предстоящем сообщении высказывались самые противоречивые мнения. Учитель ходил по рядам, подгоняя мальчиков, но и это не помогало. Все вдруг поняли: работать бессмысленно. Это было страшнее всего. Сборочный цех разбомбили, токарный засыпало битым кирпичом. Правда, из литейного потоком шло литье, но в станочном не было станков: ни двенадцатифутовых токарных, ни фрезерных, ни револьверных, так что обрабатывали одну мелочь. Обработанные детали складывали прямо во дворе, ведь сборочного цеха больше не существовало. Передачу перенесли с двух часов на три. В три почему-то заиграли «Марш скорби»: «Выйдешь в море — трупы в волнах…» Все растерялись. Перед тем как высочайший голос прозвучит в эфире, надлежало исполнять государственный «Кимигайо». — Простите за вынужденное ожидание. По особым обстоятельствам выступление его величества отменяется. Слушайте важное сообщение. Сегодня на рассвете во время экстренного заседания Тайного Совета в результате несчастного случая погибли и получили тяжелые ранения члены кабинета министров, старейшины: премьер-министр генерал Кантаро Судзуки… Далее следовали имена погибших и раненых. — Это конец! — тихо произнес кто-то. Все обернулись. Сзади стоял призванный по трудмобилизации рабочий лет сорока, он был бледен. Погибли министр военно-морского флота Йонай, министр двора Кидо, председатель Информационного бюро Ситамура и многие другие. Остальные были тяжело ранены. — На заседании присутствовал его величество император, — продолжал диктор, — но благодаря милости небес высочайшая плоть не пострадала. Все заволновались. Самые легкомысленные восторженно закричали «банзай», человек десять подхватило, но без воодушевления. Потом голоса стихли. — Полномочия премьер-министра временно взял на себя военный министр Анами. Сегодня ночью будет сформировано новое правительство… Через минуту вы услышите речи временного премьера генерала Анами, а также начальника Главного штаба военно-морских сил Тоета. Премьер-министр Анами заговорил скорбным голосом. Священная родина богов непобедима, послужим ей, исполним свой великий сыновний долг, дадим решительный отпор врагу на нашей территории. Подданные, сплотитесь еще теснее, будьте готовы принять смерть у подножия трона высочайшей особы его величества. Выступивший вслед за премьером Тоета сказал: для того чтобы дать врагу решительный бой, необходимы сплочение всех сил, мобилизация всех ресурсов. Все данные и расчеты свидетельствуют о неукоснительной и обязательной победе войск его величества. По выступлениям можно было догадаться, что именно произошло. Не случайно ведь остался невредимым военный министр. Не случайно уцелел и император. Почти весь народ догадывался о причине происшедшего. Догадывался, о чем сказал бы в своей речи его величество. Народ, приученный не протестовать, как всегда, молчаливо принял новый кабинет министров. Народ запел «Реформа Сева». Песня эта была в моде лет десять назад. Теперь ее вспомнили и запели. Ее можно было понять двояко: и как одобрение нового правительства и как осуждение его. И свыше был дан указ запретить петь эту песню. И все же нет-нет да кто-нибудь замурлычет ее в перерыве. 16 августа возобновились бомбежки. Массированные и длительные. Весь промышленный район приморья был полностью уничтожен, шесть крупнейших городов Японии, за исключением Киото, превратились и руины. Работать было негде. Заводов не стало. Ребят погнали строить укрепления на побережье. Тем временем Советская Армия ураганом пронеслась с севера на юг Маньчжурии и отрезала Квантунской армии путь к отступлению у маньчжуро-корейской границы. Через несколько дней из гимназистов сколотили особый отряд обороны империи, и началась муштра. Каждому хотелось, чтобы отряд назывался «Бяккотай», но так назывался отряд юношей, выступивших за сегунат, против императора . И назвали его отряд Черной Сакуры. В отряд брали только добровольцев от пятнадцати до восемнадцати лет. Большей частью тут были пятнадцатилетние. Ведь им представлялась возможность принять участие в настоящей войне, с настоящим оружием. — Иди! — решительно сказала ему мать. — Сын военного должен быть достоин имени отца. В эвакуации они жили в чьем-то доме, на втором этаже. В полумраке комнаты на фоне домашнего алтаря лицо матери казалось особенно торжественным. Отец погиб на войне, не дослужившись даже до майорского чина, но зато мать была дочерью генерал-майора. — Сын мой, за меня ты можешь быть спокоен. Она достала меч, оставшийся после отца, изделие древних мастеров Сосю. — В критическую минуту… я думаю, ты и без меня знаешь, как тебе следует поступить с собой. В первом же ночном бою из восьмидесяти человек вернулись живыми семнадцать. Меч так и не пришлось ни разу вытащить из ножен: его разнесло в щепки осколками снаряда. На душе полегчало, словно с нее свалился камень. К тому же этот чертов меч уже давно не воспринимался как память об отце. Видимо, еще раньше в нем самом что-то умерло. Единственное, что осталось в душе, это нежелание свыкнуться с мыслью о поражении, — думать об этом было слишком уж горько. В начале сентября между полуостровом Сапума и южным побережьем Сикоку показались американские корабли. Значительно раньше, чем их ожидали. В «нихякутока», в двести десятый день года, время, когда над Японией проносятся ураганы, уничтожающие посевы, на корабли противника налетели истребители-смертники. Однако под защитой превосходящих воздушных сил вражеские корабли спокойно отступили на запад, затем, когда опасность для них миновала, вернулись. В середине сентября у города Теси появились другие корабли американцев, пришедшие с Гавайских островов. Они разделились на две группы: одна направилась в Токийский залив, другая — к берегам Идзу. Ребята молча смотрели, как истребитель с иероглифами «као» на фюзеляже поднялся в воздух и исчез в южном направлении. Вероятно, в этой машине, словно специально предназначенной для самоубийства, их старший товарищ, уже безразличный ко всему, шел навстречу смерти. Всякий раз с появлением в воздухе этих самолетов-смертников с авианосца противника в небо взмывало звено истребителей. И на глазах мальчишек японский сигарообразный самолет, изрыгая рыжее пламя, накренялся и падал вниз. Прежде чем он врезался в воду, раздавался взрыв, поднимался высокий столб воды. Иногда со стороны моря доносился далекий гул орудий, похожий на отдаленный гром. — Должно быть, бомбардировка с кораблей, — произносил кто-нибудь в окопе. Остальные молчали, сжавшись в комок. Они были вооружены карабинами устаревшего образца да двадцатью патронами. Окопы были защищены мешками с песком. Но останется ли что-нибудь от этих позиций? В какую кашу превратятся эти десять шестидюймовых гаубиц, пять восьмидюймовых полевых орудий да несколько станковых пулеметов и противотанковых ружей, если по ним шарахнут шестнадцатидюймовые корабельные орудия «Миссури» или «Айовы»? Мальчишки сидели, сжавшись в комочек, не высказывая своих опасений. Говори не говори — ничего от этого не изменится. Они потеряли всякое представление о войне, о смерти, о возможных потерях, и не было у них сил представить себе все это. Знали одно: сегодня обед состоит из комочка риса с соевым жмыхом да двух ломтиков горькой редьки. Тупо, равнодушно смотрели они, как на небесной глади поблескивали эскадрильи Б-29, направлявшиеся бомбить города. Забыв жару, усталость, голод, ребята упивались этой суровой и строгой красотой. Вдруг небо прорезала полоска белого дыма. Дым еще таял в небесной лазури, когда донесся глухой отдаленный треск и один бомбардировщик Б-29, перекувырнувшись в воздухе, стал падать. Началось сдержанное ликование. Кто-то сообщил, что это и есть ракетный снаряд «сюсуй». Всем хотелось узнать о нем поподробней, но толком никто ничего не знал. А как-то раз, когда над ними кружили вражеские самолеты с авианосца и мальчики, прижавшись к земле, сидели в замаскированном окопе, вдруг кто-то завопил: — Самолет задом наперед летит! Все посмотрели вверх. Самолет с уходящими далеко назад крыльями, с ярко-красным изображением солнечного диска на фюзеляже скользил в воздухе, почти касаясь земли. Долетев до моря, он круто взмыл вверх. Имея преимущество в скорости и маневренности, он в одиночку вступил в бой со звеном «граманов». И тут же сбил двоих. На этот раз все завыли от восторга. Все в один голос повторяли одно слово: «Классически!» Сбив две вражеские машины, этот невиданный самолет, словно поддразнивая врага, отказался преследовать остальные машины и исчез. Некоторое время только и было разговоров, что о новом самолете. Каждый день ждали его появления в воздухе. Думали, вот-вот мелькнет его быстрая, стремительная тень. Но вместо этого пришли вести о флотилии неприятеля, продвигающейся на север к Суйдо. Как всегда, эскадрилья шла под прикрытием истребителей. Возле Суйдо навстречу им поднялись два истребителя-смертника. Вероятно, тыловой аэродром был уже основательно разгромлен. Все застыли в своих береговых укреплениях, когда вражеские корабли проходили мимо. Затаив дыхание, побледнев от страха, смотрели они на линкоры класса «Айова», тяжелые крейсеры и суетливо вертевшиеся вокруг них эсминцы. «Кто же атакует вражеские корабли, какие самолеты — „сакурабана“, „татибана“ или „кайтэн“?» Но атаки не было: флотилия беспрепятственно прошла мимо и исчезла. Вскоре издалека донесся глухой грохот, к небу поднялось множество белых облачков. Корабли бомбардировали город О. Когда вражеская флотилия на обратном пути проходила мимо, с холма по ней ударило орудие. Кто-то крикнул: «Идиоты! Что делают!» Вытянувшись в цепь, корабли развернулись бортом к берегу. От первого же залпа двух линкоров батарея умолкла. Корабли врага, точно забавляясь, повернулись другим бортом и ударили двумя перекрестными залпами: слева направо и справа налево. Снаряды легли где-то сзади, но от взрывной волны мальчишки оглохли и ослепли. Когда они подняли свои землисто-серые лица, флотилии и след простыл. Стояла гробовая тишина. Лишь слышно было, как кто-то, не то раненый, не то тронувшись от пережитого, заунывно плакал высоким детским голосом. Не успели передохнуть, как был получен приказ выступать: километрах в пятидесяти на безлюдном побережье высадился вражеский десант и теперь находился в тридцати километрах от них. Мальчик поднялся и стал спускаться по выступу седловины. Должна же где-то быть тропинка! Надо было найти человеческое жилье и набить желудок. Солнце клонилось к закату, но жара не унималась. Коснувшись ногой выступа скалы, парнишка случайно взглянул на свои башмаки и похолодел от ужаса: они вот-вот развалятся. Долго им не выдержать! — Второй, третий, четвертый взводы, вперед! — Третий взвод, в цепь! На холмы, возвышавшиеся по обеим сторонам белеющего шоссе, втащили станковый пулемет и противотанковое орудие. Трясущимися руками спешно маскировались. Прорвав линию фронта, большой вражеский отряд пехоты продвинулся вперед и находился в двадцати километрах. Японский танковый батальон застрял где-то глубоко в тылу. Было неясно, зачем оказывать сопротивление противнику именно здесь, почему не отойти на более выгодные позиции, прикрывая отход артиллерией. Но так решило командование: дать бой именно здесь. Казалось, ими жертвовали как пешками. У всех были бледные лица, воспаленные глаза. Но еще хуже пришлось ребятам из второго, третьего и четвертого взводов. Те должны были окопаться у самой обочины шоссе, чтобы встретить врага гранатами. И не только бросать гранаты, но и самим бросаться в обнимку с противотанковыми минами под вражеские танки. Тощие, изможденные гимназисты спускались по откосам холма, еле волоча ноги. С землистых, серых лиц градом струился пот. Что-то мягко шлепнулось: один из гимназистов упал, потеряв сознание. Командир взвода, старшеклассник, подбежал и ударил упавшего по лицу. Какое счастье, что он не попал в эти подразделения: всего за два человека перед ним стоял последний, отобранный в это подразделение. У обочины показалась тень. — Не стрелять! — раздалась команда. — Свои! Еле волоча ноги, приближался отряд. От пыли и грязи люди казались черными. Даже издали было видно, что они вконец измотаны. Двух раненых несли на спине. У одного из них голова была перевязана окровавленным бинтом. Вдруг из последнего ряда выскочил солдат и, выбежав вперед, истошно завопил: — Танки! Несколько человек бросились на него. Но солдат продолжал отчаянно вопить: — Танки! Танки! Танки! Издалека донесся нарастающий гул. Внезапно застрекотали кузнечики и тут же умолкли. Он прижал к плечу приклад ручного пулемета и вдруг почувствовал, как под штаниной вниз по ноге поползла теплая липкая жидкость. — Докладывает группа FT. Цель запеленгована! Долгожданная весть, наконец, пришла. — FT! Алло! FT! Слушайте внимательно! Координаты цели сообщите в Главный штаб и по всем участкам. — FT понял. Передаю координаты цели. Вскоре раздался свист вычислителей. Весь аппарат Главного штаба пришел в действие. — Говорит Главный штаб. Бригадам от DZ до MU направиться в помощь FT. FT! FT! Вам посланы две боевые машины. Они в пути. Сообщите свое местонахождение в течение ближайших сорока минут. Бригадам из группы Е и G, находящимся вблизи от бригады, оказать содействие в установке переключателя. Остальным продолжать поиски на своих участках. — DZ, MU поняли. — FT понял. Разрешите выслать разведывательный отряд для проверки. — Разрешаю. Высылайте, — сказал начальник. — Не забывайте докладывать обстановку. Переходите на прямую связь. Хватаясь за стволы, мальчик спускался с крутого склона, поросшего криптомериями. Глазам открылась крохотная поляна с одинокой крышей. Мальчик лег на живот и огляделся по сторонам. Там, где кончался лес, виднелась скалистая площадка. Он пополз на животе к краю обрыва. Внизу показалось несколько домишек, между которыми, петляя, бежала дорога. Перед домишками стояли палатка и два грузовика. По дороге, поднимая клубы пыли, приближалась колонна грузовиков с пехотинцами и боеприпасами. Мальчик выждал, пока грузовики поравняются с палаткой, и достал из вещевого мешка бинокль. Этот бинокль достался ему от студента, его начальника, когда тому размозжило голову снарядом. Мальчик давно зарился на этот бинокль. Из-за него у них с мальчишкой из другой гимназии даже вышла потасовка. Тот тоже имел виды на бинокль, но ему тогда так досталось, что даже вспомнить страшно. Не начнись тогда атака, мальчишка наверняка применил бы оружие. А ведь двоих ребят расстреляли за применение оружия в драке. По приказу старшего лейтенанта, этой старой развалины. В гимназии он преподавал муштру. Там над ним вдоволь потешились, над этим лейтенантишкой… В бинокль мальчик увидел немолодое багровое лицо американского офицера. Тот без умолку болтал, держа в зубах сигару. Потом в глаза бросилась походная кухня. Она стояла рядом с большим сараем, перед которым прохаживался часовой. Очевидно, там хранились какие-то припасы. Из сарая вышел другой солдат без оружия. Он что-то нес, вероятно, продовольствие. Да, склад охраняется слабо, можно обойти его сзади и оттуда пробраться. Мальчик отполз от края обрыва и лег навзничь, дожидаясь темноты. Первый танк подбили одновременно двумя выстрелами из гранатомета и противотанкового ружья. Но заплатили за это гибелью второго, третьего и четвертого взводов: их в упор расстреляли снарядами и огнеметами. Сжав зубы и захлебываясь от слез, мальчик стрелял из пулемета. Четыре танка, повернув башни, ударили из орудий по сопке. Гимназисты не кричали, сидели молча. Только некоторые вдруг выскакивали из укрытий и тут же падали замертво. Один с оторванной рукой тихо скулил. Кричать уже не было сил. Тапки отступили. Дали команду прекратить стрельбу, и тогда стали слышны стоны раненых. — Нужно отходить, — сказал младший сержант, уже побывавший на войне. Боевых солдат среди них было только тридцать человек, включая артиллеристов. Командир колебался, не зная, на что решиться. — Заминируем шоссе и отступим. А то сейчас начнется артиллерийский обстрел, вот увидите, — уверенно сказал младший сержант. Не успел он договорить, как на шоссе разорвался первый снаряд. Взвалив на спину раненых, стали отступать. Но было поздно. Плотная огневая завеса поднялась спереди и сзади. Лейтенант, стоявший на небольшом бугорке, взмахнул руками и исчез. Поднятые взрывами снарядов тучи песка и пыли мешали дышать. Ничего не соображая, мальчик перебрался на ту сторону холма и стал скатываться вниз, на равнину. Положение резко ухудшилось. Довольно быстро их отрезали от главных сил, и им оставалось только одно — отступать. Иногда, натолкнувшись на своих, устраивали ночной привал, но ненадолго: приходилось снова отходить. По шоссе на север тянулись нескончаемые потоки беженцев из самого большого в этом районе города О. Старики и старухи едва плелись, нагруженные домашним скарбом. Женщины с грудными младенцами за спиной вели за руку детей, поддерживали самых дряхлых и больных. Молодые мужчины при виде вооруженных людей опускали глаза, старались затеряться в толпе. К концу сентября союзные войска создали предмостные укрепления на острове Сикоку, на юге острова Кюсю, на берегу Кудзюкури-хама и на полуострове Кий. В начале октября провели десантную операцию у Йоцукаити. Почти в то же время у бухты Цуру высадились две советские дивизии. 7 октября западнее долины Сэкигахара был сброшен американский парашютный десант. Американские линейные корабли, появившиеся в заливе Исэ, открыли огонь по району Нагоя. Было совершенно очевидно, что враг намеревается вклиниться в самый центр острова Хонсю и разделить его на две части. Предугадав замысел противника, центральный и западный военные округа мобилизовали все силы, чтобы сорвать эту операцию. Сомкнувшиеся было части неприятеля удалось разъединить, но ненадолго. В то же время вражеские войска, высадившиеся в районах Канто и Кинки, шаг за шагом продвигались в глубь страны, а флот, обстреляв и разрушив форты Юра и Авадзи, очистил водные пути Кий, проник в Осакский залив, и вся береговая линия обороны оказалась под ударом. Войска, обороняющие Кинки, терпя поражение за поражением, быстро откатывались под натиском врага. Две дивизии засели в горах Кий, у верховья реки Есино. В конце октября враг повторил попытку проникнуть в глубь страны с помощью парашютно-десантных войск. К тому времени отряд Черной Сакуры уже состоял всего лишь из одного взвода и, отрезанный от главных сил, скитался в горах. Наконец-то!.. Получена радостная весть: сумасшедший схвачен на участке VOOR 6877. Его задержали как раз в тот момент, когда он готовился совершить третье преступление. Он довольно быстро и легко признался, что назначил для своих преступных действий три основных пункта. В двух из них он орудовал беспрепятственно, в третьем его задержали. — Благодарю тебя, боже! — произнес начальник департамента нелепую фразу. — Благодарю тебя за то, что ты оградил его от совершения еще больших преступлений. Сумасшедший! Но полно — сумасшедший ли он? При таком-то уме! При такой энергии! Разве не знания высшего порядка толкнули его на изыскание особых средств для осуществления своих преступных замыслов?.. А если так, то можно ли назвать это преступлением? Разве он виноват, что его открытие определило духовный рост человечества? Всякое великое открытие есть предвосхищение духовного роста человечества и требует жертв. Только экспериментируя, то есть ошибаясь и исправляя ошибки, можно способствовать духовному росту человечества… Как это ни печально. Наступила глубокая ночь. При тусклом свете звезд он соскользнул со скалы. Днем он заметил, что задняя стена сарая находится под обрывом. Если туда удастся пробраться, то, вероятно, нетрудно будет проникнуть в сарай. А если обнаружат — справа от шоссе тянется лесок, — со всех ног броситься туда. Главное, перебежать шоссе. Затаив дыхание мальчик сполз с обрыва. В палатке горел свет, порой мелькали зажженные фары «виллисов». В темноте по площадке взад и вперед расхаживал часовой с автоматом. Когда часовой удалялся в противоположную сторону, мальчик осторожно, часто останавливаясь, полз к сараю. Наконец рука коснулась задней стенки сарая. Доски прибиты крепко. С трудом удалось отодрать конец одной доски, но сквозь узкую щель рука не пролезала. Часовой перестал ходить, закурил. Воспользовавшись шумом проезжающего грузовика, мальчик изо всех сил рванул доску на себя. Часовой насторожился, прислушался — ничего. В образовавшееся отверстие легко прошла рука. Пошарила. Нащупала деревянный ящик, руку ожгло прикосновение холодных металлических глыб. Видно, снаряды. Парнишка пошарил в другой стороне. Кончики пальцев прикоснулись к гранатам. Он с трудом вытащил две штуки — больше рука не доставала. Жратвы никакой! Полный злости и отчаяния, он сунул гранаты в мешок и пополз назад. Взбираясь на обрыв, обрушил камень. — Кто идет? — окликнул часовой. При тусклом сиянии неба блеснули черное лицо и белые зубы — негр. Не давая противнику опомниться, мальчик выстрелил. По нелепой случайности пуля угодила в цель. Солдат-негр вскрикнул высоким, как флейта, голосом и, словно для молитвы, воздев руки к небу, рухнул. Его автомат упал, полоснув темноту ночи огненной очередью. Возле палатки заметались черные тени. Съежившись в комок, мальчик швырнул обе гранаты: одну — в сарай, другую в палатку, и перебежал на другую сторону шоссе. Раздались два глухих взрыва. Надо было убраться подальше, пока не взлетел на воздух сарай с боеприпасами. Сверху хлестнули пресекающиеся струи огня. — Стой! Очередью из автомата ему раздробило плечо. В тот же миг за спиной раздался оглушительный треск. Взрывной волной его подбросило кверху. Сознание застлало туманом. Его тело, ударившись обо что-то, глухо шлепнулось на землю. Веки тяжелей свинца. Мальчику казалось, что глаза открыты, но он ничего не видел. Мельтешили белые точки света. Вернулось сознание. Небо было усеяно звездами. С двух сторон в небо вздымались рваные линии горизонта. Все тело ныло. Зудящая, обжигающая боль в плече. В горле пересохло. Левую щеку и лоб стягивала засохшая грязь, а может, и кровь. Воздух звенел от неугомонных стенаний насекомых. Мальчик лежал навзничь на крутом склоне обрыва, зацепившись за что-то. Сердце бешено колотилось. Ощутив тупую боль в правой ноге, попробовал пошевельнуть ею и не мог. Крик разорвал гортань. Сломана! Сломана! В затылке появилась тупая, холодная, приковывающая к земле тяжесть. Он глубоко вздохнул и снова устремил глаза в небо. И только теперь отчетливо осознал, что вот он, Ясуо Коно, пятнадцати с половиной лет от роду, погиб, защищая родину. При этом он уничтожил склад боеприпасов и вражеского офицера. Эта мысль явно доставила ему удовольствие, он усмехнулся. Для пятнадцати с половиной лет не так уж и плохо. Отец у пего погиб, и мать погибла, и старший брат, и старшая сестра — все погибли. Теперь пришла его очередь — в этой горной глуши в единоборстве с противником погибнет и он. Японцы будут драться до последнего. Горы, леса и реки исчезнут под грудой трупов, земля пропитается кровью. Левой здоровой рукой он потрогал раненое плечо. Оно было мокрое, липкое, но боли уже не чувствовалось. Эта сковывающая слабость тоже скоро пройдет. Мальчик пошарил у себя за плечами, рука нащупала последнюю гранату. Он зажмурился и весь покрылся потом. Вздохнул. В рюкзаке, под ним, был еще и пистолет, но до него не дотянуться. Не открывая глаз, мальчик зажал зубами предохранитель. «Должен же я что-то чувствовать», — подумал он, но в голову ничего не лезло. Сжимая зубами предохранитель, он в последний раз открыл глаза и взглянул на звездное небо. И вдруг, ощутив чье-то присутствие, последним усилием воли повернул голову. Шагах в двадцати от себя он увидел тень. Судя по росту и облику, это был враг. Оружия у него не было. — Подожди! — крикнул он мальчику. — Не бросай! Странный акцент, с каким были сказаны эти слова, вызвал определенный рефлекс. Мальчик знал, что на двадцать шагов ему гранату не кинуть, и все же кинул. Граната упала рядом, шагах в пяти-шести от него. Он снова зажмурился в ожидании — сейчас его разорвет в клочья. Однако взрыва не последовало. Мальчик потерял сознание. — Докладывает номер пятнадцатый из первого отряда бригады FT… затрещало в звукоприемнике, телеприем был невозможен из-за страшных искривлений во времени-пространстве. — Говорит номер пятнадцатый… Алло, Главный штаб, как слышимость? — Слышимость нормальная, сообщите, как дела? — Страшнее не придумаешь… — голос пятнадцатого стал затухать. — В десантной операции с обеих сторон погибло сто пятьдесят тысяч… Слышите? — Слышу, продолжайте. — Потери повсюду огромны. В рядах японцев сражаются и гибнут подростки, почти дети. Алло, Главный штаб, примите срочные меры. Остатки японских частей сосредоточиваются в центральных районах острова Хонсю… Алло, вы слышите? С каждой минутой растет число самоубийств среди женщин и детей… Лежи, лежи, не шевелись… Что, больно?.. Алло, Главный штаб! Докладывает номер пятнадцатый из передового отряда бригады FT. Партизаны в западном и центральном районах продолжают бои без всякого расчета на победу. — Алло! Пятнадцатый! — с беспокойством прервал начальник департамента. — Вы не один? Что это значит?.. — Видите ли… — Вы нарушаете первый пункт устава! — Но он ранен… — Докладывает номер шестнадцатый из передового отряда, — перебил другой голос. — В промышленном районе Хансин восстали рабочие. Вы меня слышите? Восстанием руководят японцы, пользующиеся покровительством Советской Армии. Начались вооруженные стычки между разного рода рабочими группировками, а также выступление против японских и американских солдат. Поторопитесь, пожалуйста, с Д-переключателем. — Алло, докладывает номер пятнадцатый из передового отряда… — на этот раз голос был едва слышен. — Часть японских войск перешла на сторону союзников. Давайте Д-переключатель. Да, бесспорно, положение казалось хуже, чем можно было предположить. Что это? Неужели такая крохотная страна намерена бороться против всего мира? Это же самоубийство! — Транспортная бригада! — вызвал начальник департамента. — Слышите? Транспортная бригада, немедленно сообщите свои координаты! Поторопитесь с переключателями! Дорога каждая секунда, а то эти психопаты и в самом деле уничтожат себя! — Докладывает транспортная бригада, — ответил бодрый голос. — Оба Д-переключателя доставлены в полюса указанных зон, приступаем к их установке. — Группа Е! Группа G! Всем бригадам вернуться и оказать помощь бригаде FT. Поторопитесь с установкой переключателей. На участке XT-6517 действие разворачивалось в девятнадцатом веке, масштабы соответствующие, так что управится одна бригада QV. К счастью, третья попытка сумасшедшего осталась нереализованной. Так что можно сконцентрировать все свободные силы на участках LSTU и XT. В особенности в LSTU… — QV, RW, — вызвал начальник. — Докладывайте, что у вас? — Говорит QV. Переключатель получен. Пока изменений никаких! — Ладно, действуйте по своему усмотрению, полагаюсь на вас! — Начальник обратился ко всем бригадам: — Всем отрядам поисковых групп перебраться на участок LSTU-3506. Помогите бригаде FT установить переключатель! — Болит? — спросил незнакомец. Мальчик открыл глаза. При свете звезд он увидел светлое прекрасное лицо незнакомца. Плечо было плотно забинтовано, но когда мальчик дотронулся до него, нащупал что-то упругое, похожее на резину. — Хорошо бы тебе принять болеутоляющее, но я не медик: у меня с собой только средства первой помощи. Мальчик с удивлением прислушался к странному акценту незнакомца. Происходило что-то необъяснимое. То незнакомец разговаривал с мальчиком, то пропадал, словно превращаясь в невидимку, потом опять появлялся. Мальчик вспомнил, что незнакомец пропал и в тот момент, когда он бросил гранату. Потом возник совсем рядом с ним и снял шлем. Из-за скалы выглянул месяц. При его свете мальчик увидел красивые золотистые волосы незнакомца. Он посмотрел мальчику в глаза и улыбнулся. — Убей! — пробормотал мальчик. Лицо незнакомца вытянулось от удивления. — Убей меня! — повторил мальчик. Боли он не чувствовал, но все равно жить не хотелось, особенно после всего случившегося. Незнакомец склонился над ним и ласково сказал: — Я же тебя спас. Мальчик пристально взглянул на незнакомца, и лицо его осветилось догадкой. — А-а-а, понимаю: вы немец. Верно? А то думаю, зачем вы меня спасли? Мужчина слегка покачал головой. — Нет, я не гитлеровец. — Кто же вы? — Я из Службы времени, — ответил тот. — Хотя тебе этого все равно не понять. Послышались голоса. По небу скользнул луч прожектора. — Плохо, — пробормотал незнакомец. — Придется отступить. Не сочтут же нарушением устава перемещение с одного места на другое. — Махни на это рукой, — сказал чей-то тихий голос. Мальчик повернул голову и посмотрел туда, откуда донесся голос, но никого, кроме золотоволосого незнакомца, вблизи не было. Незнакомец взял мальчика за руку. Раздался щелчок, похожий на звук откупориваемой бутылки. Взор застлало серой пеленой. — Хочешь знать, кто я? — спросил незнакомец. Они очутились над обрывом и смотрели сверху на то место, которое только что оставили. Это произошло в мгновение ока, точно во сне, мальчика даже слегка поташнивало. — Скажи тебе — ты все равно не поверишь… Мальчик задумался, не в силах понять, почему это он не поверит, и только сказал: — Главное — друг вы или враг? Мужчина задумчиво почесал в затылке. Вопрос был настолько наивен, что он просто пришел в умиление. — На это ответить еще труднее. Дело в том, что я никакого отношения не имею к вашей эпохе. Мальчик, видимо, решил, что у того мозги не в порядке. — Почему ты не дал мне умереть? — сурово спросил он. — Мог ли я поступить иначе? — ответил тот. — Если бы мы обнаружили ваше время часа на два раньше, тебя бы вообще не ранили. Разумеется, при условии, что мы с тобой встретились. — Что ты собираешься со мной делать? — снова спросил мальчик. — У меня сломана нога, плена мне не избежать. Сделай милость: убей меня! — Почему ты так торопишься умереть? — спросил мужчина, в недоумении разведя руками. — Я не понимаю, что вы тут затеяли, но через пять часов этот мир все равно исчезнет. Мальчик тряхнул головой. Какая ерунда! Мальчику было наплевать, исчезнет мир или нет, — так или иначе его ожидала смерть. — Пожалуй, я выразился неточно. Мир не исчезнет, а войдет в свою историческую колею. — А мне плевать! — запальчиво выкрикнул мальчик. — Помоги мне добраться до своих или убей. А впрочем, можешь оставить меня здесь! — Ну и оставлю! — вспылил мужчина. — Безумный мальчишка!.. А я-то думал, что японские гимназисты этой эпохи смышленее. Я и так нарушил устав, вступив с тобой в контакт! Прощай! Я ухожу. — Стой! — крикнул вдогонку мальчик и, проведя рукой по воротнику, нащупал на петличке значок черной сакуры, оторвал его и протянул мужчине: — На, возьми! Если встретишь по дороге наших, скажи, что Ясуо Коно из 1077-го отряда Черной Сакуры был тяжело ранен и не мог покончить с собой, но живым в плен не сдастся. Мужчина поглядел на мальчика долгим проникновенным взглядом и мгновенно исчез. Значка черной сакуры он не взял. На глазах у мальчика выступили слезы. Какой позор — не суметь умереть! Собрав последние силы, преодолевая боль, мальчик перевернулся на живот, орудуя одной здоровой рукой и одной ногой, пополз к краю обрыва и бросился вниз. Если упасть на скалу с десятиметровой высоты, вполне можно разбиться… Но его подхватили в воздухе. — Брось свои дурацкие штучки! — взмолился мужчина. — Не дам я тебе умереть у меня на глазах. Послушай, я тебе все объясню, только дай мне слово, что перестанешь искать смерти… Пойми: сражения, в которых ты участвуешь, ненастоящие. — Как это ненастоящие? Ясуо, снова водворенный на скалу, со злостью накинулся на мужчину: — Мы участвуем в исторической битве! Что же тут ненастоящего? Мы сражаемся против этих хищников, американцев и англичан, и погибнем все до одного — сто миллионов человек. Знаешь, как разбивается яшма? Вдребезги! Так же и мы. С нами его величество!.. Подданные японской империи до конца дней своих останутся верны чувству долга и справедливости. Что же тут ненастоящего?.. — Пожалуй, «ненастоящее» — это не то слово, — неторопливо прервал мужчина и тряхнул головой. — Я хотел сказать — все это неправильно. Потому что на самом деле в ваше время Япония безоговорочно капитулировала. Пятнадцатого августа. По рескрипту, подписанному императором. — Что? Что ты сказал? — У Ясуо загорелись глаза. — Япония капитулировала?! — Но ведь так было на самом деле — это история. Мужчина снял шлем и пригладил золотистые волосы. Далеко в небе мерцала Полярная звезда, она переместилась. Стояла глубокая ночь. Мальчик взглянул в лицо мужчины. Оно было необыкновенно добрым. — Ты хочешь сказать, что наша война невсамделишная? — с издевкой спросил мальчик. — Моя мать проткнула себе кинжалом горло. Все мои товарищи погибли. Все японцы — женщины, старики, дети — сражаются до последней капли крови. Я убил много американских солдат, теперь сам умираю… И после этого ты осмеливаешься говорить, что все выдумка? — Я не сказал — выдумка, — с состраданием возразил мужчина. — Я хотел сказать — придуманный ход истории. На самом деле все у вас было совсем не так. — Ну что ты понимаешь в нашей истории? По-твоему, лучше было капитулировать, да? — почти крикнул Ясуо. Вдруг над обрывом вспыхнула ракета и упала, просвистев над головой. Мужчина ладонью прикрыл мальчику рот. — Подлец! Шпион! Рыжая сволочь!.. Что ты понимаешь!.. — Молчи! — сказал мужчина. — Какой ты бестолковый мальчишка! Неужели тебе не ясно, что лучше всего было капитулировать пятнадцатого августа? — Чем же лучше? — заскрежетав зубами, гневно спросил Ясуо. — Кто тебе дает право так говорить?! — Никто. Просто история должна быть такой, какой была на самом деле. Ход истории един. А если история выходит из своего правильного русла, наш долг ее туда вернуть, иначе это нарушит ход всемирной истории. — Но кто вам дал на это право? — злобно повторил Ясуо. — Разве ты поймешь, за что я воюю, за что умираю?.. Я горжусь тем, что умираю за императора… А ты готов все это разрушить! — Почему «разрушить?» Исправить! — горячо возразил мужчина. — Пойми, что с ликвидацией неправильного хода истории исчезнет и неправильное осмысление событий. Понимаешь? Человек не может ратовать за собственное уничтожение. Он не ищет уничтожения. Наоборот, боится его. — Значит, в то, другое время Япония капитулирует?.. — с сарказмом произнес мальчик. — А я что же? Я-то ведь все равно покончу с собой! Мужчина взглянул на него строго, точно намереваясь принять какое-то важное решение. — Не все ли равно, покончишь ты с собой или нет, — ответил он немного погодя. — Пусть так. Но ведь то, что ты называешь «другим временем», все равно существует, а это время, где ты собираешься умереть в пятнадцать лет, само умрет через четыре часа. И ты ничего не вспомнишь, что было здесь. Эх, так и быть, сделаю еще одно нарушение: покажу тебе твою настоящую жизнь. Мужчина взял мальчика за руку и сказал: — Я не уверен, что разыщу тебя, но попробую. Где ты жил? Где учился? Мальчик сказал. В следующий миг его глаза снова застлало туманом. Когда туман рассеялся, он увидел перед собой мрачную картину. Черные и коричневые развалины — следы пожарищ и бомбежек. Он сразу узнал местность — это были здания, прилегающие к гимназии. Рядом высился и ее обгорелый корпус. Ясуо не помнил, чтобы когда-нибудь перед станцией железной дороги слонялось столько грязных оборванцев. Расстелив на голой земле рогожки, они торговали едой и всяким хламом. Тут были бататы, ириски, галеты, кастрюли, сковородки. Неопрятно одетые мужчины с землистыми лицами сновали взад и вперед, держа в руках дырявые мешки. Вдруг появились ребята с гербами их гимназии на фуражках. Разговаривая между собой, гимназисты с жадностью поглядывали на еду. И среди ребят — он! Без обмоток на ногах, в таком затрапезном виде! Промчался «виллис». Ребята помахали ему вслед. Водитель, американский солдат, бросил им пакетик жевательной резинки. Гимназисты набросились на нее. — Подлец! — крикнул Ясуо. — Разве такое можно стерпеть! — Ты не торопись, — утихомирил его мужчина. По улице, едва прикрывшись каким-то тряпьем, расхаживали под руку с американскими солдатами японки… Издалека надвигалась толпа. Впереди несли красное знамя. Мужчины с решительными лицами пели: «Вставай, поднимайся, рабочий народ!» — Разве Японию заняли красные? — спросил мальчик. Мужчина покачал головой. Картина снова сменилась. Над потоком демонстрантов реяли полотнища лозунгов. «Эй, взяли! Эй, взяли!» — раздался дружный крик, и демонстранты побежали зигзагами. И вдруг впереди демонстрантов мальчик снова увидел себя, на этот раз студентом. Не вынеся этого, он закричал: — Это подлость! И вновь картина сменилась. На этот раз он гулял с девушкой вечером в парке. Он не поверил собственным глазам. Вдруг все исчезло. — Это преступление! — сказал светловолосый. — Нельзя сидеть сложа руки! Мне сообщили, что Америка приготовила третью атомную бомбу. С Марианских островов уже вылетел самолет Б-29. Он появится над Синсю. Начальник департамента приказал переключить установку преобразователя времени через полчаса. Надо устранить этот мир до взрыва третьей атомной бомбы. Нельзя нагромождать одну трагедию на другую. Прощай! — Постой! — крикнул мальчик ему вслед. — Перенеси меня в Синсю. Я хочу умереть там, где его величество… Мужчина в недоумении пожал плечами и взял мальчика за руку. Глаза застлало серой пеленой тумана… На этот раз мальчик почувствовал резкий толчок. Он шлепнулся в траву, тронутую первым налетом инея. Перед его мутным взором поплыли уходившая вдаль горная цепь с ее острыми зазубренными вершинами на фоне безоблачного неба. Сознание медленно угасало. Он понял, что умирает. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Только ощущал зудящую легкую боль в ране, точно по ней водили волоском. Этот зуд все удалялся, удалялся и отступил куда-то далеко, за много километров. Холод смерти подступал снизу — от ног, подбирался к животу, полз выше, готовясь завладеть сердцем. Мелькнула мысль: человек начинает умирать с ног. Раза два-три волна мрака захлестывала сознание, а когда в промежутках оно возвращалось, мальчик видел горы и небеса, безмятежные, словно поверхность огромного озера. Он лежал на траве и глядел, как там, наверху, точно примерзшие к небосводу, сияют тусклые звезды. Из горла вырвался предсмертный хрип. И Ясуо понял — конец. И вдруг он вспомнил, что забыл исполнить последний долг: собрав последние силы, хотел крикнуть: «Его величество банзай», как вдруг перед глазами пронеслись недавние видения. Япония потерпела поражение! Нет! Глупости! Этого не могло быть… Но страшные мысли о возможности такого исхода, словно призраки, роились в сознании. И он опять собрал последние силы, чтобы бороться уже с этими мыслями. Ведь это же чудовищно — на пороге смерти потерять веру в Японию! Нет, нет, это невозможно! Иначе его смерть и смерть всех японцев окажется бессмысленной… Эта внутренняя борьба поглотила все его силы. Он уже не мог крикнуть: «Его величество банзай!» Он решил провозгласить эту здравицу в душе. Однако им завладела еще более неуместная и дурацкая мысль: «Куда я дел значок черной сакуры? Я держал его в руке и…» Перед Ямамото, начальником департамента особого управления по розыску во времени, сидел сумасшедший, доставленный из далекого иномерного временного пространства. Желтоватая кожа, орлиный нос, черные волосы… Из-под нависающего лба класса «экстра-1» умственных способностей глядели глаза страстного, почти одержимого человека. Бросало в дрожь при мысли об умственном потенциале этой феноменальной личности. Безумие и властность при исключительной гениальности — истинный князь тьмы!.. — Как вы решились на такой чудовищный поступок? Во имя чего? начальник департамента говорил вежливо; сидящий перед ним человек все же был доктором наук. — В практике нашего департамента особого розыска во времени вы — первый настоящий преступник против истории. Будем надеяться, что и последний тоже… Так ответьте, зачем вы это сделали?.. В департаменте особого розыска было зарегистрировано немало нарушений во времени. Большей частью преступники пытались своим вмешательством изменить ход истории. Однако чаще всего это были маньяки, фанатики и люди, умственно неполноценные. Фантазии у них хватало только на то, чтобы отправиться в прошлое, убить какую-нибудь историческую личность… Например, один из преступников, начитавшись Паскаля, решил изуродовать нос Клеопатры. Он даже понятия не имел о том, что Клеопатр может быть несколько. Или, скажем, другой, который убил Наполеона ребенком. А ведь еще в XIX веке Жан Батист Перес отрицал существование Наполеона. Ну что дало убийство Наполеона? Ровным счетом ничего: появился другой Наполеон, который и стал императором. Свойство Неопределенности Частных Фактов (коэффициент НЧФ Симса) при неизменяемости исторических событий прошлого исключало возможность преступлений против истории. Однако открытие субпространственного способа космонавигации, позволявшей скачкообразно передвигаться в разномерные пространства, дало такую возможность. Соединение установки переключения измерений с машиной времени допускало создание желаемого числа ходов истории одной и той же эпохи. Первым указал на эту возможность доктор Адольф фон Кита, молодой ученый из Института истории. Однако поскольку это открытие сделал человек гуманитарной специальности, физики не придали ему значения и тем самым не учли той опасности, которую оно в себе таило. Лишь инспектор департамента особого розыска Инри Вовазан заинтересовался этим открытием. И тотчас подал о нем рапорт, где, между прочим, указывал, что доктор Адольф фон Кита — натура импульсивная, склонная к действиям атавистического характера — состоит членом некоей тайной организации; в области исторических наук доктором открыта весьма оригинальная теория о возможности изменения ходов истории… И вдруг из галактики Поллукса, откуда с давних пор велись наблюдения за иномерными пространствами, было получено сообщение о появлении в иномерном пространстве Солнечной системы. Благодаря бдительности инспектора Вовазана департамент принял все меры предосторожности. — Ответьте, пожалуйста, на вопрос, — снова сказал начальник департамента. — Вас не удивило, что мы вас так быстро нашли? — Я предпочел бы, чтобы меня не тревожили, — спокойным голосом проговорил сумасшедший. — Увы, простите, это невозможно, — возразил начальник департамента. Нельзя нарушать основной ход истории. — Ну вот еще! — закричал сумасшедший. — По какому праву вы судите? Пятнадцатый, стоявший возле начальника, вздрогнул. Это были слова того мальчика. — Скажем… — начальник на мгновение прикрыл глаза, задумался — …с нравственной позиции. Сумасшедший расхохотался. — Теперь мне ясно, — сказал он. — В деле, которое вы на меня завели, написано: маньяк, поклонник тиранов и героев-разрушителей. Опьянен самурайской моралью, существовавшей в Японии примерно с десятого века. Темы научных работ: Калигула, Нерон, сын Люй-цзы император Ши, Цезарь Борджиа, Робеспьер, Наполеон, Гитлер. Последняя тема работы из истории Японии. — Почему вы выбрали Японию? — спросил начальник департамента. Принесли победу войскам сегуната в реформации Мейдзи, применили тактику выжженной земли в войне сороковых годов двадцатого века… Были у вас какие-нибудь особые основания для такого выбора?.. — Первый опыт, так сказать, проба сил, — ответил маньяк. — И потом я хорошо осведомлен об этом времени… Но, главное, во мне течет японская и немецкая кровь. Хотелось проэкспериментировать здесь, потом приняться за другое… У начальника департамента потемнело лицо. Если бы этому психу удалось создать несколько ходов истории, то в корне изменилась бы мораль и система современного мира. — В мои планы входило: принести победу нацистам на европейском фронте с помощью атомных бомб и ФАУ; в Америке принести победу на президентских выборах не Франклину Рузвельту, а более прогрессивному кандидату Уоллесу; а в послевоенной Франции и Италии предоставить власть коммунистам… Доктор фон Кита перечислял, загибая пальцы. — Ну, зачем вам это! — не выдержав, крикнул пятнадцатый. — Для чего столько перемен в двадцатом веке? Вы знаете, сколько это породит новых трагедий? Я вам могу рассказать про одного пятнадцатилетнего мальчика, которого там встретил… — Трагедия?! — у доктора загорелись глаза. — А разве бывает история без трагедий? Вопрос в том, что человечество получает, пройдя через эти мучительные испытания. Во второй мировой войне погибли десятки миллионов людей, почти половина из них — зверски замученные евреи. Но ведь вы не знаете, каким стал бы мир, если бы тогда действительно были уничтожены десять процентов людей! Понимаете ли вы, к чему привела тогдашняя половинчатость? Вот тысяча лет прошло с тех пор, а ведь человечество еще не освободилось от своих язв. Доктор стукнул кулаком по столу и вскочил — теперь это был действительно сумасшедший. Его воспаленные глаза дико горели, в уголках губ выступила пена. — Жертвы принесены, а я вас спрашиваю: где польза? Такая история бессмысленна. Двадцатый век оказал влияние на последующие века именно своей половинчатостью. Оппортунизм в мировых масштабах. Короче говоря, жертвы, принесенные во второй мировой войне, оказались бесполезными. Человечество, испугавшись ужасов, которые само изобрело, побоялось идти путем трагедий и пошло на компромисс. В Японии рескрипта императора оказалось достаточно, чтобы все подняли руки. А что они в результате получили? Инспектор Вовазан переглянулся с начальником департамента, и тот понимающе кивнул. — Японии следовало понести большие жертвы, но все же вырвать у истории что-нибудь по-настоящему дельное. Ведь на протяжении долгих веков она только и делала, что страдала. Какая же разница! Так не лучше ли пойти на самоуничтожение, применить тактику выжженной земли? Не лучше ли, чтобы государство, именуемое Японией, вовсе перестало существовать? Погибло бы одно государство, зато родился бы новый Человек, проникнутый сознанием космической солидарности. В истории есть такое положение: «Превратить империалистическую войну в гражданскую». Когда вы меня обнаружили, в Японии как раз вспыхнуло восстание рабочих. — Доктор… — тихо вмешался инспектор Вовазан, — насколько нам известно, вы несколько раз побывали в Японии той эпохи, чтобы изучить ее историю? — Ну и что? — воскликнул сумасшедший. — Разве вам неизвестно, что пункт первый правил водительства машины времени запрещает ездить в одну и ту же эпоху несколько раз подряд? В результате длительного пребывания в иновременных условиях наступают нежелательные мозговые изменения. Возможна потеря памяти и даже психическое заболевание. — Вы хотите сказать, что изучение японской истории сказалось на моей психике? — спросил сумасшедший, осклабившись. — Нет, я хочу сказать, что вы рассуждаете, пожалуй, как некоторые японцы той эпохи. — При чем тут та эпоха? Мой метод годится для любой эпохи и любой страны, — раздраженно возразил доктор. — Почему бы не изменить ход истории, если это осуществимо? Можно же создать несколько параллельных и независимых друг от друга ходов истории? Это принесет только пользу! Если человечество может испробовать безграничное число возможностей, зачем ему ограничиваться одним-единственным историческим вариантом? Право всегда дается возможностью. Если мы можем, мы вправе выбрать лучший вариант исторического события. — Сумасшедший воздел руки к небу. — Я освободил человечество от неизбежности истории! — Вы ошибаетесь, — спокойно возразил начальник департамента. — Ваша мания сама есть продукт исторической обусловленности. — Мания?! — с издевкой переспросил сумасшедший. — Да где вам это понять! — Наша эра давно отказалась от такого подхода к истории, — спокойно возразил начальник департамента, барабаня пальцами по столу. Человечеству он не нужен, ибо, только живя в истории, которая едина и неизменяема, человек остается человеком. Человек отказывается от многих исторических перспектив в интересах самосохранения, — начальник департамента усмехнулся. — Даже таких рационалистических, как, например, поедание друг друга… Человек отказался от хирургической операции, дающей ему вечную жизнь. Отказался от пересадки человеческого мозга в машину… — Вы консерваторы! Вы и есть преступники против истории! — закричал сумасшедший в гневе. — Вы лишили человечество его безграничных возможностей! — Для того, чтобы сохранить вид, именуемый человеком, — отвечал начальник департамента. — История — это монолитный процесс, она не нуждается в различных вариантах. Только при сохранении ее монолитности каждая данная эпоха будет иметь свою, соответствующую ей культуру. В условиях же многообразия исторических течений человек перестанет понимать самого себя. — Начальник обернулся и взглянул на хроноскоп. Нравственность нашей эры заключается в том, чтобы сохранить существующий порядок вещей. Она сильно напоминает мораль, существовавшую несколько десятков веков назад… Очевидно, возврат к старинной нравственности происходит в силу исторической необходимости… — Идемте, — сказал инспектор Вовазан, беря доктора за локоть. — Итак, в Суд Времени? — Нет, в больницу, — спокойно поправил инспектор. — На психиатрическую экспертизу. Я уверен, что вам удастся избежать судебного наказания. — Вопреки очевидности вы подозреваете меня в идиотизме? — Мне неприятно говорить вам об этом. Но, вероятно, в связи с частыми путешествиями во времени у вас произошло смещение исторического сознания. — Ну, знаете ли! Я же историк. Я просто увлечен конкретной исторической эпохой. — Не в этом дело, доктор, — мягко улыбнулся инспектор. — Дело не только в том, что вы рассуждаете как человек двадцатого века. Это можно было бы отнести за счет сильной впечатлительности… А вы действительно считаете себя нормальным? — Что за вопрос? — Вот это мне и хотелось знать. В разговоре с начальником департамента вы обмолвились, что раны двадцатого века сказываются на современности даже теперь, спустя тысячу лет. То есть вы мыслите и чувствуете как человек тридцатого века… Но ведь со времен второй мировой войны прошло не тысяча… а пять тысяч лет… — Яч-чя-ян!.. Ясухико-чян! — прозвучал женский голос. Жена звала ребенка. Ясуо закрыл книгу. Он как раз прочел «Обнаруженное время», главу из книги Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Он мечтал об этом еще со студенческой скамьи. Ясуо развалился на траве. Над головой простиралось бездонное голубое небо. Веял прохладный осенний ветерок. От его прикосновения по телу пробегал озноб. Это было плоскогорье Сига. Послышались голосок трехгодовалого сынишки и звучный альт жены. Голоса приближались. Ясуо слушал, прикрыв глаза. Мир на земле! Свет в небе!.. Сейчас к нему направятся маленькие ноги и в лицо уткнутся нежные, пахнущие молоком губы. Притворившись спящим, он ждал. Впервые после шести лет работы в фирме выдался спокойный отдых. Но завтра он снова пойдет на работу. Кончилось лето. Опять послышались голоса жены и сына. — Брось! Ясухико-чян! Фу! Бяка! Брось! Ты слышал, что я сказала? — Не-е-ет! — ответил упрямый ребенок. Упрямством мальчик пошел в него. Ясуо невольно улыбнулся. Послышался топот ножек, из травы вынырнула круглая головенка, и сынишка разжал кулачок. — На, папочка! Улыбаясь, Ясуо взял из рук мальчика какую-то круглую маленькую пластинку из эбонита. — Ясухико-чян нехороший! Не слушается маму… Ясуо, что он там нашел? Ясуо стер с пластинки присохшую грязь, появился рисунок. — Какой-то значок, — ответил он жене. — Значок в виде цветка сакуры. — Не может быть! Какой сакуры? — рассмеялась жена. — Разве сакура черная? И вдруг он сжал в кулаке значок, точно вспоминая о чем-то. На мгновение, всего лишь на мгновение, темные глубины сознания сковал ледяной холод. Все кругом потускнело, словно небо заволокло тучами. И все, что его очаровывало: высокое чистое небо, отдых в кругу семьи, он сам и все окружающее — показалось таким серым, темным, позорным, словно от него исходило зловоние. Но это длилось всего лишь мгновение. Ясуо вернул значок малышу, поднял мальчика высоко в небо. — Ну, пошли в гостиницу. Пора обедать. — Я хочу есть, — торжественно произнес малыш. — А завтра поедем домой. Хорошо? — Папочка… красное, красное… Вдали опускалось огромное багряное солнце. Муж, жена и ребенок — все втроем запели: «День кончается пламенем алой зари… Мир — земле!..» — Ясухико-чян, дай мне, я это выброшу!.. — Это бяка… Выброшу… Маленький черный значок, брошенный детской рукой, полетел в траву, пересекая багровый диск заходящего солнца. — Бай-бай! — кричит малыш. «Звонит колокол в храме на горе…»
МИР — ЗЕМЛЕ!

Филип Киндред Дик
Человек в Высоком замке

Глава 1

Всю неделю мистер Чилдан с волнением просматривал почту, но ценная посылка из Средне-Западных Штатов до сих пор не пришла. Когда он открыл свой магазин утром в пятницу и на полу под прорезью для почты увидел только письма, он подумал, что заказчик будет недоволен. Нацедив из пятицентового автомата, встроенного в стену, чашку растворимого чая, он взялся за веник. Скоро торговый зал магазина «Американские художественные промыслы» был готов к открытию: все блестело и сверкало, касса полна мелочи, в цветочной вазе свежие бархатцы, из репродуктора льется тихая музыка. Снаружи по тротуару Монтгомери-стрит клерки спешили в свои конторы. Вдалеке прошел троллейбус. Чилдан остановился и с удовольствием поглазел на него. Женщины в длинных пестрых шелковых платьях: на них он тоже поглазел. Тут позвонил телефон, и он отвернулся, чтобы снять трубку. — Алло, — прозвучал знакомый голос. Сердце Чилдана упало. — Это мистер Тагоми. Не прибыл ли заказанный мной вербовочный плакат времен гражданской войны, сэр? Вспомните, пожалуйста, вы обещали, что он прибудет еще на прошлой неделе. Резкий, нервный голос, на грани соблюдения приличий. — Разве я не оставил вам задаток, мистер Чилдан, сэр, договариваясь с вами? Вы понимаете, что это будет подарок. Я ведь уже объяснял. Клиенту… — Международная справка, — начал Чилдан, — которую я навел за свой собственный счет, мистер Тагоми, сэр, в отношении обещанной посылки, которая, как вы понимаете, не из этого района и поэтому, следовательно… — Значит, она еще не получена… — перебил его Тагоми. — Нет, мистер Тагоми, сэр. Наступило ледяное молчание. — Я больше не могу ждать, — сказал Тагоми. — Разумеется, сэр. Чилдан угрюмо посмотрел сквозь стекло витрины на теплый солнечный день и на конторы Сан-Франциско. — Тогда замену. Ваши рекомендации, мистер Чилдан, Тагоми умышленно произнес фамилию не правильно: оскорбление в пределах Кодекса и потому уши Чилдана вспыхнули. Горькое чувство обиды объяснялось его положением. Желания, страхи и муки с новой силой вспыхнули в нем, подавляя волю, лишая дара речи. Он с трудом подбирал слова, не в силах оторвать руки от телефонной трубки. Запах бархатцев и спокойная музыка наполняла магазин, но ему казалось, что он тонет в каком-то дальнем море. — Ну, — удалось выдавать его, — кремосбивалка, миксер для приготовления мороженого, что-то около 1900 года… Мозг отказывался думать. Только бы не забыть об этом. Только бы не показаться дурачком. Ему было тридцать восемь лет, и он помнил довоенное времена, совсем другие времена, Франклина Делано Рузвельта и Всемирную выставку, прежний лучший мир. — Могу ли я вам занести на работу соответствующие предметы? — промямлил он. Встречу назначили на два часа. «Придется закрывать магазин, — подумал он, вешая трубку. — Выбора нет. Нужно сохранять расположение таких покупателей, от них зависит бизнес». Он все еще стоял, дрожа, когда понял, что кто-то — какая-то пара — вошла в магазин. Молодой человек и девушка, оба красивые, хорошо одетые, само совершенство. Взяв себя в руки, он с профессиональной легкостью пошел им навстречу, улыбаясь. Склонившись над застекленным прилавком, они разглядывали прелестную пепельницу. «Муж и жена, — предположил он, — Живут в каком-нибудь из этих новых, страшно дорогих кварталов на окраине, с видом на горы». — Здравствуйте, — выговорил он. Он почувствовал себя лучше. Они улыбнулись ему в ответ безо всякого превосходства, простыми и добрыми улыбками. Прилавки с товарами — а они действительно были лучшими в своем роде на всем побережье — привели их в состояние некоего благоговейного трепета, он понял это и был за это им благодарен. Они знали толк. — Действительно отличные экземпляры, — сказал молодой человек. Чилдан непринужденно поклонился. Взгляды их, согретые не только чисто человеческой симпатией, но и особым наслаждением, которое доставляли продаваемые им произведения искусства, их взаимными вкусами и привычками, оставались устремленными к нему. Они как бы благодарили его за то, что у него есть такие вещи для них и они могут ими любоваться, брать с прилавка и осматривать, просто держать в руках, даже не покупая. «Да, — подумал он, — они знают, в каком магазине они находятся. Это не какой-нибудь хлам, не дощечки красного дерева, „из секвойи, мерин-каунти“, не смешные значки, брелки и девичьи кольца, не почтовые открытки с видом моста. А глаза у девушки большие, темные. Как легко, — подумал Чилдан, — я мог бы влюбиться в такую девушку. Насколько трагична значит вся моя жизнь, как будто и без того не было уже плохо. Модная прическа, лакированные ногти, уши, проколотые для длинных, покачивающихся сережек ручной работы». — Ваши серьги, — пробормотал он. — вы, вероятно приобрели их здесь? — Нет, — ответила она, — Дома. Чилдан поклонился. Не современное американское искусство, только прошлое могло быть представлено здесь, в таком магазине, как у него. — Вы надолго сюда? — спросил он. — К нам, в Сан-Франциско? — Пока не знаю, — ответил мужчина. — Я работаю в комиссии по планированию повышения жизненного уровня в отсталых районах. На его лице отразилась гордость. Это был не военный, не из тех, жующих жвачку, грубых мужланов с жадными крестьянскими рожами, которые рыскают по Маркет-стрит, глазея на непристойные афиши, толкаются у касс порнокиношек, заполняют дешевые ночные клубы, стены которых увешаны фотографиями блондинов не первой молодости, зажимающих между морщинистыми пальцами соски дряблых грудей и плотоядно взирающих на зевак, которые не вылезают из притонов, понатыканных в трущобах, заполнивших большую часть равнинного района Сан-Франциско и составленных из шатких жестяных или фанерных бараков, которые выросли как грибы, еще до того, как упала последняя бомба. Нет, этот человек принадлежал к злите. Утонченно воспитанный, культурный, образованный. Наверняка, в этом отношении он был еще выше мистера Тагоми, который являлся, между прочим, высокопоставленным чиновником Главного Торгового представительства на Тихоокеанском побережье. Но Тагоми — пожилой человек. Его мировоззрение сформировалось еще в дни правления военного кабинета. — Вы хотите купить подарок? Что-нибудь из традиционных американских народных поделок? — спросил Чилдан. — Или может быть желаете украсить новую квартиру? Если так, то… Настроение его поднялось в предвкушении выгодной сделки. — Вы верно догадались, — сказала девушка. — Мы начинаем обставлять квартиру и никак не можем на чем-нибудь остановиться, вы бы не смогли что-нибудь нам посоветовать? — Разумеется, мы можем встретиться в вашей квартире, — сказал Чилдан. — Я захвачу все самое наилучшее и помогу вам в выборе. Когда только пожелаете. Это мой долг. Он опустил глаза, пряча свою надежду. Здесь, наверное, пахнет тысячами. — Я должен получить кленовый стол из Новой Англии, весь на деревянных шпильках без единого гвоздя, изумительно красивый и заслуживающий внимания, и еще зеркало времен войны 1812 года, затем искусство аборигенов — несколько ковриков козьей шерсти, выкрашенных натуральными красками. — Я лично, — сказал мужчина, — предпочитаю городское искусство. — Да, — живо откликнулся Чилдан. — Послушайте, сэр. У меня есть стенное панно времен покорения дикого Запада. Оно стояло в почтовой конторе, очень оригинальное на четырех досках, изображает Горация Грилея. Бесценный предмет почитания коллекционеров. — О! — отозвался мужчина. Его темные глаза заблестели. — И стенной шкаф в викторианском стиле, переделанный в 1920-х годах в бар. — О… — И, послушайте, сэр: подписанная картина кисти Джина Харлоу в багетной раме. Мужчина смотрел на него во все глаза. — Значит, мы договорились? — сказал Чилдан. Он старался не упустить верного психологического момента. Он вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку. — Я запишу ваши имена и телефон, сэр и леди. Когда пара ушла, Чилдан заложил руки за спину и стал глядеть на улицу. Какая радость! Если бы все дни были похожи на этот. Нет, это не просто бизнес, это больше чем просто успех для его магазина, это возможность встретиться с молодой японской парой в неофициальной обстановке, когда его будут принимать за человека, а не как янки, который продает произведения искусства. Да, эта новая молодежь, подросшее поколение, которое не помнит ни военного времени, ни даже самой войны — именно она составляет надежду мира. Местные различия не имеют для нее никакого значения. «Все это кончится, — подумал Чилдан, — когда-нибудь. Сама идея места. Ни угнетенных, ни правительств — просто люди». Все же он дрожал от страха, представляя себе, как он будет стучаться в их дверь. Он проверил свои записи. Казуора. Его пригласят к столу, несомненно, предложат чай. Все ли он сделает как надо? Как надо поступать и что говорить в каждом случае? Либо же он опозорится, как бестактное животное? Девушку зовут Бетти. «В ее лице столько понимания, — подумал он. — Нежные приятные глаза». Конечно же даже за то малое время, что она была в магазине, она разглядела и его надежды, и их крушение. Его надежды — у него неожиданно закружилась голова. Какое желание, граничащее с безумием, если не с самоубийством, у него возникло! Но ведь известны случаи связи между японками и янки, хотя в основном между мужчинами-японцами и женщинами-янки. Здесь же… Он испугался одной только мысли об этом. Да к тому же она замужем. Он отогнал эту живую картину, выкинул из головы непроизвольные мысли и начал деловито вскрывать утреннюю почту. Руки у него при этом еще тряслись. Он это обнаружил, как постфактум. Тут он вспомнил о своем свидании с мистером Тагоми, назначенном на два часа, руки сразу перестали дрожать, и волнение сменилось решимостью. «Я должен приехать с чем-нибудь стоящим», — сказал он себе. С чем? Где? Что? Позвонить по телефону. Связи, деловые качества, способности… По кусочку наскрести полностью восстановленный «форд» модели 1929 года, включая матерчатый верх черного цвета. Как большой «шлем» в покере это может навеки обеспечить покровительство. Или совершенно новенький почтовый самолет, обнаруженный в сарае на заброшенной ферме в Алабаме, и так далее. Такое поднимет репутацию не только среди американских любителей антиквариата по всему тихоокеанскому побережью, но и среди снобов на Родных Островах. Чтобы взбодриться, он закурил сигарету с добавкой марихуаны и с клеймом великолепной фирмы «Земля улыбок». Фрэнк Фринк лежал на кровати в своей комнате на улице Хейнса, никак не решаясь подняться. Яркое солнце пробивалось сквозь штору на валявшиеся на полу одежду и очки. Как бы не наступить на них? «Надо как-то попытаться добраться до ванной, — подумал он. — Хоть ползком, хоть на карачках». Голова разламывалась, но он не унывал. «Никогда не оглядывайся», — решил он. Время? Часы на комоде показывали одиннадцать тридцать, Ну и ну! А он все валяется. «Меня уволят», — подумал он. Вчера на фабрике он поступил глупо, разглагольствовал черт знает о чем перед мистером Уиндемом-Матсеном — изогнутый сократовский нос, бриллиантовое кольцо, золото запонок. Другими словами — могущество, высокое положение. Мысли Фринка беспорядочно завертелись. «Да, — подумал он, — теперь не миновать, мне черного списка. От мозгов проку нет другой профессии не имеется. Пятнадцатилетний опыт, все насмарку». Да еще придется предстать перед Рабочей Дисциплинарной Комиссией, а так как он не мог никогда разобраться во взаимоотношениях Уиндема-Матсона с «пинки» — этим белым марионеточным правительством в Сакраменто, то не в силах был понять и глубины власти своего бывшего нанимателя на подлинных правителей, японцев, В Р.Д.К. заправляют «пинки». Он будет стоять перед четырьмя или пятью толстыми белыми лицами. Если же ему не удастся оправдаться в комиссии, то придется отправиться в одно из импорто-экспортных торговых представительств, управляемых из Токио и имеющих конторы по всей Калифорнии, Орегону, Вашингтону м части Невады, включенной в Тихоокеанские Штаты Америки. Но если ему и там не удастся добиться успеха… Планы теснились в голове, пока он, глядя на древний плафон на потолке, лежал в кровати. Он мог бы, например, улизнуть в Средне-Западные Штаты. Но они били тесно связаны с ТША и могли выдать его. А как насчет Юга? Все тело содрогнулось от отвращения. Нет, только не это. Как белый, он мог бы там найти любое место, фактически там было гораздо лучше, чем в ТША, но он не хотел бы попасть туда. Хуже всего то, что Юг был жестко связан экономически, идеологически и еще бог знает как с рейхом. А Фрэнк Фринк был еврей. Первоначально его звали Фрэнк Финк. Он родился на восточном побережье, в Нью-Йорке, и в 1941 году был призван в Вооруженные Силы Соединенных Штатов Америки, как раз после поражения России. Когда японцы захватили Гавайи, его послали на западное побережье. Там его и застал конец войны, на японской стороне линии разграничения. Здесь он так и остался, и живет уже пятнадцать лет. В 1947 году в День Капитуляции он почти что обезумел. Страстно возненавидя японцев, он поклялся отомстить, закопал в подвале свое оружие на трехметровую глубину, предварительно любовно обернув и обильно смазав, чтобы в целости и сохранности откопать его в день, когда начнется восстание. Однако время — великий целитель. Этого тогда он не принял во внимание. Когда он теперь вспоминал об этих надеждах, об этой грандиозной кровавой бане, о резне «пинки» и их хозяев, у него возникало такое чувство, будто бы он перечитывает пожелтевшие дневники школьника, перелистывает мальчишеские грезы: Фрэнк, Харасик Финк собирается стать палеонтологом и клянется жениться на Норме Праут. Норма Праут была первой девушкой класса, и он на самом деле поклялся жениться на ней. Теперь это далеко в прошлом. В первые же месяцы, тогда, в 1947 году, он встречался и разговаривал, наверное, не меньше чем с несколько тысячами японцев, а его желание творить насилие над любым из них, или над всеми сразу так никогда и не материализовалось. Теперь же оно было уже просто неуместным. Но стоп. Был один, некий мистер Амуро, который скупил контроль над большим жилым районом в центре Сан-Франциско и который одно время был хозяином дома, где жил Фрэнк. Это была паршивая овца, акула, никогда не делавшая ремонта, делившая комнаты на крохотные клетушки, взвинчивая квартплату. Во время депрессии начала пятидесятых он надувал нищих, особенно нуждавшихся бывших военнослужащих. И ведь именно эти Торговые Представительства отрубили Амуро голову за спекуляции. И теперь такое нарушение жестокого, сурового, но справедливого японского гражданского кодекса просто немыслимо. Это заслуга неподкупных высших японских представителей, пришедших после падения Военного Кабинета. Вспомнив о суровой, стоической честности Торговых Представительств, Фрэнк обрел уверенность. Даже от Уиндема-Матсона они отмахнутся, как от назойливой мухи. Будь он владельцем «Уиндем Матсон Корпорейшн», или кто угодно еще. Он, Фрэнк, по крайней мере, на это надеялся. «Кажется я начинаю верить в эту муру насчет Сопротивления Тихоокеанского Содружества», — сказал он про себя. — «Оглядываясь в прошлое… тогда все это казалось очевидной фальшивкой, пустой пропагандой. А сейчас…» Он поднялся с кровати и не твердыми шагами отправился в ванную. Пока он мылся и брился, радио вещало дневные новости. — И пусть не смеются над этими попытками, — сказал радио, когда он включил горячую воду. «Нет, мы и не думали смеяться», — с горечью решил Фрэнк. Он знал о каких таких попытках шла речь. Однако, в конце концов, в этом было даже что-то забавное, особенно в картине, где бесстрастные, хмурые немцы шагают по Марсу, по красному песку, на который еще не ступала нога человека… — Цивилизация сопроцветания должна остановиться и рассмотреть, сочетаются ли наши поиски обеспечения сбалансированного равенства обязанностей и ответственности с вознаграждением… «Типичный жаргон правящей иерархии», — отметил Фрэнк. — Мы прекрасно понимаем, что будущей ареной, где будут вершиться деяния людей, будь они нордической, японской, негроидной… И все в том же духе. Тем не менее, факт оставался фактом: Тихий океан почти ничего не предпринимает в деле колонизации планет. Он занят — а скорее завяз — в Южной Америке. Пока немцы были поглощены суматохой запуска в космос огромных автоматических систем, японцы все еще выжигали джунгли во внутренних районах Бразилии и возводили восьмиэтажные дома из глины для бывших охотников за черепами. А к тому времени, когда японцы запустят свой первый космический корабль, немцы приберут к рукам всю Солнечную систему, как говорилось в старинных учебниках истории, немцев не было, когда остальная Европа накладывала последние штрихи на мозаику своих колониальных империй. «Однако, — размышлял Фрэнк, — на этот раз они не собираются становиться в хвост очереди, они научились. Потом он подумал об Африке, об эксперименте, проведенном там наци. От этой мысли кровь застыла в жилах. Эти гигантские опустошенные руины… — Мы должны, — продолжало радио, — невзирая на свои личные симпатии и антипатии, признать нужды всех народов и их духовных… Фрэнк выключил радио, потом, несколько успокоившись, снова включил его. „Христа на виселицу, — подумал он. — Африка“. За этот призрак умерщвленных племен, стертых с лица земли, чтобы освободить землю — для чего? Кто знает? Возможно, даже главные зодчие в Берлине не знают». Компания роботов, строящихся и опутывающих колючей проволокой. Строящих? Скорее перемалывающих. Чудовища из палеонтологического музея, призванных делать чаши из черепов врага. Дружная семейка, поставившая на конвейер вычерпывание мозгов — и только для того, чтобы съесть. А практическое использование человеческих костей. Как это экономно — думать не только о том, как пожрать людей, кои не пришлись по вкусу, но пожрать из их собственных черепов. Лучшие в мире инженеры! Питекантроп в стерильно белом халате в какой-нибудь университетской лаборатории Берлина, размышляющий над тем, для чего можно приспособить черепа, кожу, уши, жир других людей. «Да, герр доктор. Новое применение больших пальцев ног: смотрите, можно приспособить сустав в качестве быстродействующего механизма для зажигалки. Теперь герр Крупп сможет производить их в количествах…» Его ужаснула эта мысль: древний гигантский недочеловек — людоед — ныне процветает, вновь завладев миром. «Мы потратили миллионы лет, стараясь подальше убежать от него, — думал Фрэнк, — и теперь он вернулся, но не просто как соперник, а как повелитель». — Мы не можем порицать, — говорил по радио голос маленькой желтой красавицы из Токио. «Боже, — подумал Фрэнк, — а ведь мы их называли обезьянами, этих цивилизованных кривоногих малюток, которые не возводили газовых печей и не топили жир из женщин». — И мы часто порицали в прошлом за эту ужасную растрату людей в фанатичном стремлении удалить основную массу индивидов из общества, поставив их вне закона. Они, эти японцы настолько сильны в законах. — …процитировать широко известного западного святого: «Что за выгода человеку, если он заполучит себе весь мир, но при этом потеряет свою душу?» Радио замолчало. Фрэнк тоже прекратил завязывать галстук. Шло утреннее промывание мозгов. «Мне нужно с ними примириться», — осознал он. Занесут его в черный список или нет, если он покинет территорию, контролируемую японцами, и покажется на Юге, или в Европе, — в любом месте Рейха — это будет означать смерть. «Мне нужно помириться со стариком Уиндемом-Матсоном». Усевшись на кровать и приткнув рядом чашку чуть теплого чая, Фрэнк достал экземпляр древнекитайского оракула. Из кожаного футляра он извлек сорок девять черенков тысячелистника. Некоторое время он размышлял, приводя в порядок мысли и продумывая вопросы. Вслух он сказал: — Как мне следует подойти к Уиндему-Матсону, чтобы на сходных условиях помириться с ним? Он записал вопрос на обложке блокнота, а затем начал перебрасывать черенки из руки в руку, пока не получил первую строчку, начало. Восьмерка. При этом была отсечена половина из шестидесяти четырех гексаграмм. Он разделил черенки и получил вторую строчку. Вскоре, умело обращаясь с оракулом, он получил все шесть строк, гексаграмма лежала перед ним, и ему не нужно было проверять ее идентичность по таблице. Он прочитал в ней гексаграмму пятнадцать: скромность, низшие воспрянут, высшие падут вниз, могучие семьи покорятся. Ему не нужно было обращаться к тексту — он знал его наизусть. Хорошее предзнаменование. Оракул дает ему благоприятный совет. Все же он был чуточку разочарован. Было что- то бесполезное в гексаграмме пятнадцать, слишком благочестивое. Конечно, ему нужно быть скромным. Может быть правда, в этом и заключался смысл, ведь после случившегося у него не было власти над старым Уиндемом-Матсоном. Он не смог бы принудить его, чтобы тот взял его назад. Все, что он мог бы сделать — это принять указания гексаграммы пятнадцать видно наступил момент, когда нужно просить, надеяться и ждать. Если бог даст, может, его и возьмет на прежнюю работу, а может быть, даже на что-нибудь получше. Читать другие строчки было не нужно: это были статичные строки. Значит все, перехода на другую гексаграмму не было. Тогда следующий вопрос. Собравшись с мыслями, он произнес: — увижу ли я снова Юлиану? Это была его жена или, вернее, бывшая жена. Юлиана ушла год тому назад, и он не видел ее несколько месяцев. В сущности, он даже не знал, где она сейчас живет, наверное, уехала из Сан Франциско, возможно даже из Тихоокеанских Штатов. Общие друзья или ничего не слышали о ней, или не хотели ему говорить. Он углубился в манипуляции с черенками. Сколько раз он спрашивал об Юлиане, задавая то один вопрос, то другой? Вот и гексаграмма, порождение слепой случайности положения черенков растения, была случайна, но тем не менее казалась связана тысячью незримых уз с мгновением, в котором он находился, в котором его жизнь была связана со всеми остальными жизнями и частицами вселенной. Сквозь рисунок переменчивых и неизменных строк всегда находила себе путь неодержимая необходимость, высвечивая положение в целом. Он, Юлиана, фабрика на Гоуч-стрит, Торговые Представительства, хозяйничающие здесь, исследование планет, миллиард кучек химических соединений в Африке, которые теперь уже не были даже трупами, стремления тысяч людей вокруг него в мелких курятниках Сан-Франциско, обезумевшие бестии в Берлине, с их хладнокровными лицами и маниакальными планами — все соединилось в одно мгновение, когда он бросал стебли тысячелистника, чтобы избрать точное, мудрое высказывание, соответствующее этому мгновению, в книге, корни которой уходят в тринадцатое столетие до нашей эры. В книге, созданной мудрецами Китая за пять тысяч лет, отразившей доведенную до совершенства космологию еще до того, как Европа научилась элементарной арифметике. Гексаграмма. Сердце его упало. Сорок четыре. Лицом к лицу с ней. Ее отрезвляющий приговор: «Девица сильная. Не следует жениться на такой девушке». Он снова получил тот же ответ относительно Юлианы. «Значит, она не для меня, я знал это. Но ведь не об этом я спрашивал оракула. Зачем оракулу нужно было напоминать мне? Скверный жребий выпал мне встретить ее и влюбиться — и любить до сих пор». Юлиана — самая красивая из женщин, которых он знал. Черные, как смоль брови и волосы: следы испанской крови были видны даже в цвете губ. Упругая, неслышная походка: она носила туфли с ремешками, оставшиеся еще со старых классов. По существу, вся ее одежда была какой-то поношенной, казалась старой и застиранной. И он и она были сломлены так давно, что, несмотря на свою внешность, она должна была носить бумажный свитер, старый жакет на молнии, коричневую твидовую юбку и коротенькие носки. Он ненавидел это, и все из-за того, что эта одежда, как она сама говорила, делала ее похожей на женщину, играющую в теннис, или даже хуже собирающую грибы. Но самое главное его с самого начала привлекала эксцентрическое выражение ее лица: безо всякой причины она приваживала незнакомых мужчин многозначительной улыбкой Моны Лизы, которая приводила их в замешательство — отвечать ей тем же, или нет? Сила ее обаяния была так велика, что в большинстве случаев, когда Юлиана проплывала мимо, с нею здоровались. Сначала он думал, что причиной этого является плохое зрение, но потом подумал, что это приоткрывает глубоко скрытую при всех других обстоятельствах глупость. Эта ее манера, да еще походка, обычное выражение лица, будто она знает какую-то только ей известную тайну — все это очень досаждало Фрэнку. Но даже перед разрывом, когда они очень часто ссорились он никогда не видел в ней ничего другого, как только прямого, непосредственного изобретения самого бога, которое попало в его жизнь по причинам, о которых он никогда не узнает. Именно вследствие этого — какой-то религиозной интуицией, верой в нее — он никак не мог смириться с тем, что потерял ее. Казалось, что сейчас она где-то совсем рядом, как будто он все еще с ней. Это ощущение никогда не покидало его. Особенно сильным оно было, когда он брал в руки Оракул. Сидя на кровати и готовясь выйти на улицу и начать свой день, Фрэнк Фринк размышлял над тем, спрашивает ли кто-нибудь еще совета у оракула в этом огромном городе Сан-Франциско? Все ли получают такое же мрачное предсказание, как и он? Являются ли складывающиеся в этот момент обстоятельства столь же неблагоприятными, для них, как и для него?

Глава 2

Мистер Нобусуке Тагоми присел, чтобы испросить совета у пророческой пятой книги конфуцианской мудрости оракула, известного много столетий назад под названием «Я-Чинг» или «Книги перемен». В полдень у него возникли какие-то смутные предчувствия, связанные со встречей с мистером Чилданом, которая должна была состояться через два часа. Несколько комнат, занимаемых Главным представительством в «Ниппон Тайм Билдинг», на двадцатом этаже на Тейлор-стрит, выходили окнами на залив. Через стеклянную стену можно было наблюдать, как суда, проходя под мостом «Золотые ворота», заходят в бухту. Как раз сейчас, возле острова Алькатраз был виден сухогруз, но мистер Тагоми не проявил к нему никакого интереса. Он подошел к стене, отстегнул шнур и спустил бамбуковые шторы. В главном центральном кабинете стало темнее. Теперь ему не нужно было щуриться от яркого света и мысли становились более ясными. Он решил, что, видимо, не в его силах угодить своему клиенту. С чем бы не пришел мистер Чилдан, на клиента это не произведет особого впечатления. «Приходится признаться в этом, — сказал он самому себе. — Но мы, по крайней мере, можем сделать так, чтобы не доставить клиенту огорчений. Мы можем сделать так, чтобы он не оскорбился дурным подарком». Клиент скоро прибудет в аэропорт Сан-Франциско в новой немецкой высотной ракете типа Мессершмидт-ГЕ. Мистеру Тагоми еще ни разу не приходилось летать на таком аппарате. Когда он встретит мистера Бейнеса, он должен придать лицу невозмутимость, какой бы огромной не оказалась эта ракета. Надо немного попрактиковаться. Он встал перед зеркалом, которое висело на стене кабинета, придал лицу холодный, слегка скучающий вид, и стал внимательно рассматривать свои черты, чтобы они не выдавали его волнения. «Да, они такие шумные, мистер Бейнес, сэр. Совершенно невозможно читать. Но зато весь полет из Стокгольма в Сан-Франциско длится всего сорок пять минут». Тут бы еще вставить словечко о неполадках в машинах немецкого производства. «Я полагаю, вы слышали сообщение радио о катастрофе над Мадагаскаром. должен признать, что тоже самое можно сказать и о старых поршневых самолетах». Важно избегать разговора о политике, потому что ему ничего неизвестно о взглядах мистера Бейнеса на спорные проблемы современности. Но такой разговор может возникнуть. Мистер Бейнес, будучи шведом, должно бить занимает нейтральную позицию. Однако, он все-таки предпочел Люфтганзу своим авиакомпаниям. «Один щепетильный вопрос. Мистер Бейнес, сэр, говорят, что герр Борман очень сильно болен, что этой осенью на партийном съезде будет избран новый рейхсканцлер. Это слухи. Увы, так много секретности между Тихоокеанией и Рейхом». Мистер Тагоми достал папку с выдержками из недавней речи мистера Бейнеса, опубликованной в «Нью-Йорк таймс», и стал критически изучать их, низко склонившись из-за не правильной коррекции его контактных линз. В речи говорилось о необходимости еще раз — в девяносто восьмой? — произвести разведку источников воды на Луне. «Мы еще можем разрешить эту надрывающую сердце проблему, — цитировался газетой мистер Бейнес. — Наша ближайшая соседка, и пока что совершенно бесполезная для нас, если сбросить со счетов военные цели». «Стоп, — подумал мистер Тагоми. — Это кажется ключ к мистеру Бейнесу. Так мог выразиться только военный». Мистер Тагоми мысленно взял это на заметку. Тронув кнопку интеркома, он сказал: — Мисс Эфрикян, мне хотелось бы, чтобы вы занесли сюда диктофон, пожалуйста. Наружная дверь скользнула в сторону и появилась мисс Эфрикян. Прическа ее была со вкусом украшена голубыми цветами. Еще бы немного сирени, — заметил мистер Тагоми. Когда- то на родине, на острове Хоккайдо он был профессиональным цветоводом. Мисс Эфрикян, высокая, темноволосая армянка любезно склонилась перед шефом. — Ваш аппарат готов? — спросил мистер Тагоми. — Да, мистер Тагоми. Мисс Эфрикян села и приготовила к работе портативный диктофон на батарейках. Мистер Тагоми начал: — Я спросил у оракула: «Будет ли встреча с Чилданом полезна для меня?» и получил, к моему собственному страху, зловещую гексаграмму: «Преимущество величия. Подпорка, удерживающая шатер, оседает. Слишком большой вес в центре, все неуравновешено». Магнитофон крутился. Мистер Тагоми размышлял. Мисс Эфрикян выжидающе посмотрела на него и выключила запись. — Пусть на минутку войдет мистер Рамсей, пожалуйста, — сказал мистер Тагоми. Она поднялась, положила диктофон и застучала каблуками к выходу из кабинета. Мистер Рамсей появился, держа под мышкой большую папку со счетами и накладными отправленных грузов. Молодой, улыбающийся, с аккуратно завязанным галстуком-шнурком в стиле Среднего Запада, в клетчатой рубахе и голубых джинсах до пояса, столь ценимых у ревнителей моды, он бодро приветствовал японца: — Добрый день, мистер Тагоми. Какой прекрасный день, сэр. Мистер Тагоми ответно кивнул. Мистер Рамсей сейчас же встал по стойке смирно и тоже поклонился. — Я консультировался у оракула, — сказал Тагоми. Мисс Эфрикян снова уселась к своему диктофону. — Вы понимаете, что мистер Бейнес, который, как вам известно, вскоре прибивает лично, придерживается нордической идеологии по отношению к так называемой культуре Востока. Я мог бы попытаться поразить его, чтобы он более проникся ее сутью, например, с помощью китайской живописи на Пергаменте или нашей керамикой периода Такуогавы, но это не наше дело — обращать его в нашу веру. — Понимаю, — сказал мистер Рамсей. Его лицо, типичное для представителя белой расы, сморщилось от мучительной сосредоточенности. — Поэтому мы не дадим пищи его предрассудкам и подарим ему вместо этого какой-нибудь бесценный предмет американской культуры, произведение народа, близкого его народу и по духу и по крови. — Да. — Ваши предки, сэр, американцы. Хотя вы и не погнушались сделать цвет вашей кожи более темным. Он внимательно посмотрел на мистера Рамсея. — Это загар кварцевой лампы, — промямлил мистер Рамсей. — Только для того, чтобы запастись витамином Д. Однако выражение униженности на его лице сразу выдало его попытку хоть чем-то быть похожим на новых хозяев. — Уверяю вас, что я храню подлинную приверженность… Мистер Рамсей запнулся, не находя нужного слова. — Я еще не разорвал все связи с этнически-близким образом жизни… Мистер Тагоми сказал мисс Эфрикян: — Продолжайте, пожалуйста. Диктофон снова зажужжал. — Получив от оракула гексаграмму двадцать восемь, я потом еще получил строку девять на пятом месте, которая гласит: «Высокий тополь выбросил цветы. Более строгая женщина возьмет молодого мужа». Ни порицания, ни хвалы. Это ясно указывает на то, что в два часа мистер Чилдан не предложит нам ничего стоящего… Мистер Тагоми сделал паузу. — Давайте будем искренними. Я не могу положиться на свой собственный вкус в отношении произведений американского искусства. Вот почему… Он помешкал, стараясь найти точное выражение. — Вот почему вы, мистер Рамсей, являясь, как я сказал, уроженцем этих мест, будете необходимы. Наверное, вместе мы сделаем все лучшим образом. Мистер Рамсей не отвечал. Несмотря на все попытки сохранить самообладание, все его черты выдавали боль, гнев, мучительную и безмолвную тщетную реакцию. — Сейчас, — сказал мистер Тагоми, — мне нужно еще раз посоветоваться с оракулом. Из соображений благоразумия я не могу задать вопрос при вас, мистер Рамсей. Другими словами его тон означал, что вам и всем вашим «пинки» не дано право участия в тех же важных делах; с которыми мы сталкиваемся. — Однако, уместно сказать, что я получил в высшей степени вызывающий ответ. Он заставил меня очень долго размышлять над ним. Оба, и мистер Рамсей, и мисс Эфрикян, внимательно следили за ходом его мыслей. — Мой вопрос относительно мистера Бейнеса, благодаря таинственным деяниям Тао привел к гексаграмме сорок шесть, к весьма неплохому суждению, и к строчкам шесть в начале и девять на втором месте. Его вопрос состоял в том, успешной ли будет его сделка с мистером Бейнесом, и строка девять на втором месте уверяла, что так оно и будет. Она гласила: «Если кто-то искренен, то он может ограничиться еще меньшим повышением. Его не осудят». Очевидно, мистер Бейнес будет удовлетворен любым подарком от Главного Торгового Представительства, врученным ему мистером Тагоми. Но мистер Тагоми, задавая вопрос, имел в виду нечто более глубокое, нечто, о чем он сам догадывался весьма смутно. Как часто это случалось, оракул постиг более сокровенный, основной вопрос, и, отвечая на другой, высказанный вслух, заодно ответил и на этот, подсознательный. — Насколько мы знаем, — сказал мистер Тагоми, — мистер Бейнес везет с собой подробный отчет о новых способах литься под давлением, разработанных в Швеции. Если нам удастся подписать контракт с его фирмой, мы безусловно сможем заменить многие металлы, которых нам не хватает, пластмассами. В течение многих лет Тихоокеания пыталась добиться помощи рейха в области применения синтетических материалов, однако крупные немецкие химические картели, в частности ИГ Фарбениндастри, не разглашали своих секретов. В сущности, они добились мировой монополии пластмасс, особенно в части получения полиэстера. Такими мерами Рейх сохранял свое преимущество и над Тихоокеанией в мировой торговле и опережал Японию в области технологии по крайней мере лет на десять. Межпланетные ракеты, стартовавшие из состояли главным образом из пластмасс, очень легких, жаростойких и настолько прочных, что выдерживали столкновение с метеоритами. У Тихоокеании не было ничего подобного, до сих пор применялись натуральные металлы, а также такие материалы, как дерево и, конечно, металлокерамика. Мистер Тагоми съежился от благоговейного трепета при оной мысли: на промышленных ярмарках — достижения германских заводов, включая автомобили, сделанные полностью из синтетических материалов, автомобили, продаваемые по цене шестьсот долларов в валюте ТША. Но его внутренний, подсознательный вопрос, который бы он никогда не разгласил перед этими «пинки», как мухи облепившими конторы Торговых Представительств, был связан с обратной стороной мистера Бейнеса, которая предполагалась в той шифровке из Токио. Прежде всего, содержание было зашифровано частотным ко дом, характерным для органов безопасности, а не торговых фирм, да шифр представлял собой метафору, содержащую поэтические намеки для того, чтобы сбыть с толку операторов рейха, прослушивавших иностранные передачи и могущих расшифровать любое прямое сообщение независимо от сложности используемого шифра. Было ясно, что шифруя телеграмму, токийские власти имели в виду именно рейх, а не вроде бы враждовавшие между собой группировки на родных островах. Ключевая фраза «Сними сливки с молока, что он будет есть» относилась к «Цинафоре», к жуткой песне, в которой разъяснялась эта ключевая фраза: «Вещи редко оказываются такими, какими кажутся. Снятая с молока пена часто принимается за сливки». «Книга перемен», к которой обратился за советом мистер Тагоми, укрепила в нем эту точку зрения. Комментарий во втором томе к полученной гексаграмме гласил: «Предполагается, что это сильный человек. В действительности, он не соответствуют своему окружению, так как он слишком резок и не обращает внимания на форму. Но если у него прямой характер, он встретит ответное…» Интуиция просто подсказывала, что мистер Бейнес совсем не тот, кем кажется, что истинное целью его приезда в Сан-Франциско совсем не является подписание контракта о сотрудничестве в сфере применения пластмасс. Следовательно, мистер Бейнес по сути — шпион. Но жизненный опыт мистера Тагоми пока что не мог подсказать ему, какого рода шпионом он является, на кого он работает и ради чего.

* * *

В час сорок пополудни Роберт Чилдан со страшной неохотой запер двери «Американских художественных промыслов». Он подтащил к краю тротуара тяжелые сумки, подозвал педикэб и велел китаезе-рикше отвезти его к «Ниппон Таймз Билдинг». Китаеза с изможденным видом сгорбился над сумками и, пыхтя, стал укладывать их за сидением пассажира. Затем он помог самому мистеру Чилдану сесть на покрытое ковриком сиденье, включил счетчик на собственном седле и завертел ногами, набирая скорость, лавируя между автобусами и автомобилями. Весь день ушел на то, чтобы найти подходящую вещь для мистера Тагоми. Волнение и обида почти захлестнули его, когда он приближался к представительству, но вот — ура! Он наконец нашел нужную вещь, его мастерство не подвело и на этот раз. Мистер Тагоми должен смягчиться, а его клиент, кем бы он ни был, будет вне себя от радости. «Я всегда доставляю удовольствие, — подумал Чилдан, — своим покупателям». Ему удалось совершенно сверхъестественным путем добыть абсолютно новый экземпляр первого выпуска комикса «Шик-Блеск», изданного еще в тридцатых годах. Это был изысканный образец так называемой Американы: одна из первых забавных книжонок, великолепная находка, за которой постоянно охотятся покупатели. Конечно, у него были и другие вещи, которые он покажет первыми. Он постепенно подведет покупателя к этой забавной книжке, которая теперь лежала скрытая от посторонних глаз, на самом дне кожаной сумки, завернутая в шелковистую бумагу. Радио педикэба во всю наяривало популярные мелодии, соперничая в громкости с радиоприемниками других кэбов, автомобилей и автобусов, Чилдан почти не слышал его, он давно к нему привык. Не обращал он внимания и на огромные неоновые панно с рекламой, закрывавшие фасады по существу всех больших зданий. Такое же панно было и у него. Вечером на нем вспыхивало ярким пламенем, таким же как и всюду в городе, название его магазина. А каким же другим способом можно было заявить о себе? Приходится быть реалистом. Рев радио, шум уличного движения, мелькание рекламы и суета толпы фактически даже убаюкивали его. Все это в какой-то степени сглаживало внутреннюю тревогу. К тому же было приятно, когда тебе везет, было приятно ощущать, как напряжение мускула туры рикши превращается в монотонное колебание коляски. Это была своего рода убаюкивающая машина, пришло в голову Чилдана. Лучше, когда тянут тебя, чем ты сам бы тащил кого-то. Хоть на короткое время, а ощущаешь свое более высокое положение. Тут он заставил себя встрепенуться, почувствовав даже вину. Стыдно дремать, когда еще столько надо продумать и прикинуть в уме. Надлежащим ли образом он одет для визита в «Ниппон Таймз Билдинг»? Может ему станет дурно в скоростном лифте? Но на этот случай у него при себе были таблетки от головокружения, немецкие, лицензионные. Различные формы этикета… они ему известны. Порезче, бесцеремонно со швейцаром, лифтером, секретарем в приемной, курьерами, с любым членом обслуживающего персонала. Но перед любым японцем, конечно, как это было бы неприятно, раскланиваться сотни раз. Только вот как вести себя с «пинки»? Это была область весьма туманная. Кланяться, но глядеть прямо сквозь них, как будто их не существует? Все ли варианты учтены? А как быть с посетителями — иностранцами? В Торговый Представительствах можно часто встретить и немцев, и нейтралов. Да, кроме того, можно увидеть и какого нибудь раба. Немецкие суда или суда Американского юга почти всегда есть в порту Сан-Франциско, и черных иногда отпускают в краткосрочные увольнения. Всегда группами, но не больше трех сразу. И задерживаться после полуночи они не имеют права. Даже по законам Тихоокеании они должны соблюдать комендантский час. Рабы заняты и на погрузке в порту. Эти живут постоянно на берегу в бараках под причалами, чуть выше уровня воды. Они не бывают внутри Торговых Представительств, но вдруг начнут грузить какие-нибудь товары? Как тогда? Должен ли он нести, например, свои сумки в контору мистера Тагоми собственноручно? Конечно, нет. Нужно обязательно найти раба, даже если для этого придется стоять в ожидании час, даже если он пропустит час свидания. Малейшая возможность того, чтобы позволить какому-нибудь рабу увидеть, что он сам что-то несет, должна быть абсолютно исключена. Здесь нужно быть очень осторожным. Такого рода ошибки могут дорого стоить: он уже никогда не сможет занять хоть какое-то положение среди тех, кто может это заметить. «Хотя в какой-то степени, — подумал Чилдан, — мне бы даже доставило удовольствие среди бела дня войти в „Ниппон Таймз Билдинг“ со своими сумками в руках». Был бы великолепный жест. В сущности в этом нет ничего противозаконного: в тюрьму за это не посадят. Но зато я проявил бы свои искренние чувства, ту сторону настоящего мужчины, которая никогда не прорывается наружу в общественной жизни. Но… я мог бы так поступить, не будь там этих чертовых рабов, снующих вокруг, как тени. Я мог бы пережить, если бы это увидели те, кто стоит повыше меня, пережить их презрение, ведь они и так презирают меня, унижая ежедневно. Но чтобы увидели те, кто ниже, на себе ощутить их жалость? Вот вроде этого китаезы, который крутит педали впереди: что если бы он увидел, что я не нанял педикэб, а пытаясь идти пешком на деловую встречу? В какой-то мере за создавшееся положение следовало бы упрекнуть немцев, за стремление откусить больше, чем они могут прожевать. В конце концов, им едва удалось победить в войне, а они тут же принялись за завоевание солнечной системы, издав в то же время у себя дома приказы, согласно которым… Что ж, во всяком случае, идея сама по себе была хороша. И ведь они все-таки добились успеха с евреями, цыганами и разными учеными. Славян они отбросили назад на добрые две тысячи лет, на их прародину где-то в сердце Азии, пусть себе ездят верхом на яках и охотятся с луком и стрелами. А эти огромные глянцевые журналы, которые печатаются в Мюнхене и циркулируют по всем библиотекам и газетным киоскам — каждый может воочию увидеть на цветных снимках во всю страницу, как голубоглазые, белокурые арийские поселенцы на новейшей индустриальной основе пашут, сеют, убирают урожай и так далее в этом бездонном резервуаре пшеницы, который представляет из себя Украина. Эти ребята определенно выглядят счастливыми, а их фермы и домики очень чистенькими. Уже больше не видно фотографий пьяных поляков, отупевших, уныло ссутулившихся перед своими покосившимися развалюхами, либо налетающих как саранча на гнилую репу среди деревенского базара. Все это уже достояние прошлого, так же, как и грязные, разбитые дороги, которые превращаются в сточные канавы, как только пойдет дождь, и в которых утопают примитивные деревенские телеги. Зато Африка… Вот уж где они дали волю своему энтузиазму, и можно только восхищаться этим, хотя и не мешало бы осторожно предостеречь их, намекнуть, что с этим мол, можно было бы немного и подождать, ну хотя бы до тех пор, пока не завершится проект «Фармланд». Вот здесь наци проявили свой гений, здесь проявился присущий им артистизм. Средиземное море закупорено, высушено, превращено в обрабатываемые земли при помощи атомной энергии — вот это дерзость. Как были посрамлены различные скептики, среди, например, торговцев-насмешников Монтгомеристрит. Да ведь, по существу, и Африка была почти успешным предприятием, но при начинаниях такого рода почти всегда раздаются всякие злопыхательства. Ссылаются на широко известную брошюру Розенберга. Именно там впервые прозвучали слова: «Что же касается окончательного решения африканской проблемы, мы почти достигли своих целей. К несчастью, однако…» Однако, для того, чтобы избавиться от аборигенов Америки понадобилось два столетия, а германцы в Африке почти добились того же за пятнадцать лет. Поэтому не следовало бы заниматься милосердием. Об этом Чилдан не раз спорил за обедом с коллегами. Им, вероятно, хотелось бы чуда, как будто наци могли переплавить весь мир по мановению волшебной палочки. Нет, их союзниками была наука, техника и этот сказочный талант упорного труда. Немцы никогда не гнушались никакой работы. И уж если они за что-то брались, то брались как следует. А потом все-таки полеты на Марс отвлекли мир от неприятностей в Африке. Так что он снова говорит своим коллегам — владельцам магазинов — у нас есть все, что недостает нам: благородная мечта, которая первыми привела их на Луну, а потом и на Марс, а разве это не древнейшее и сокровеннейшее стремление человечества, наша высочайшая мечта о величии? А что же, с другой стороны, японцы? Я знаком с ними очень хорошо, и с ними торгую. Так вот: они — откроем же глаза — люди Востока, желтые люди. Нам, белым, приходится кланяться перед ними только потому, что у них власть. Но мы смотрим на Германию, мы видим, что может быть совершено, когда управляют белые, и это совсем не то. — Скоро «Ниппон Таймз Билдинг», сэр, — сказал китаец. Он тяжело дышал после подъема на холм. Он замедлил ход. Чилдан попытался представить себе клиента мистера Тагоми. Ясно, что это очень важная шишка. Тон мистера Тагоми, его чрезвычайное волнение при разговоре подтверждали этот факт. Образ одного из самых важных клиентов Чилдана, вернее, покупателя, всплыл у него перед глазами: образ человека, который очень помог Чилдану завоевать репутацию у высоких лиц, обитавших в районе залива. Четыре года назад Чилдан не был продавцом редкостей и реликвий и не пользовался такой известностью, как сейчас. Он держал небольшую, весьма сомнительную лавчонку подержанных книг в Гири. В соседних магазинах продавали старую мебель, скобяные изделия. Тут же были второразрядные прачечные. Вряд ли это было достойное окружение. По вечерам случались ограбления и мародерство, несмотря на все усилия со стороны полицейского управления Сан-Франциско и японского Кемпейтай, поставленного над ним. На витринах всех магазинов были металлические ставни, опускавшиеся после закрытия дверей магазинов, чтобы избежать взлома. В этот район как-то и забрел пожилой японец-отставник, бывший майор Ито Хумо. Высокий, стройный, седовласый, с отменной выправкой и гордой походкой мистер Хумо первый намекнул Чилдану, какого рода торговлей он мог бы заняться. — Я коллекционер, — объяснял мистер Хумо. Он провел добрых полдня, роясь в грудах старых журналов на прилавке, одновременно излагая спокойным голосом, что для многих состоятельных, культурных японцев исторические предметы народного быта американцев вызывают такой же интерес, как и обычный антиквариат. Почему так случилось, майор и сам не знал. Сам он помешался на собирании американских медных пуговиц. Это было то же, что и коллекционирование монет или почтовых марок: никаких рациональных объяснений этому не было. И богатые коллекционеры, не скупясь, платили втридорога. — Приведу вам пример, — сказал майор, — Вы знаете такие карточки — «ужасы войны»? Хумо алчно взглянул на Чилдана. Напрягая память, Чилдан все-таки вспомнил. Карточки продавались во время его детства, вместе с надувными шарами, по цен ту за штуку. Их была целая серия, каждая карточка изображала какой-нибудь отдельный ужас войны. — Один из самых моих близких друзей собирает «Ужасы войны», — продолжал майор, — Теперь ему не хватает всего одной карточки: «Гибель крейсера „Панай“». Он предлагает весьма солидную сумму за эту карточку. — Кувыркающиеся, карточки, — неожиданно сказал Чилдан. — Что? — Мы щелкали по ним, и они летели. На каждой карточке, как известно, есть лицо и рубашка. Тогда ему было восемь лет. — Каждый из нас обладал одной колодой. Мы становились попарно лицом друг к другу. Каждый бросал карточку так, чтобы она кувыркалась в воздухе. Мальчик, чья карта падала лицом вверх, то есть той стороной, на которой отпечатана картинка, выигрывал обе карточки. Чилдан с удовольствием вспомнил эти прекрасные дни, счастливые дни раннего детства. Мистер Хумо задумчиво произнес: — Я часто слышал рассуждения моего друга о карточках «Ужасы войны», но он никогда не говорил ничего похожего. У меня такое впечатление, что он и не знал, для чего использовались эти карточки на самом деле. Через некоторое время друг майора появился в лавке, чтобы из первых рук получить историческую информацию, Этот человек, так же офицер императорской армии, был восхищен. — А крышечки от бутылок! — без предупреждения воскликнул Чилдан. Японец заморгал, не понимая, о чем идет речь. — Мы когда-то собирали колпачки от молочных бутылок. В детстве. Круглые крышечки с названием молочного магазина. В Соединенных Штатах были тысячи молочных магазинов, каждый печатал свою собственную крышечку. Глаза офицера заблестели в предвкушении. — И у вас остались какие-нибудь коллекции? Естественно, что таковой у Чилдана не осталось, но, вероятно, еще можно было бы найти древние, давно забытые колпачки, напоминание о довоенных временах, когда молоко продавалось в стеклянных бутылках, а не в одноразовых картонных пакетах. Вот так постепенно он втянулся в этот бизнес. За ним и другие стали открывать подобные магазины, пользуясь все возрастающим помешательством японцев на Американе, но Чилдан всегда старался быть впереди. — Стоимость вашего проезда, — сказал китаец, прерывая его размышления, — один доллар. Он выгрузил сумки и стал ждать. Чилдан рассеянно уплатил. «Да, весьма возможно, что клиент мистера Тагоми напоминает мистера Хумо, по крайней мере, — подумал язвительно Чилдан, — с моей точки зрения». Ему приходилось иметь дело с такими японцами… но он каждый раз испытывал трудности, когда нужно было отличить от одного другого. Среди них были невысокие коренастые, с борцовским сложением, были похожие на аптекарей, а некоторые молодые с его точки зрения, и вовсе не были похожи на японцев. Клиент мистера Тагоми скорее всего полный, представительный бизнесмен, курящий филиппинскую сигару. Вдруг, уже стоя на тротуаре, среди своих сумок возле «Ниппон Таймз Билдинг», Чилдан с ужасом подумал: а если клиент вовсе не японец! Все, что он подобрал в своих сумках, было рассчитано на них, на их вкусы. Нет, он непременно будет японцем: не зря же Тагоми сначала заказал вербовочный плакат времен Гражданской войны. Только японец может заинтересоваться таким хламом. Типичная для них мания на все обыденное, их бюрократическое восхищение документами, воззваниями, объявлениями. Он вспомнил одного, который посвящал весь досуг собиранию объявлений и газет до 1919 года, посвященным американским патентованным лекарствам. Ладно, его ждут и другие проблемы, более насущные. В высокие двери «Ниппон Таймз Билдинг» входило множество хорошо одетых мужчин и женщин. Их голоса долетали до слуха Чилдана и он двинулся вперед. Быстрый взгляд вверх, на возвышающееся над ним здание, самое высокое в Сан-Франциско. Стена из окон: сказочный замысел японских архитекторов — и окружающий ее сад из карликовых вечнозеленых кустарников, скалы, альпийская горка, песок, имитирующих русло высохшего ручья, струившегося мимо корней, между простыми плоскими камнями не правильной формы… Он заметил свободного черного носильщика и тут же позвал его. Черный на цыпочках, улыбаясь, бросился к нему. — Двенадцатый этаж, — как можно грубее сказал Чилдан. — В контору В, да поживее. Жестом он показал на сумки и небрежно направился ко входу, естественно, не оглядываясь. Через мгновение он вместе с толпой ввалился в кабину одного из скоростных лифтов. Вокруг были, в основном, японцы, их чистые лица сияли в ослепительном свете кабины. Тут началось вызывавшее тошноту ускорение, частые щелчки проносившихся мимо дверных проемов. Он закрыл глаза, стараясь как можно тверже держаться на ногах, моля бога, чтобы этот полет побыстрее кончился. Черномазый, конечно, забрал сумки в служебный лифт. То, что он окажется в этой же кабине, было за гранью воображения. По сути — Чилдан открыл на мгновение глаза — он был одним из немногих белых в кабине. Когда лифт выпустил его на двенадцатом этаже, Чилдан уже мысленно раскланивался, подготавливая себя к встрече в кабинете мистера Тагоми.

Глава 3

Глядя вслед заходящему солнцу, Юлиана Фринк увидела сверкающую точку, описавшую широкую дугу и исчезнувшую на западе. «Один из ракетных кораблей наци, — сказала она себе. — Летит к побережью, полный важных шишек, а я здесь, внизу». Она помахала рукой, хотя корабль уже исчез из виду. Со стороны Скалистых Гор надвигались тени. Голубые вершины погружались в тень. Параллельно горам пролетела стая перелетных птиц. То тут, то там мелькали автомобильные фары — вдоль дороги вытягивались двойные точки. Огни бензоколонки. Дома. Вот уже несколько месяцев она живет здесь, в Канон-Сити, штат Колорадо, и работает инструктором дзю-до. Рабочий день закончился и она готовилась принять душ. Она сегодня устала. Все душевые были заняты занимающимися в гимнастическом зале Рэя, и поэтому ей пришлось немного постоять на улице, наслаждаясь прохладой и запахами горного воздуха, тишиной. Единственное, что она сейчас слышала, это слабый гул со стороны закусочной, которая стояла у обочины дороги чуть поодаль. Возле нее торчали два огромных дизельных грузовика, и в полумраке можно било различить водителей, натягивающих на себя кожаные куртки перед тем, как войти в закусочную. «Дизел, кажется, выбросился из окна своей отдельной каюты, — подумала она. — Наложил на себя руки, утонув во время путешествия через океан. Возможно, и мне следует это же. Но здесь нет океана. Правда, всегда существует какой-нибудь способ. Как у Шекспира. Воткнуть острую шпильку прямо через кофту, и прощай, Фрэнк. Девушка, которой не нужно бояться бездомных бродяг в пустыне, которая прекрасно знает все душераздирающие возможности искалечить брызжущего слюной противника. Смерть, вместо того, чтобы всю жизнь через соломинку вдыхать выхлопные газы в этом городишке у оживленного шоссе». Она переняла это у японцев. Это спокойное отношение к смерти, так же как и возможность зарабатывать на жизнь с помощью дзю-до. Как убивать и как умирать. Янг и джин, свет и мрак восточной этики. Но все это в прошлом. Здесь страна протестантская. Хорошо сознавать, что эти ракеты наци проносятся над головой, а не садятся здесь, не находя ни малейшего интереса в Канон-Сити, Колорадо, а также в штатах Юта и Байоминг и в Восточной Части Невады, ни в одном из этих пустынных штатов, представляющих из себя огромное, пустынное пастбище. «Мы не представляем из себя ценности, — сказала она себе. — Мы имеем возможность тихо жить сами по себе, если нам захочется, если это имеет для нас какой-то смысл». Послышался звук открываемой двери одной из душевых. Хрупкая, хорошо сложенная мисс Дэвис, уже одетая, с сумочкой под мышкой. — О, вы ждали, миссис Фринк? Извините меня. — Ничего, не беспокойтесь, — ответила Юлиана. — Вы знаете, миссис Фринк, я стольким обязана дзю-до. Мне думается даже большим, чем дзен. — Поджимайте губы способом дзен, — сказала Юлиана. — Теряйте в весе посредством безболезненных упражнений. Извините меня, миссис Дэвис. Я такая рассеянная. Я не хотела обидеть вас. — Они очень навредили вам? — сказала мисс Дэвис. — Кто? — Япошки. Прежде, чем вы научились, как вам защищаться? — Это было ужасно, — сказала Юлиана. — Вы ведь никогда не были на побережье, там, у них? — Я никогда не выезжала из Колорадо. Мисс Дэвис задумалась. — Это могло произойти и здесь. Этот район они ведь тоже могли оккупировать. — Но теперь-то уж поздно! — Никогда неизвестно, что они собираются сделать, — сказала Юлиана. Они так умело скрывают свои замыслы. — Что они заставляли вас делать? Мисс Дэвис, прижав сумку обеими руками к телу, придвинулась поближе, чтобы не упустить ни слова. — Все, — ответила Юлиана. — О, боже! Я бы боролась, — сказала мисс Дэвис. Юлиана извинилась и вошла в освободившуюся кабину — приближался кто-то еще с полотенцем в руке. Потом она сидела в закусочной «Вкусные жареные бифштексы Чарли», перечитывая в который раз меню. Автомат в углу играл какую-то мелодию в стиле «кантри»: банджо и чувствительно-сдавленные стоны. В воздухе стоял Тяжелый запах жареного сала. И все же в закусочной было тепло и уютно и это подняло ей настроение. Водители грузовиков у стойки, официантка, массивный повар-итальянец в белом пиджаке, отсчитывающий мелочь в кассе. Завидев ее, Чарли подошел, чтобы лично принять заказ. Улыбаясь, он заговорил, растягивая слова: — Миссис хо-о-оти-и-ите чаю? — Кофе, — ответила Юлиана, терпеливо перенося юмор повара. — Да, да, — сказал Чарли, склоняясь перед ее столиком. — И сэндвич, с горячим бифштексом и соусом. — Может козьи мозги, пожаренные на оливковом масле, и черепаховый суп? Двое водителей повернулись на высоких стульях и тоже ухмыльнулись шутке и вдобавок получили удовольствие, заметив, какая она привлекательная. И хотя она не подняла глаз на шутника-повара, она чувствовала, что шоферы внимательно ее рассматривают. Она знала, что многие месяцы занятий дзю-до пошли на пользу ее фигуре. Она знала, что находится в хорошей форме и может нравиться мужчинам. «И все это благодаря мышцам плечевого пояса, — подумала она, перехватив их взгляды. — Такое же сложение у танцовщиц. И дело здесь не в размере бюста. Посылайте своих жен в гимнастический зал, и мы их переделаем. И у вас будет гораздо больше удовольствий в жизни». — Держитесь от нее подальше. Повар подмигнул шоферам. — А не то она зашвырнет вас в ваши жестянки. — Откуда вы едете? — спросила она у более молодого водителя. — Из Миссури, — ответили оба. — Вы из Соединенных Штатов, — удивилась она. — Да, — сказал шофер постарше, — из Филадельфии. Там у меня трое ребятишек, старшему одиннадцать. — Послушайте, — сказала Юлиана. — Там действительно легко найти хорошую работу? Ответил водитель помоложе: — Конечно. Если у вас подходящий цвет кожи. У него самого было смуглое вытянутое лицо и курчавые черные волосы. Выражение глаз стало застывшим и жестким. — Он «воп», — сказал старший. «Итальяшка», — подумала Юлиана. Так называли итальянцев презиравшие их коренные жители восточных штатов. — А разве Италия, — сказала Юлиана, — не победила в войне? Она улыбнулась молодому водителю, но ответной улыбки не последовало. Вместо этого он еще яростнее сверкнул глазами и неожиданно отвернулся. «Извини меня, — подумала она, но вслух ничего не сказала. Я не могу спасти ни тебя, ни кого-нибудь другого, от того, что вы смуглые». Она вспомнила о Фрэнке. — «Интересно, жив ли он еще? Может сказал что-то невпопад, что-нибудь не так сделал… Нет, — подумала она. — В какой-то мере ему же нравятся японцы. Возможно, он чувствует себя похожим на них, они ведь такие некрасивые, как и он». Она всегда говорила Фрэнку, что он противный. Крупные поры на лице, большой нос. У нее сомой была очень гладкая и красивая кожа, даже чересчур. «Неужели он там погиб без меня? Финк — это зяблик, мелкая пташечка. Говорят, что мелкие птицы живут не долго». — Вы отправляетесь нынче же вечером? — спросила она у итальянца. — Завтра. — Если вы так несчастны в Соединенных Штатах, почему бы вам не переехать сюда навсегда? — спросила она. — Я уже давно живу на Среднем Западе, и здесь не так уж плохо. Раньше я жила на побережье, в Сан-Франциско. Вот там цвет кожи значил гораздо больше. Сгорбившись у стойки, он бросил на нее долгий взгляд. — Леди, провести хотя бы один день или одну ночь в такой дыре, как эта, уже само по себе несчастье. А жить здесь? Господи, если бы мне удалось найти какую-нибудь другую работу, а не торчать все время на дорогах и не обедать в таких забегаловках! Заметив, что повар побагровел, он замолчал и принялся цедить кофе. Водитель постарше заметил ему: — Джо, ты — сноб. — Вы могли бы жить в Денвере, — сказала Юлиана. — Там гораздо лучше. «Знаю о вас, американцах с Востока, — подумала она. — Вам по душе великие времена и грандиозные начинания. Эти скалы для вас, как палки в колеса». Здесь ничего не изменилось с довоенных лет. Удалившиеся на покой старики, фермеры, а все ребята попроворнее, как перелетные птицы, устремляются на восток, в Нью-Йорк, всеми правдами и не правдами пересекая границу. «Потому что, — подумала она, — именно там настоящие деньги, большие промышленные деньги, постоянный рост. Немецкие капиталовложения сделали многое, у них не ушло много лет на восстановление Соединенных Штатов». — Приятель, — сердито прохрипел повар, — я отношусь к тем, кто любит евреев, некоторых из этих евреев-беженцев я видел. Они спасались из ваших Соединенных Штатов. И если там снова строительный бум и кучи свободных денег, то только потому, что их украли у этих евреев, когда им дали пинка под зад в Нью-Йорке, согласно тому чертовому Нюрнбергскому декрету наци. Я жил мальчишкой в Бостоне, и евреи мне были до лампочки, но я никогда не думал, что доживу до того дня, когда в США будут введены расистские законы наци, пусть мы и проиграли войну. Удивляюсь, что ты еще не в армии этих Соединенных Штатов и не готовишься напасть на какую-нибудь маленькую южноамериканскую республику, давая Германии предлог немного потеснить японцев назад к… Оба водителя вскочили со своих мест, лица их побелели. Старший схватил со стойки бутылку с томатным соусом и, держа ее за горлышко, выставил перед собой. Повар, не показывая водителю спины, попятился назад, пока пальцы его не нащупали одну из вилок, которой он переворачивал мясо на сковородке, и приготовился к обороне. — Сейчас в Денвере строят огнестойкую взлетно-посадочную полосу, — сказала Юлиана, — так что скоро ракеты Люфтганзы смогут садиться и там. Все трое молчали и не двигались. Остальные посетители закусочной замерли в тишине. Наконец повар сказал: — Как раз перед закатом над нами пролетела одна такая ракета. — Это не в Денвер, — сказала Юлиана. — Она шла на запад, куда-то на побережье. Постепенно обстановка разрядилась, и оба водителя снова уселись. — Я всегда забываю о том, — пробормотал старший, — что все они здесь немного пожелтели. — Ни один япошка не убивал евреев ни во время войны, ни после, — сказал повар. — Да и печей японцы не строили. — Ну и очень плохо, что не строили, — сказал старший. Он повернулся к своей еде. «Пожелтели, — подумала Юлиана. — Да, по-моему, это верно. Отсюда нам нравятся и японцы». — Где вы собираетесь остановиться на ночь? — спросила она. Она обратилась к более молодому водителю, Джо. — Не знаю, — ответил он. — Я только вот вылез из кабины и пошел сюда. Мне что- то не нравится весь этот штат. Наверное, лягу в грузовике. — Мотель «Пчелка» не так уж плох, — сказал повар. — О'кей, — отозвался молодой человек. — Возможно я там и остановлюсь, если не будут возражать против итальянца. Он говорил с явным акцентом, хотя и старался скрыть это, Наблюдая за ним, Юлиана подумала, что причиной его ожесточения был идеализм. «Он слишком много требует от жизни, все время в движении, нетерпеливый и всегда чем-то угнетенный. И я такая же. Я не смогла остаться на Западном Побережье и, может статься, не удержусь и здесь. А разве не такими были люди раньше? Но, — подумала она, — сейчас граница проходит не здесь, она на других планетах». И тут она подумала: «А ведь и он, и я могли бы записаться на один из этих ракетных кораблей для колонистов». Но немцы не пустят его из-за цвета кожи, а меня из-за цвета волос. Эти бледные, тощие нордические эсэсовские ведьмы, которых воспитывают в замках Баварии. А парень — этот Джо какой-то — даже не может придать своему лицу надлежащее выражение. Ему следовало бы принять этот холодный, но в чем-то полный энтузиазма вид, будто он ни во что не верит и все же каким-то образом обладает абсолютной верой. Да, они именно такие. Они не идеалисты, подобно Джо или мне, они циники с абсолютной верой. Это какой-то дефект мозга, вроде лоботомии, этого увечья, которое используют немецкие психиатры в качестве заменителя психотерапии. Она решила, что их затруднения начинаются с отношения к сексу: они где-то запутались в нем еще в тридцатые годы, и с тех пор все пошло наперекосяк. Гитлер начал со своей — кем она ему приходилась: сестрой, теткой, племянницей? А в его семье и до этого уже были близкородственные связи: его мать и отец были двоюродными братом и сестрой. Они все совершали кровосмешения, возвращаясь к первородному греху возжелания своих собственных матерей. Именно поэтому у них, у этих отборных эсэсовских бестий такие ангельские глупо-жеманные улыбки, такая белокуро-детская невинность. Они берегут себя для Мамули, или друг для друга. А кто же для них эта Мамуля? Интересно. Лидер, герр Борман, который, как предполагают, вот-вот умрет? Или тот, что… Старый Адольф, который, должно быть, в каком-то санатории доживает свой век, пораженный сифилисом мозга, который ведет свое происхождение еще от дней его бедности, когда он бездельничал в Вене — длинное черное пальто, грязное белье, ночлежка. Очевидно, это злобно-язвительная месть самого Господа, ну прямо как в стародавнем немом кино. Этот жуткий человек поражен внутренней грязью, задохнулся в собственных нечистотах. История наказывает людской порок. Самым жутким из всего этого является то, что нынешняя Германская Империя есть продукт этого мозга. Сначала одна партия, затем одна нация, затем полмира. И сами наци поставили диагноз, определили эту болезнь. Всему миру известно, что этот шарлатан гомеопат, который лечит Гитлера, раньше был специалистом-венерологом. Тем не менее, бессвязная болтовня лидера является святой, служит священным Писанием. Взгляды, которые заразили цивилизацию, и которые, подобно семенам зла, слепые блондинки-наци спешат занести не только на всю Землю, но и на другие планеты, сеют повсюду скверну и заразу. Вот вам награда за кровосмешение: безумие, слепота, смерть. Брр! Она встрепенулась. — Чарли, — позвала она повара. — Вы уже справились с моим заказом? Она почувствовала себя совершенно одинокой. Встав из- за стола, она подошла к стойке и уселась возле кассы. Никто не обратил на это внимание, кроме молодого шофера итальянца. Он не сводил с нее своих черных глаз. «Джо, так его зовут. Джо — кто?» — ей стало интересно. Сейчас, вблизи, он не казался ей таким уж молодым, как прежде. Его возраст было трудно определить: та напряженность, которая исходила от него, мешала вынести суждение. Он то и дело проводил рукой по волосам, как бы зачесывая их назад огрубелыми кривыми пальцами. «В этом человеке что-то есть, — подумала она. — От него исходит дыхание смерти». Это огорчало ее, но вместе с тем и влекло к нему. Водитель постарше наклонился к его уху и что-то прошептал. Затем они оба внимательно посмотрели на нее, на этот раз таким взглядом, в котором был не только обычный интерес к красивой женщине. — Мисс, — сказал старший. Оба мужчины насторожились. — Вы знаете, что это такое? В руках у него появилась не слишком большая плоская белая коробка. — Да, — сказала Юлиана, — нейлоновые чулки из синтетической ткани, которую делает только один огромный картель в Нью-Йорке, ИГ Фарбен. Очень дорогие и редкие. — Вы угадали, но все-таки сама идея монополий не так уж плоха. Старший из шоферов передал коробку своему компаньону, который подтолкнул ее локтем по прилавку в ее сторону. — У вас есть автомобиль? — спросил итальянец. Он допил кофе. Из кухни появился Чарли. В руках у него дымилась тарелка с ужином для Юлианы. — Вы могли бы отвезти меня куда-нибудь? Неистовые, жгучие глаза продолжали изучать ее, и она забеспокоилась, хотя и чувствовала, что как бы прикована к своему месту. — В этот мотель, или куда-нибудь, где я смог бы переночевать. Ну как? — Ладно, — сказала она. — У меня есть автомобиль, старый «студебеккер». Повар взглянул на нее, затем на молодого водителя грузовика и поставил тарелку перед ней на стойку.

* * *

Громкоговоритель в конце прохода объявил: — Ахтунг, майне демен унд геррен. Мистер Бейнес приподнялся в кресле и открыл глаза. Через окно справа он различил далеко внизу коричневую и зеленую сушу, а за ней голубой цвет Тихого океана. Он понял, что ракета начала свой медленный постепенный спуск. Сначала по-немецки, затем по-японски и только после этого по-английски последовало из громкоговорителя разъяснение, что курить или вставать со своего мягкого сидения запрещалось. Спуск займет всего восемь минут. Затем включились тормозные двигатели, так внезапно и так громко, так неистово трясся корабль, что у большинства пассажиров перехватило дух. Мистер Бейнес улыбнулся, а другой пассажир, сидевший через проход рядом, молодой человек с коротко подстриженными волосами, улыбнулся в ответ. — Зи фюрхтен даск… — начал молодой человек. Мистер Бейнес тотчас же сказал по-английски: — Простите меня, я не говорю по-немецки. Молодой человек вопросительно взглянул на него и на этот раз тоже самое сказал ему по-английски. — Вы не говорите по-немецки? — удивился молодой человек по-английски с сильным акцентом. — Я — швед, — сказал Бейнес. — Вы сели в Темпельхофе. — Да, я был в Германии по делу. Мой бизнес заставляет меня бывать во многих странах. Было совершенно ясно, что этот молодой немец никак не мог поверить тому, что кто-то в современном мире, тот, кто занимается международными сделками и позволяет себе летать на новейших ракетах люфтганзы не может или не хочет говорить по-немецки. Он сказал Бейнесу: — В какой отрасли вы работаете, майн герр? — Пластмассы, полиэстеры, резина, полуфабрикаты для промышленного использования. Понимаете? Не для товаров широкого потребления. — Швеция производит пластмассы? В голосе немца звучало недоверие. — Да, и очень хорошие. Если вы соблаговолите назвать свое имя, я отправлю вам по почте рекламные проспекты фирмы. — Не беспокойтесь, это будет пустой тратой времени. Я художник, а не коммерсант. Возможно, вы видели мои работы. На континенте. Алекс Лотце. — К сожалению, я почти незнаком с современным искусством, — сказал мистер Бейнес. — Мне нравятся старые, довоенные кубисты и абстракционисты. Я люблю картины, в которых есть какой-то смысл, а не просто представление идеала. Он отвернулся. — Но ведь в этом задача искусства, — сказал Лотце. — Возвышать духовное начало в человеке на чувственным. Ваше абстрактное искусство представляло период духовного декадентства или духовного хаоса, обусловленного распадом общества, старой плутократии. Еврейские и капиталистические миллионеры, этот международный союз поддерживал декадентское искусство. Те времена прошли, искусство же должно развиваться, оно не может стоять на месте. Бейнес вежливо кивнул, глядя в окно. — Вы бывали в Тихоокеании прежде? — спросил Лотце. — Неоднократно. — А я нет. В Сан-Франциско выставка моих работ, устроенная ведомством доктора Геббельса при содействии японских властей. Культурный обмен с целью взаимопонимания и доброжелательства. Мы должны смягчить напряженность между Востоком и Западом. Не так ли? У нас должно быть больше общения, и искусство может помочь в этом. Бейнес кивнул. Внизу были видны огненное кольцо под ракетой, город Сан-Франциско и весь залив. — А где можно хорошо поесть в Сан-Франциско? — снова заговорил Лотце. — На мое имя заказан номер в Палас-Отеле, но, насколько я понимаю, хорошую еду можно найти и в таком международном районе, как Чайн-таун. — Верно, — сказал Бейнес. — В Сан-Франциско высокие цены? У меня на этот раз совсем немного денег. Министерство очень бережливо. Лотце рассмеялся. — Все зависит от того, по какому курсу вам удастся обменять деньги. я полагаю, у вас чеки Рейхсбанка. В этом случае я предлагаю вам обменять их в Банке Токио на Самсон-стрит. — Данке зер, — сказал Лотце. — Я бы скорее всего поменял их прямо в гостинице. Ракета уже почти коснулась земли. Уже были видны взлетное поле, ангары, автостоянки, автострада, ведущая в город, дома. «Очень симпатичный вид, — подумал Бейнес. — Горы и вода, и несколько клочьев тумана, проплывающих на „золотыми воротами“». — А что это за огромное сооружение внизу? — спросил Лотце. — Оно только наполовину закончено, одна сторона совершенно открыта. Космопорт? Я думал, что у японцев нет космических кораблей. — Это бейсбольный стадион «Золотой мак», — ответил Бейнес. Он улыбнулся. Лотце рассмеялся. — Да, они ведь обожают бейсбол. Невероятно. Затеять строительство такого гигантского сооружения для такого пустого времяпровождения, ради праздной и бессмысленной траты времени на спорт… Бейнес прервал его: — Оно уже закончено. Это его окончательный вид. Стадион открыт с одной стороны. Новый стиль. Они очень гордятся им. Лотце глядел вниз. — У него такой вид, — произнес он, — будто его проектировал какой-то еврей. Бейнес пристально посмотрел на него. На какое- то мгновение ему показалось, что в этой немецкой голове есть какая-то неуравновешенность, психический сдвиг. Неужели Лотце и вправду имел в виду сказанное, или это просто ничего не значащая фраза? — Надеюсь, мы еще встретимся в Сан-Франциско? — сказал Лотце. Ракета приземлилась. — Мне будет очень не хватать соотечественника, с которым можно было бы поговорить. — Я вам совсем не соотечественник, — сказал Бейнес. — О, да, конечно. Но в расовом отношении мы очень близки. Да и во всех отношениях. Лотце заерзал в Кресле, готовясь к тому, чтобы отстегнуться. «Неужели у меня какие-то родственные связи с этим человеком? — удивился Бейнес. — Какое-то родство во всех отношениях? Значит, и у меня тоже такой же психический сдвиг? Мы живем в умственно неполноценном мире, у власти — безумцы. Как давно мы столкнулись с этим, осознали это? Сколько нас это понимают? Разумеется, Лотце не входит в это число. Пожалуй, если знаешь, что ты сумасшедший, то тогда ты еще не до конца сошел с ума. Или же к нам в конце концов возвращается рассудок, просыпаясь в нас. Скорее всего пока еще совсем немногие осознают это, отдельные личности там и здесь. Но массы, что они думают? Неужели они воображают, что живут в психически нормальном мире? Или у них все-таки есть какие-то смутные догадки, проблески истины? Но, — подумал он, — что же, собственно, обозначает это слово — безумие юридически? Что я имею в виду? Я его чувствую, вижу его, но что же это такое? Это то, что они делают, это то, чем они являются. Это их духовная слепота, полное отсутствие знаний о других, полная неосознанность того, что они причиняют другим, непонимание разрушения, причиной которого они стали и являются сейчас. Что, они игнорируют реальность? Да. И не только это. Посмотрим на их планы. Завоевание космоса и планет, такое же как Африки, как Европы. Их точка зрения — она космическая. Их не интересует ни какой-то человек здесь, ни какой-то ребенок там. Только абстракции будоражат их: раса, земля, Фольк, Ланд, Блут, Эрде. Абстрактное для них реально, реальность невидима. Это их чувство пространства и времени. Они глядят сквозь настоящий момент, сквозь окружающую действительность в лежащую вне ее черную бездну неизменного. И это имеет самые роковые последствия для живущего. Так как совсем скоро оно перестанет существовать. Когда-то во всем космосе были одни лишь частички пыли, горячие пары водорода и ничего более, а скоро снова наступит такое же состояние. Мы — это только промежуток между двумя этими состояниями. Космический процесс убыстряется, сокращая жизнь, превращая живую материю снова в гранит, в метан. Колесо его не остановить. Все остальное проходящее. И эти безумцы, они стараются соответствовать этому граниту, этой пыли, этому страстному стремлению мертвой материи. Они хотят помочь Природе. и я знаю, почему, — подумал он. — Они хотят быть движущейся силой, а не жертвами истории. Они отождествляют свое могущество со всемогуществом бога и верят в собственную богоподобность. И это главное их безумие. Они одержимы какой-то одной идеей, архитипичной идеей. Их эгоизм настолько разросся, что они уже не понимают, откуда они начали, что они вовсе не боги. Это не высокомерие, не гордыня, это раздувание своего „я“ до его крайнего предела, когда уже нет разницы между теми, кто поклоняется, и теми, кому поклоняются. Не человек съел бога, это бог пожрал человека. Чего они не могут уразуметь — это беспомощности человека. я слаб, я мал. Вселенной нет до меня никакого дела. Она не замечает меня. Я продолжаю вести незаметную жизнь. Но почему это плохо? Разве это не лучше? Кого боги замечают, тех они уничтожают. Будь невелик, и ты избежишь ревности сильных». Отстегивая ремень, Бейнес сказал: — Мистер Лотце, я этого еще никогда никому не говорил. Я — еврей. Понимаете? Лотце взглянул на него с жадностью. — Вы бы об этом никогда бы не догадались, потому что внешне я нисколько не похож на еврея. Я изменил форму носа, уменьшил свои сальные железы, кожа моя осветлена химически, изменена форма черепа. Короче, по внешним признакам я не могу быть разоблачен. Я вхож в самые высшие сферы нацистского общества и часто бываю там. Никто до сих пор меня не разоблачил. Он замолчал, как можно ближе придвинулся к Лотце и сказал так тихо, чтобы услышал только он: — И там есть еще такие же, как я. Вы слышите? Мы не умерли. Мы все еще существуем и незаметно продолжаем жить. Лотце был ошарашен. — Служба безопасности… — СД может просмотреть мое досье, — сказал Бейнес. — Вы можете донести на меня. Но у меня очень сильные связи. Некоторые мои друзья — арийцы, другие — такие же евреи, занимающие высокие посты в Берлине. На ваш донос не обратят внимания, а я через некоторое время сам донесу на вас, и благодаря этим же моим связям вы окажетесь под Защитной опекой. Он улыбнулся, поклонился и зашагал по проходу подальше от Лотце вслед за другими пассажирами. Спустившись по трапу на холодное, продуваемое ветром взлетное поле, Бейнес на мгновение снова очутился рядом с Лотце. — В сущности, — сказал Бейнес, шагая рядом с Лотце, — мне что-то очень не нравится ваша внешность, мистер Лотце, поэтому я не буду надолго откладывать и напишу донос немедленно. Он быстро зашагал вперед, оставив Лотце далеко позади. В дальнем конце взлетной площадки у входа в вестибюль пассажиров ожидала толпа встречающих. Родственники, друзья, многие из них приветственно махали руками, выглядывали из-за стоящих впереди, улыбались, внимательно вглядывались в лица, суетились. Несколько впереди остальных стоял коренастый японец средних лет, одетый в изысканное английское пальто, а рядом с ним стоял японец помоложе. На лацкане его пальто поблескивал значок Главного Торгового Представительства Империи. «Это он, — понял Бейнес, — мистер Набусуке Тагоми. Явился лично, чтобы встретить меня». Слегка подавшись вперед, японец протянул руку. — Герр Бейнес, добрый вечер. — Добрый вечер, мистер Тагоми, — ответил Бейнес. Он так же протянул руку. Обменявшись рукопожатиями, они поклонились друг другу. Молодой японец тоже поклонился, глядя на них с сияющей улыбкой. — Немного прохладно, сэр, на этом открытом поле, — сказал мистер Тагоми. — В город мы полетим на вертолете Представительства. Не возражаете? Или, может быть, вам нужно еще уладить какие-нибудь дела здесь? Он с волнением вглядывался в лицо Бейнеса. — Мы можем отправиться прямо сейчас, — сказал Бейнес. — Я хочу только оформить номер в гостинице. Мой багаж… — Об этом позаботится мистер Котомики, — сказал мистер Тагоми. — Он поедет вслед за нами. Видите ли, сэр, на этом вокзале мне всегда приходится дожидаться багажа целый час. Дольше, чем вы летели. Мистер Котомики приятно улыбнулся. — Хорошо, — сказал Бейнес. — Сэр, а у меня для вас скромный дар. — Простите? — Чтобы у вас сложилось приятное впечатление. Мистер Тагоми сунул руку в карман пальто и вынул оттуда небольшую коробку. — Благодарю вас, — произнес Бейнес, принимая дар. — Почти полдня специальные эксперты проверяли верность выбора, — продолжал мистер Тагоми. — Это настоящий раритет умирающей культуры бывших США, редчайшая и прекрасно сохранившаяся реликвия, несущая на себе отпечаток давно минувших безоблачных дней. Мистер Бейнес открыл коробку. В ней лежали детские часы в виде головы Микки-Мауса на черной бархатной подушечке. Что это — розыгрыш? Он поднял глаза и увидел взволнованное и серьезное лицо мистера Тагоми. Нет, это никак не могло быть шуткой. — Большое спасибо, — сказал Бейнес. — Это действительно совершенно невероятно. — Во всем мире сейчас найдется не более десятка настоящих часов Микки-Мауса выпуска 1938 года, — сказал мистер Тагоми. Он испытывающе вглядывался в лицо Бейнеса, упиваясь произведенным впечатлением, постижением ценности дара. — Ни один из известных коллекционеров не имеет подобного экземпляра, сэр. Они вошли в здание вокзала и по лестнице вышли на вертолетную площадку. Шедший за ними мистер Котомики сказал: — Харусаме ни нуроцуцу яне но томари кана… — Что такое? — переспросил мистер Бейнес у мистера Тагоми. — Старинная поэма, сказал мистер Тагоми, — периода Токугавы. — Идет весенний дождь, и на крыше мокнет маленький детский мячик, — перевел Котомики.

Глава 4

Наблюдая за тем, как его бывший наниматель вперевалку проковылял по коридору в основное производственное помещение «Уиндем-Матсон Корпорейшн» Фрэнк Фринк подумал, что самым странным в Уиндем-Матсоне является то, что он совсем не похож на человека, владеющего фабрикой. Он больше напоминал бездельника — завсегдатая злачных мест, какого-то пропойцу, которого отмыли в бане, дали новую одежду, побрили, постригли, накачали витаминами и послали в мир с пятью долларами, чтобы он начал новую жизнь. У старика было болезненная, заискивающая, нервная, даже вызывающая сочувствие манера держаться, как если бы он в каждом видел своего скрытого врага, более сильного, чем он сам, и перед ним он вынужден вилять хвостом и ублажать. Эта его манера как бы говорила: все собираются меня облапошить. В действительности же Уиндем-Матсон был чрезвычайно могущественным. Ему принадлежал контрольный пакет акций целого ряда предприятий, торговые фирмы, недвижимость, да еще и «Уиндем-Матсон Корпорейшн». Проследовав за стариком, Фрэнк распахнул дверь в цех. Там грохотали станки, которые он ежедневно видел вокруг себя в течении многих лет, люди за станками, воздух, наполненный пылью, тусклое освещение, суета движений. Вот сюда и вошел старик. Фринк ускорил шаги. — Эй, мистер Уиндем-Матсон! — позвал он. Старик остановился возле начальника цеха, человека с волосатыми руками по имени Эд Мак-Карти. Они одновременно посмотрели на Фринка, когда он подошел к ним. Нервно облизнув губы, Уиндем-Матсон сказал: — Очень жалко, Фрэнк, но я уже ничего не могу сделать, чтобы взять вас назад. Я уже нанял на ваше место человека, полагая, что вы не вернетесь. После всего того, что вы сказали. Его маленькие черные глазки часто забегали из стороны в сторону. Фринк знал, что уклончивость было его наследственной чертой. У старика это было в крови. — Я пришел за своим инструментом и ни за чем более, — сказал Фринк. Его голос — он был рад это слышать — был твердым и даже резковатым. — Ну, посмотрим, — промямлил Уиндем-Матсон. У него не было четкой линии относительно статуса инструментов Фринка. Он адресовался к Эдди Мак-Карти: — Думаю, что это по вашему ведомству, Эд. Наверное вы сможете уладить здесь все, что касается Фрэнка. У меня другие заботы. Он взглянул на карманные часы. — Знаете, Эд, я переговорю с вами об этой накладной позже. Мне еще нужно кое-куда сбегать. Он похлопал Эдди Мак-Карти по руке и поспешил прочь, не оглядываясь. — Ты пришел, чтобы снова стать на работу? — спросил, помолчав, Мак-Карти. — Да. — Я горжусь тобой. Ты здорово вчера высказался. — Я тоже страшно горжусь, — сказал Фрэнк. — Но — бог мой — я не могу так же хорошо работать где-то в другом месте. Он чувствовал себя побитым и беспомощным. — Ты ведь знаешь это. Раньше они частенько обсуждали свои проблемы. — Нет, не знаю, — сказал Мак-Карти. — Ты справишься с любой проблемой не хуже любого другого на побережье. Я видел, как выдал деталь, всего за пять минут, включая и чистовую полировку. Вот только сварка… — А я никогда не говорил, что могу варить, — отозвался Фринк. — А ты никогда не думал завести собственное дело? Фринк, захваченный врасплох, застыл. — Какое дело? — Ювелирное. — Да ну тебя, ради Христа! — Заказы, оригинальные изделия, а продавать будут другие. Мак- Карти отвел его в угол цеха подальше от шума. — Тысячи за две ты смог бы снять небольшой подвал или гараж. Когда-то я рисовал эскизы женских сережек и кулонов. Помнишь ведь — настоящий модерн. Взяв кусок наждачной бумаги, он стал рисовать, медленно и упрямо. Заглянув ему через плечо, Фринк усидел эскиз браслета с орнаментом из расходившихся и переплетавшихся линий. — А разве еще существует рынок ювелирных изделий? — спросил Фринк. Все, что он когда-либо видел, было традиционными — даже старинные — изделиями прошлого. — Кому нужны современные американские вещи? Их не существует вовсе, во всяком случае теперь, после войны. — Сам создай рынок, — посоветовал сердито Мак-Карти. — Ты хочешь сказать, что и продавать я буду сам? — Пусти их в розничную продажу через магазин, вроде… как он называется? На Монтгомери-Стрит — большой шикарный магазин произведений искусства. — Американские Художественные Промыслы, — сказал Фринк. Он никогда не заходил в магазины столь дорогие и фешенебельные, как этот, так же, как и подавляющее большинство американцев. Только у японцев были такие деньги, чтобы делать покупки в подобных магазинах. — Ты знаешь, что там продают? — спросил Мак-Карти. — И на чем наживают состояния? На тех чертовых серебряных пряжках для поясов из Нью-Мексико, которые делают индейцы. Всякий хлам, который производят для туристов. Это считается модным искусством. Какое- то время Фринк разглядывал Мак-Карти, не решаясь открыть рот, а потом сказал: — Я знаю, что они там продают. И ты тоже знаешь. — Да, — сказал Мак-Карти. Они оба знали, потому что они оба имели к этому делу самое прямое отношение, и довольно давно. Официальное «Уиндем-Матсон Корпорейшн» занималась выпуском решеток из кованого железа для лестниц, балконов, каминов для декоративных украшений жилых зданий, все на базе массового производства, по стандартным чертежам. Для каждого сорокаквартирного здания штамповалось одно и то же изделие сорок раз подряд. С виду «Уиндем-Матсон Корпорейшн» была металлургическим предприятием. Но вдобавок к этому она занималась еще и другими делами, и именно оттуда она извлекала настоящие прибыли. Используя большое количество тщательное подобранных инструментов, материалов и оборудования, «Уиндем-Матсон Корпорейшн» непрерывным потоком выпускала подделки американских изделий довоенного производства. Эти подделки осторожно, со знанием дела подбрасывали на оптовый рынок произведений искусства, вливая в реку подлинных вещей, собираемых по всему континенту. И так же, как при коллекционировании почтовых марок и монет, никто не мог оценить фактический процент подделок, находившихся в обращении. И никто — в особенности торговцы, да и сами коллекционеры — не хотели этого делать. Когда Фринк ушел с работы, на его верстаке лежал наполовину законченный револьвер фирмы «Кольт» времен фронтира (освоения западных территорий). Он сам сделал отливку в собственного же изготовления формах и теперь был занят ручной шлифовкой деталей. Рынок огнестрельного оружия времен Гражданской войны и фронтира был неограниченным: «Уиндем-Матсон Корпорейшн» могла продать все, что производил Фринк. Это и было их специальностью. Медленно подойдя к своему верстаку, Фринк взял еще необработанный, покрытый заусеницами шомпол револьвера. Еще дня три, и револьвер был бы закончен. «Да, — подумал он, — приличная работа». Эксперт, конечно, мог бы определить разницу, но коллекционеры японцы не были знатоками в точном значении этого слова, у них не было ни эталонов, ни методов проверки для того, чтобы судить о подлинности изделия. Насколько ему было известно, им фактически и в голову не приходило хоть сколько-нибудь сомневаться в исторической подлинности предметов, или произведений народных ремесел, продаваемых на Западном побережье. Возможно, когда-нибудь, такая мысль все-таки придет им в голову, и тогда пузырь лопнет, а вместе с ним лопнет и рынок подлинных изделий. В соответствии с законом Грехэма, подделки подрывают ценность подлинников. В этом, без сомнения, была причина отсутствия проверок: ведь, в конце концов, все оставались вполне довольны. Фабрики и заводы, разбросанные по разным городам, выпускали продукцию и имели свою прибыль. Оптовики передавали вещи дальше, а хозяева магазинов выставляли их и рекламировали. Коллекционеры раскошеливались и, удовлетворенные, везли свои приобретения домой, чтобы произвести впечатление на любовниц, жен, коллег и друзей. Так же, как с послевоенными грудами бумажных денег, все шло прекрасно, пока никто на задавал вопросов. Никому не причинялось никакого ущерба, пока не пришел день расплаты. Тогда расплатятся все. Но пока никто не разговаривал об этом, даже те кто зарабатывал на жизнь производством подделок. Все отказывались думать о том, что они делают, занимаясь только чисто техническими вопросами. — Давно ты не пробовал сделать что-нибудь оригинальное? — спросил Мак-Карти. Фринк пожал плечами. — Много лет. Я могу скопировать все, что угодно, довольно аккуратно, но… — Ты знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что ты заразился у нацистов идеей о том, что евреи не способны творить, что они могут заниматься лишь имитацией и торговлей, посредничеством. Он безжалостно уставился на Фрэнка. — Может быть, так оно и есть, — сказал Фрэнк. — А ты попробуй. Сначала сделай эскизы. Или сразу поработай с металлом. Поиграй, как дети играют. — Нет, — сказал Фринк. — Веры у тебя нет, — сказал Мак-Карти. — Ты ведь окончательно ее похоронил, верно? Веру в себя. Очень плохо. Потому, что я уверен, ты в состоянии сделать это. Он отошел от верстака. «Да, очень плохо, — подумал Фринк. — И тем не менее, это правда. Я не могу по принуждению обрести веру или энтузиазм одной лишь решимостью. Этот Мак-Карти, — подумал он, — чертовски хороший начальник цеха. Он обладает способностью пришпорить человека, заставить его выложить все свое умение, превзойти себя даже наперекор самому себе. Прирожденный руководитель. Почти ведь вдохновил меня, пусть хоть на мгновение, но вот он отошел, и энергия ушла в песок. Жаль, что не захватил своего оракула. Можно было бы спросить у него совета, воспользоваться плодами его пятитысячелетней мудрости». И тогда он вспомнил, что экземпляр «Книга перемен» есть в комнате отдыха конторы корпорации Уиндема-Матсона. Он прошел через цех в контору, а оттуда в комнату отдыха. Усевшись на стул из хромированных трубок с пластиковым сиденьем, он записал свой вопрос на обратной стороне конверта: «Следует ли мне заняться частным бизнесом в области прикладного творчества, как мне только что советовали?» После этого он стал бросать монеты. В последней строке выпала семерка, замет он определил вторую и третью. Нижнее трехстишье, как он определил, было Чиен. Все выглядело неплохо, потому что Чиен означало творчество. Затем строка четвертая с переходом на восьмерку: Джин. И строка пятая также дала переход на восьмерку, тоже Джин. «Боже, — подумал он взволнованно, — еще одна строчка Джин, и выйдет гексаграмма одиннадцать». Так, спокойно. Очень благоприятный исход. Или… Руки его задрожали, позвякивая монетами. Строка Янг и, следовательно, гексаграмма двадцать шесть. Та Чу, Усмиренная Сила Величия. И та, и другая строки были благоприятными, третьего не было. Он бросил три монеты. Джин, значит покой. Открыв книгу, он прочел соответствующее разъяснение: «Покой. Малое уходит. Приближается нечто великое. Большая удача. Успех». «Значит, я должен поступить так, как сказал Мак-Карти. Завести свое маленькое дело». Осталось только определить скользящую строку. Он перевернул страницу. Какой там текст? Он не мог вспомнить, но скорее всего благоприятный, потому что сама гексаграмма было очень удачной. Союз небес и земли — однако первая и последняя строки были за пределами шестиугольника. Глаза его нашарили нужное место и тут же выхватили его: «Стена рушится назад в ров. Сейчас не нужна армия. Пусть твои повеления будут известны в твоем городе. Упрямство ведет к унижению». Полное банкротство! Он вскричал от ужаса. Дальше следовал комментарий: «Перемена, о которой упоминалось в центре гексаграммы, уже начала осуществляться. Стена города погружается назад в ров, из которого она была воздвигнута, близится час гибели». Эта была, без всякого сомнения, одна из самых страшных строк в книге, содержащей более трех тысяч строк. А вот суждение гексаграммы, тем не менее, было хорошим. Так чему же ему следовать? Почему такая огромная разница? Такого с ним еще не случалось. В одном пророчестве смешались и большая удача, и гибель. Что за сверхъестественная судьба? «Я, должно быть, нажал одновременно на две кнопки», — решил он. Черт, но ведь случиться должно или одно, или другое. А вместе? Разве может одновременно выпасть и большая удача, и гибель? Или… может быть, ты… Ювелирный бизнес завершится полным успехом, суждение относится именно к нему. А вот строка, чертова скользящая строка. Она относится к чему-то более глубокому, она указывает на какую-то катастрофу в будущем, возможно, и не связанную с ювелирным делом. «Но тем не менее, мне уготована какая-то зловещая судьба. Война! — подумал он. — Третья мировая! Два миллиарда будут убиты, наша цивилизация будет стерта с лица Земли. Водородные бомбы градом падут на нас. Ну и ну! — подумал он. — Что же происходит? Неужели я буду как-то причастен к ее возникновению? Или другой какой-то бедолага, которого я даже не знаю? Или мы все будем виноваты в этом? Во всем виноваты эти физики с их теорией синхронности, по которой каждая частица неразрывно связана со всеми остальными: любой случайный шаг может нарушить равновесие вселенной. И все это превращает жизнь в забавную шутку, над которой некому будет посмеяться. я открываю книгу и читаю отчет о будущих событиях, которые сам бог затеял по рассеянности и о которых хотел бы забыть. А кто я есть? Стоит ли меня принимать во внимание? Мне нужно забрать свои инструменты и электрооборудование у Мак-Карти, открыть мастерскую и заняться своим пустячным бизнесом, не обращая никакого внимания на эту последнюю жуткую строку, работать, творить по своему собственному разумению до самого конца, стараться изо всех сил, пока не рухнут стены на всех нас, на все человечество. Вот о чем поведал мне оракул. Злой рок скоро уничтожит нас всех, так или иначе, но пока что у меня есть чем заняться. Я должен воспользоваться своим разумом, своими руками. Суждение относилось только лично ко мне, а последняя строка — ко всем нам. Слишком уж ничтожен я сам по себе, могу только прочесть то, что написано, поднять взор к небу и склонить голову, а затем упорно трудиться, как если бы я ничего не знал из того, что ждет меня впереди. Оракул не ожидает от меня ничего иного, не ждет, что я начну бегать туда-сюда по улицам и вопить что есть мочи, привлекая внимание прохожих. А может ли кто-нибудь из нас изменить ситуацию. Все мы вместе или кто-то по-настоящему великий, или кто-то по-настоящему счастливый сможет оказаться в нужном месте. Совершенно случайно, в результате слепой удачи. И вся наша жизнь, вся наша планета висят на тонком волоске этой случайности». Закрыв книгу, он пошел из комнаты отдыха и вышел в цех. Увидя Мак-Карти, он помахал ему рукой, чтобы тот отошел в сторону, и они могли бы продолжить разговор. — Чем больше я думаю об этом, — сказал Фринк, — тем больше мне нравится твоя идея. — Прекрасно, — сказал Мак-Карти. — Теперь послушай. Тебе нужно сделать вот что. Ты должен достать деньги у Уиндема-Матсона. Он подмигнул Фринку. — Я придумал, каким образом. Я собираюсь тоже бросить эту работу и присоединиться к тебе. Ты видел мои эскизы? Разве они плохи? Ведь хорошие же, я знаю. — Конечно, — сказал Фринк, несколько смутившись. — Давай встретимся вечером после работы, — сказал Мак-Карти, — у меня дома. Приходи часов в семь, пообедаешь со мной и с Джоанной, если только вытерпишь мою ребятню. — О'кей, — заключил Фринк. Мак- Карти хлопнул его по плечу и отошел. «Я проделал большой путь, — сказал Фринк самому себе, — за эти десять минут». Страха и тревоги уже не было, был только азарт. «Все произошло так быстро», — подумал он, подойдя к своему верстаку и собирая инструменты. Наверное, такие перемены так и происходят. Появляется благоприятная возможность… «Всю жизнь я ждал этого. Когда оракул говорит: „Что-то должно быть достигнуто“, он именно это и имеет в виду. Время поистине великое. Какое сейчас время? Именно в этот момент? Оракул говорит, что надвигается „Усмиренная Сила Величия“. Джин становится Янгом. Все движется. Строка скользит и появляется новое мгновение. Я так спешил, что не заметил этого, возможно, ошибся, выхватив взглядом не то место. Держу пари, что именно поэтому я и наткнулся на эту жуткую строку, и благоприятная гексаграмма стала зловещей. Какой же я осел!» Однако, не смотря на свое возбуждение и оптимизм, он не мог просто взять и выбросить из головы эту строку. «И все же, — подумал он с усмешкой, — придется постараться. Вдруг до вечера удастся забыть о ней, будто и ничего не случилось. Да я почти уверен, потому что это совместное с Эдом предприятие, действительно, может вылиться в нечто крупное. Я уверен, что у него безошибочный нюх. Да и я еще не сказал последнего слова. Сейчас я ничего из себя не представляю, но если я смогу провернуть всю эту затею, то, может быть, мне удастся вернуть Юлиану. Я знаю, что ей нужно, она заслуживает человека, представляющего из себя кое-что, имеющего вес в обществе, а не какого-то там чокнутого. Когда- то в прежние времена, мужчины были мужчинами. Тогда, до войны, а сейчас… Не удивительно, что она скитается с одного места на другое, от одного мужчины к другому, ищет что-то и даже осознает, кто она есть и каковы ее биологические потребности. Но я-то знаю, и эта затея Мак-Карти — что бы там ни было — поможет мне ради нее добиться успеха».

* * *

Роберт Чилдан закрыл магазин «Американские Художественные Промыслы» на обед. Обычно он переходил улицу и ел в кафе напротив. И всегда он уходил не больше, чем на полчаса, а сегодня и того меньше — на двадцать минут. Воспоминания о тяжких испытаниях, перенесенных им при встрече с мистером Тагоми и персоналом Торгового Представительства, совершенно испортили ему аппетит. Возвратившись в магазин, он твердо сказал себе: пора менять тактику, и, не отзываясь на телефонные вызовы, все дела устраивать в магазине. На визит Такоми ушло около двух часов, это очень много. Уже почти два — открываться снова слишком поздно. За целых полдня он продал всего одну вещь — эти часы с Микки-Маусом — довольно дорогой предмет, но… От открыл дверь магазина, подпер ее и вошел в подсобку повесить пальто. Когда он вновь появился, то обнаружил в магазине покупателя. Белого. «Ну и ну, — подумал он. — Сюрприз». — Добрый день, сэр, — сказал Чилдан. Он слегка поклонился. Вероятно, какой-нибудь пинки. Худой, довольно смуглый, хорошо, по моде одетый, а держится скованно, и лицо поблескивало от пота. — Добрый день, — пробормотал посетитель. Он двигался по магазину, осматривая витрины. Затем он неожиданно подошел к прилавку, сунул руку в пальто, достал небольшой кожаный футляр для визитных карточек и выложил разноцветную, изысканно отпечатанную карточку. На карточке была эмблема Империи и воинские знаки отличия. Военно- морской флот. Адмирал Харуша. Роберт Чилдан с волнением рассматривал ее. — Корабль адмирала, — объяснил покупатель, — в настоящее время находится в заливе Сан-Франциско. Авианосец «Сиокаку». — О, — отозвался Чилдан. — Адмирал Харуша до сих пор еще не посещал Западного побережья, — продолжал объяснять покупатель. — У него масса пожеланий, и среди них — посетить ваш знаменитый магазин. На Родных Островах только и говорят об «Американских Художественных Промыслах». Чилдан поклонился, не в силах дольше скрывать восторг. — Однако, — продолжал мужчина, — из-за большого количества назначенных встреч адмирал не сможет нанести персональный визит в ваш уважаемый магазин. Поэтому он послал меня. Я — его поверенный. — Адмирал — коллекционер? — спросил Чилдан. Мысли его лихорадочно работали. — Он — любитель искусств. Он истинный знаток, но не коллекционер. То, что он хочет, предназначено для подарков, а именно: он желает преподнести каждому офицеру своего корабля какой-нибудь ценный исторический предмет, что-либо из легкого стрелкового оружия времен легендарной американской Гражданской войны. Мужчина на мгновение замолчал. — Всего на корабле двенадцать офицеров. «Двенадцать пистолетов времен Гражданской войны, — подумал про себя Чилдан. — Это будет почти десять тысяч долларов». Он затрепетал. — Насколько известно, — продолжил поверенный адмирала, — ваш магазин продает такие бесценные старинные предметы, сошедшие со страниц американской истории и, увы, слишком быстро исчезающие в бездне времени. Подбирая слова самым тщательным образом — позволить себе упустить такой случай, совершить хотя бы одну малейшую оплошность он не мог — Чилдан сказал: — Да, правда. Я располагаю наилучшим в Тихоокеанских Соединенных Штатах ассортиментом оружия времен гражданской войны. Я буду счастлив оказаться полезным адмиралу Харуша. Должен ли я собрать эту прекрасную коллекцию и привезти на борт «Сиокаку»? Может, к вечеру? — Нет. Я произведу осмотр здесь. Двенадцать. Чилдан стал подсчитывать в уме. У него сейчас не было двенадцати, у него было только три. Но он мог бы приобрести двенадцать, если ему повезет, в течение недели через различные каналы, например, посылка авиапочтой с Востока и связи среди местных оптовиков. — Вы, сэр, — сказал Чилдан, — хорошо разбираетесь в таком оружии? — Сносно, — сказал мужчина. — У меня есть небольшая коллекция ручного оружия, включая крохотный потайной пистолет, выполненный в виде костяшки домино. Приблизительно 1840 года. — Прелестная вещица, — сказал Чилдан. Он направился к запертому столу, чтобы достать несколько пистолетов для проверки их поверенным адмирала Харуша. Когда он вернулся, то увидел, что покупатель выписывает чек. Поверенный оторвался от своего занятия и сказал: — Адмирал желает уплатить вперед. Задаток в размере пятнадцати тысяч долларов ТША. Комната перед глазами Чилдана поплыла. Однако, ему далось сохранить спокойствие, даже придать себе несколько скучающий вид. — Как пожелаете. В этом нет необходимости — простая формальность. Поставив кожаную, с фетровыми накладками коробку на прилавок, он сказал: — Вот исключительный кольт сорок четвертого калибра выпуска 1860 года. — Он открыл коробку. — Черный порох и пули. Такие поставлялись в армию США. Парни в голубом носили это оружие при себе, например, во время второго похода на Юг. Поверенный весьма продолжительное время изучал кольт-44. Затем, подняв глаза, холодно сказал: — Сэр, это подделка. — А? — непонимающе спросил Чилдан. — Возраст этого образца не более шести месяцев. Сэр, представленный вами предмет — подделка. Я глубоко сожалею. Но смотрите. Вот это дерево рукоятки подвергнуто искусственному старению с помощью химикатов. Стыдно. Он отложил револьвер. Чилдан поднял его и безмолвно повертел в руках. Он не мог ничего придумать, ничего сказать. Наконец он вымолвил: — Этого не может быть. — Имитация подлинного исторического оружия. Ничего более. Я боюсь, сэр, что вас обманули. Наверное, какой-нибудь недобросовестный агент. Вы должны заявить об этом в полицию Сан-Франциско. — Я весьма сожалею. Возможно у вас есть и другие подделки. Может быть, вы, сэр, владелец и продавец таких изделий, не в состоянии отличить фальшивки от подлинника? Наступила пауза. Протянув руку, посетитель поднял наполовину заполненный чек, положил его в карман, спрятал авторучку и поклонился. — Очень жаль, сэр, но я определенно не могу, увы, вести дела с «Американскими Художественными Промыслами». Адмирал Харуша будет разочарован. Но войдите и вы в мое положение. Чилдан не отрывал взгляда от пистолета. — До свидания, сэр, — сказал мужчина. — Последуйте, пожалуйста, моему скромному совету, наймите какого-нибудь эксперта, чтобы он мог осматривать ваши приобретения. Ваша репутация… Я уверен, что вы понимаете. — Сэр, если бы вы могли, пожалуйста… — промямлил Чилдан. — Не волнуйтесь, сэр. Я никому не расскажу об этом. Я скажу адмиралу, что, к сожалению, ваш магазин сегодня закрыт. Мужчина остановился у двери. — Ведь мы оба, все-таки, белые. Еще раз поклонившись, он ушел. Оставшись один, Чилдан продолжал держать пистолет в руках. «Этого не может быть, — подумал он. — Но это случилось. Господь всемогущий на небесах! Я уничтожен! Я потерял пятнадцать тысяч долларов! И мою репутацию, если это выплывет наружу. Если бы только этот человек, поверенный адмирала Харуша, оказался не болтлив! Я покончу с собой! Я потеряю этот магазин. Я не смогу продолжать, это факт. С другой стороны, может быть, этот человек заблуждается, может быть, он лжет. Он был подослан „Историческими предметами США“, чтобы меня убрать. Или „Первоклассными Произведениями Искусства“. В любом случае, кем-нибудь из конкурентов. Пистолет, без сомнения, подлинный. Как мне подтвердить это?» — Чилдан стал рыться в памяти. «Ага. Я отдам этот пистолет на проверку в Калифорнийский Университет в отдел экспертизы. Кого-нибудь там я должен знать или, во всяком случае, когда-то был знаком. Уже один раз такой вопрос всплывал. Подозрение на подделку старинного мушкета». Торопясь, он дозвонился до одного из городских агентов по доставке и потребовал, чтобы ему немедленно прислали рассыльного. Затем он завернул пистолет и написал записку в университетскую лабораторию с просьбой провести профессиональную оценку даты изготовления оружия и как можно скорее позвонить ему по телефону. Прибыл рассыльный. Чилдан передал ему записку и пакет с адресом и велел ему нанять вертолет. Рассыльный ушел, а Чилдан принялся расхаживать взад и вперед по магазину. Из Университета позвонили в три часа. — Мистер Чилдан, вы хотели, чтобы этот пистолет был проверен и была определена его подлинность — состоял ли он на вооружении, этот Кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года. Наступила пауза, во время которой Чилдан в страхе сжимал в руке телефонную трубку. — Вот протокол лаборатории. Это копия, выполненная посредством литья в пластмассовую форму, кроме рукоятки, отделанной древесиной ореха. Серийные номера деталей подделаны. Корпус пистолета не подвергался цементации с целью упрочения. Как бурая так и синяя поверхности деталей затвора получены посредством современной быстродействующей технологии, весь пистолет подвергнут искусственному старению с тем, чтобы он производил впечатление долго бывшего в употреблении оружия. — Человек, принесший его мне для оценки… — затараторил в трубку Чилдан. — Скажите ему, что его надули, — произнес сотрудник лаборатории. — Хотя и весьма искусно. Работа очень хорошая, выполнена настоящим умельцем. Только взгляните, у настоящего оружия детали со временем приобретают синеватый оттенок. Здесь же добились того же результата с помощью заворачивания в кусок кожи и последующего нагрева в атмосфере цианистых паров. Это очень сложный технологический процесс с точки зрения современной техники. Но он выполнен очень добротно и в хорошо оборудованной мастерской. Мы обнаружили частицы порошков, применяющихся при шлифовке и полировке, причем весьма необычных. Мы сейчас не можем еще доказать, но есть уверенность, что существует целая отрасль промышленности, выпускающая такие подделки. Она безусловно существует. Мы довольно часто сталкиваемся с подобными изделиями. — Да нет, вряд ли, — сказал Чилдан. — Это только слухи. Я могу с полной уверенностью сказать, что здесь вы заблуждаетесь. Он просто кричал в трубку, преисполненный благородного негодования. — Мне-то уж с моей работой это было бы доподлинно известно. Как вы думаете, зачем я послал вам сегодня этот пистолет? Потому что мне сразу же показалось, что это подделка. У меня же многолетний опыт. А такие подделки очень редки, их можно расценивать просто как шутку, как чью-то неосторожную шалость. Он замолчал, переводя дух. — Спасибо вам за то, что вы подтвердили мои собственные опасения. За это пришлите счет на мое имя. Спасибо. Затем тут же достал свои записки и стал выяснять происхождение пистолета. Как он попал к нему? От кого? Как выяснилось, пистолет пришел от одного из крупнейших оптовых поставщиков Сан-Франциско, компании Рея Келвина на улице Ван-Несс. Он тут же позвонил туда. — Мне нужно поговорить с мистером Келвином, — сказал он. Теперь уже его голос несколько окреп. Вскоре послышалось сердитое, очень недовольное «Да»! — Это Боб Чилдан. «Американские Художественные Промыслы». Монтгомери-стрит. Рэй, у меня к вам одно очень тонкое, деликатное дело. Я хотел бы встретиться лично в любое время сегодня в твоей конторе или любом другом месте. Поверьте, вы должны внимательно отнестись к моей просьбе. К своему удивлению, он обнаружил, что снова во всю орет в трубку. — О'кей, — ответил Рэй Келвин. — Никому не говорите, это строго между нами. — В четыре? — В четыре, — согласился Чилдан. — У вас в конторе. Пока. Он с такой яростью хлопнул трубкой, что аппарат свалился с прилавка на пол. Опустившись на пол, он подобрал его и водрузил на прежнее место. Оставалось еще полчаса до выхода. Он принялся вышагивать по магазину, чувствуя свою беспомощность. Что делать? Идея! Он позвонил в редакцию газеты «Геральд» на Маркет-стрит. — Скажите, пожалуйста, — сказал он, — находится ли в гавани авианосец «Сиокаку», и если находится, то давно ли? Я был бы признателен за эту информацию от вашей уважаемой газеты. Мучительное ожидание, затем снова голос девушки. — Согласно нашей справочной службе, — сказала она. — «Сиокаку» лежит на дне Филиппинского моря. Она еле сдерживала смех. — Он был потоплен американской подводной лодкой в 1945 году. У вас еще будут к нам вопросы, сэр? Очевидно, там в редакции, высоко оценили сумасбродную выходку, которую с ним сыграли. Он положил трубку. Авианосец «Сиокаку» не существует уже семнадцать лет, так же как и, вероятно, адмирал Харуша. Этот человек был мошенником, но тем не менее… он оказался прав, кольт сорок четвертого калибра был подделкой. Чилдан никак не мог уловить смысла этой затеи. Возможно, этот человек — какой-нибудь делец, которому захотелось завладеть рынком стрелкового оружия времен Гражданской Войны и, будучи компетентным в этой области, он распознал подделку, профессионал из профессионалов. Только профессионал смог бы сделать это, тот, кто занимается этим бизнесом сам. Простой коллекционер ничего бы не заметил. У Чилдана отлегло от сердца. Значит, немногие смогли бы обнаружить обман, скорее всего, вообще никто. И вряд ли он поделится с кем-то еще своей тайной. Плюнуть на это дело? Поразмыслив, он решил, что не стоит. Нужно тщательно все проверить, а прежде всего вернуть потраченные деньги, потребовать от Рэя Келвина возмещения, и нужно договориться с лабораторией насчет оценки всего остального. Однако, предположим, что многие из его товаров — не подлинники? Тяжелое дело. Значит, остается одно. Он помрачнел, охваченный отчаянием. Нужно идти к Рэю Келвину, припереть его, настоять на том, чтобы тот проследил путь подделки до самого источника. Возможно, он так же невиновен, а может быть и нет. В любом случае, нужно сказать ему, что больше никаких подделок я покупать у него не буду. «Он будет вынужден смириться с потерей денег», — решил Чилдан. — «Он, а не я. Если же он захочет, то я свяжусь с другими розничными торговцами, расскажу им обо всем и погублю его репутацию. С какой стати я должен один за все отдуваться? Пусть отвечают те, кто повинен в этом, пусть сами едят кашу, которую заварили». Но проделать это надо с особой секретностью, все должно быть чисто конфиденциально.

Глава 5

Телефонный звонок от Рэя Келвина озадачил Уиндема-Матсона. Он никак не мог понять, в чем дело, то ли из-за торопливой манеры говорить, свойственной Рэю Келвину, то ли из-за того, что когда звонил Келвин — а было это в половине двенадцатого вечера — Уиндем-Матсон развлекался с посетительницей в своем номере в отеле «Муромачи». — Поймите, мой друг, — сказал Келвин, — мы отсылаем вам последнюю партию товаров, полученных от ваших людей. Я отослал бы всю ту дрянь, которую вы подсунули раньше, но мы уже оплатили ее полностью, кроме этой последней партии. Присланный вами счет датируется восемнадцатым мая. Разумеется Уиндем-Матсон хотел знать причину. — Вся партия состоит из паршивых подделок. — Но вы же знали об этом. Он был ошарашен. — Я имею в виду то, Рэй, что вы всегда были осведомлены о положении дел. Он окинул взглядом комнату: девушка куда-то исчезла, наверное, вышла в туалет. — Я знал, что это подделки, — сказал Келвин. — Я говорю не об этом. Я имею в виду их вшивое качество. Меня на самом деле совсем не интересует, действительно ли каждый из присылаемых вами пистолетов применялся во время Гражданской войны. Все, что меня заботит, так это то, чтобы каждый предмет в вашем наборе, будь то Кольт сорок четвертого калибра или что-то подобное, соответствовало определенным стандартам. Вам известно, кто такой Роберт Чилдан? — Да. Он что- то смутно помнил, хотя в это мгновение и не мог с уверенностью сказать, кому точно принадлежит эта фамилия. Наверное, какой-то шишке. — Он был сегодня у меня в конторе. Я звоню из конторы, а не из дома: мы еще до сих пор разбираемся. Так вот, он пришел и долго бушевал по этому поводу. Он прямо-таки взбесился, его трясло. Будто бы какой-то его солидный клиент, какой-то японский адмирал зашел сам или велел зайти своему поверенному. Чилдан говорит о заказе на двадцать тысяч, но это скорее всего преувеличение. Во всяком случае: произошло то — и тут у меня нет причин сомневаться — пришел японец, захотел совершить покупку, один лишь раз взглянул на экземпляр кольта сорок четвертого калибра, состряпанного вашими людьми, увидел, что это подделка, положил свои деньги в карман и удалился. Что вы скажете на это? Уиндем- Матсон сразу не нашелся, что сказать, но про себя тут же отметил, что это Фринк, или Мак-Карти. Они что-то пообещали, и вот результат. Но представить себе, что же именно они совершили, он так и не смог. Он никак не мог уразуметь, в чем суть рассказанного Келвином. Его охватил какой-то суеверный ужас. Эти двое — как они сумели откопать экземпляр, сделанный еще в прошлом феврале? Он допускал, что они могут пойти в полицию или в редакцию газеты, или даже обратиться к марионеточному правительству этих «пинки» в Сакраменто, и, конечно, он сам породил все это. Жуть. Он не знал, что ответить Келвину, он что-то лепетал, одно и то же, несчетное число раз, и в конце концов ему удалось закруглить разговор и положить трубку. Тут только он понял, что и Рита уже давно вышла из спальни и слышала почти весь их разговор. Она нетерпеливо ходила туда-сюда в черной шелковой комбинации с распущенными длинными волосами, свободно падавшими на обнаженные, слегка тронутые веснушками плечи. — Позвони в полицию, — сказала она. «Что ж, — подумал он, — вероятно, дешевле будет предложить им тысячи две, может чуть больше. Они возьмут, это, скорее всего, единственное, чего они добиваются. Мелкие людишки, вроде них, столь же мелко и мыслят. Для них это будет целым богатством. Они вложат его в свой новый бизнес, потратят и через месяц полностью прогорят». — Нет, — ответил он. — Почему нет? Вымогательство является преступлением. Ей трудно было объяснить. Он привык платить людям, это было частью накладных расходов, чем-то вроде платы за услуги, оказываемые фирме. Если сумма было не очень велика. Но в чем-то она была права. Он погрузился в размышления. «Я дам им эти две тысячи, однако, я еще и свяжусь с одним знакомым в Отделе Гражданства, одним инспектором полиции. Пусть они внимательно посмотрят досье на Фринка и Мак-Карти и попробуют обнаружить что-нибудь полезное. Так что если они вернутся и снова попытаются — сумею как следует прибрать их к рукам. Например, — подумал он, — кто-то говорил мне, что Фринк изменил фамилию и форму носа. Все, что мне нужно сделать6 это уведомить германское консульство в Сан-Франциско. Обычное дело. Консул потребует у японских властей его выдачи. Как только этого педераста переведут через демаркационную линию, его тут же отправят в душегубку или в один из тех лагерей в штате Нью-Йорк, которые, я думаю, еще сохранились. А там есть печи». — Меня удивляет, — сказала девушка, — что кто-то смог шантажировать человека вашего положения. Она взглянула на него. — Что ж, вот что я тебе скажу, — произнес он. — Весь этот проклятый бизнес, связанный с историей — абсолютная чушь. Эти японцы — дубины. И я это докажу. Он встал, прошел в свой кабинет и сейчас же вышел с двумя зажигалками, положив их на кофейный столик. — Взгляни. Они кажутся совершенно одинаковыми, правда? Так вот, одна из них настоящая реликвия. Он улыбнулся. — Возьми их. Пойдем дальше. На рынке коллекционеров стоимость одной из них, возможно, тысяч сорок или пятьдесят. Девушка осторожно взяла в руки обе зажигалки и принялась их рассматривать. — Неужели ты не видишь этого? Он шутливо ее подзадоривал. — Историчности. — Что такое историчность? — Это когда вещь отмечена печатью времени. Послушай. Одна из этих зажигалок была в кармане Франклина Д. Рузвельта, когда на него было совершено покушение, а другая — нет. Одна имеет историческое значение, и еще черт знает какое. Такое же, как и другие вещи, бывшие при нем. Другая не имеет никакого значения. Чувствуешь историчность одной из них? Он продолжал подзадоривать. — Ты не можешь сказать, какая из них обладает историчностью. Вокруг нее нет никакого ореола, или некоего духа ауры. — Вот здорово, — сказала девушка. Она вытаращила глаза. — Это и в самом деле правда, что одна из них была у него в тот день? — Конечно. и я знаю, какая именно. Теперь понимаешь суть того, что я говорю? Все это жуткое жульничество, они надувают сами себя. Я имею в виду то, что пусть какой-то пистолет был в какой-то известной битве, ну скажем, при Геттисберге, но он остался точно таким же, как будто его там не было, если только не знать об этом. А это — здесь! Он постучал себя по лбу. — Это в мозгу, а не в пистолете. Когда-то я сам был коллекционером. Фактически из-за этого я и занялся этим бизнесом. Я собирал почтовые марки. Английских колоний. Девушка стояла у окна, сложив на груди руки, и смотрела на огни центра Сан-Франциско. — Мать и отец часто говорили, что мы бы не проиграли войну, если бы он был жив, — сказала она. — О'кей, — продолжил Уиндем-Матсон. — теперь предположим, что в прошлом году канадское правительство, или кто-то там еще, неважно, находит матрицы, с которых делают старые марки, и хороший запас типографской краски… — Я не верю, что какая-то из этих зажигалок принадлежала Франклину Рузвельту, — сказала девушка. Уиндем- Матсон расхохотался. — Так в этом-то как раз и весь смысл моих рассуждений! Я должен это тебе доказать с помощью каких-то допущений, бумаг, удостоверяющих подлинность. Поэтому-то все это и является надувательством, массовым самообманом. Ценность вещи доказывает бумага, а не сам предмет. — Покажите мне эту бумагу. — Пожалуйста. Он вскочил и снова ушел в кабинет, где снял со стены взятый в рамку сертификат Смитсоновского института. Документ и зажигалка обошлись ему возможность доказывать, что он прав, говоря, что слово «подделка» по сути ничего не значит. — Кольт сорок четвертого калибра есть кольт сорок четвертого калибра, — обратился он к девушке, выходя из кабинета. — Речь здесь идет о размере отверстия дула, о форме, об убийстве и меткости стрельбы, а не о том, когда он сделан. Речь идет о… Она протянула руку. Он передал ей документ. — Значит, вот эта подлинная, — сказала она наконец. — Да, именно эта. — Мне, пожалуй, пора уходить, — сказала девушка. — Мы еще встретимся с вами в другой раз. Она положила на столик документ и зажигалку и пошла в спальню, где оставила одежду. — Зачем? — вскричал он взволнованно. Он последовал за ней. — Ты же знаешь, что сейчас мы в полной безопасности: жена вернется через несколько недель. Я же объяснял тебе ситуацию. У нее отслоение сетчатки. — Не в этом дело. — Тогда в чем же? — Пожалуйста, вызови мне педикэб, — сказала Рита, — пока я оденусь. — Я отвезу тебя, — сердито сказал он. Она оделась и, пока он доставал из шкафа пальто, стала молча бродить по номеру. Она задумалась, погрузилась в себя, даже казалась несколько угнетенной. Он понял, что прошлое вызывает у людей печаль. «Ну и черт с ним. Зачем это я решил привести именно этот пример? Но ведь она такая молоденькая — я думал, что ей вряд ли известно это имя». Возле книжного шкафа она пригнулась. — Вы читали это? — спросила она, вытаскивая книгу. Прищурившись, он взглянул. Мрачная обложка. Роман. — Нет, — сказал он. — Это купила жена. Она много читает. — Вам бы следовало прочесть эту книгу. Все еще чувствуя разочарование, он взял книгу и посмотрел название. «Саранча садится тучей». — Это одна из тех, запрещенных в Бостоне книг? — спросил он. — Она запрещена всюду в Соединенных Штатах и, конечно, в Европе. Она подошла к двери и остановилась, ожидая его. — Я слышал об этом Готорне Абендсене. На самом деле он впервые столкнулся с этой фамилией. Единственное, что он знал об этой книге, это то, что сейчас она очень популярна. Еще одна причуда, еще один пункт массового помешательства. Но нагнулся и положил книгу на место. — На беллетристику у меня нет времени. я слишком занят работой. «Секретарши, — подумал он язвительно, — читают эту дрянь, лежа дома в постели перед тем, как уснуть. Это их возбуждает. Вместо того, чтобы заняться чем-нибудь настоящим, чего они боятся, а на самом деле страстно желают». — Одна из этих любовных историй? — сказал он, сердито открыв дверь в кабинет. — Нет, — сказала она. — О войне. Пока они шли по коридору к лифту, она сказала: — Он пишет тоже самое, что говорили мои родители. — Кто? Этот Абендсен? — Его теория вот в чем: если бы Джо Зангара не попал в него, то он бы вытянул Америку из депрессии и вооружил бы ее так, что… Она замолчала, так как они подошли к лифту, где в ожидании стояли люди. Позже, когда они ехали по ночному городу в «Мерседес-бенце» Уиндема- Матсона, она продолжила рассказ. — Согласно теории Абендсена, Рузвельт должен был быть ужасно сильным президентом, таким же сильным, как Линкольн. Он показал себя за тот год, когда был у власти, всеми своими действиями и делами. Книга, конечно, не документ. я имею в виду то, что она написана, как роман. Рузвельт не убит в Майами: он продолжает править страной и в 1936 году его переизбирают, так что он президент до 1940 года, когда война уже началась. Не понимаете? Он все еще президент, когда Германия нападает на Англию, Францию и Польшу. и он все это видит. Он заставляет Америку стать сильной. Гарнер был на самом деле дрянным президентом. Во многом из того, что произошло, повинен именно он. А затем, в 1940 году, вместо избранного демократами Бриккера… — Это согласно Абендсену, — прервал ее Уиндем-Матсон. Он взглянул на сидевшую рядом девушку. «Боже, — подумал он, — прочтут какую-то книжонку и вот разглагольствуют!» — Его гипотеза в том, что в 1940 году вместо сторонников невмешательства Бриккера президентом стал Рексфорд Тагвел. Ее чистое хорошенькое лицо, освещенное уличными огнями, раскраснелось от волнения, глаза расширились, она говорила, во всю размахивая руками. — Он стал активно продолжать антифашистскую линию Рузвельта, поэтому Германия побоялась прийти на помощь Японии в 1941 году. Она не выполнила условия договора. Понимаешь? Повернувшись к нему, сильно вцепившись в плечо, она почти что крикнула ему в ухо: — Поэтому Германия и Япония войны проиграли! Он рассмеялся. Глядя на него, пытаясь отыскать что-то в его глазах — он не мог понять, что, да к тому же ему приходилось следить за дорогой — она сказала: Это совсем не смешно. Могло же получиться так, что Соединенные Штаты расколотили бы японцев и… — Как? — прервал он ее. — Он как раз все это и изложил. Она на мгновение замолчала. — В форме романа. Естественно, там масса замечательного, иначе люди бы не читали эту книгу. Там есть и герой — очень интересный поворот; существуют двое молодых людей, парень служит в американской армии, девушка… Президент Тагвелл оказывается очень ловким политиком. Он прекрасно понимает, что замышляют японцы, — продолжала она взволнованно. — Об этом можно спокойно говорить: японцы не препятствуют распространению этой книги в ТША. Я где-то прочла, что многие из них ее читали. Она популярна на Родных Островах и вызвала кучу толков и пересудов. — Послушай, о что он говорит о Пирл-Харборе? — Президент Тагвелл был настолько предусмотрителен, что велел всем кораблям выйти в море. Поэтому флот Соединенных Штатов не был уничтожен. — Понятно. — Поэтому никакого Пирл-Харбора и не было. Они напали, но все, чего добились — это утопили несколько мелких суденышек. — Она называется «Саранча…» — как там? — «Саранча садится тучей». Это цитата из библии. — Значит, Япония потерпела поражение, потому что не было Пирл-Харбора. Но, послушай, — сказал Уиндем-Матсон, — никакие события, подобные тем, которые пригрезились этому парню, вроде города на Волге, смело названному Сталинградом, никакая оборона не смогла бы добиться большего, чем некоторой отсрочки окончательной развязки. Ничто не могло повлиять на нее. Слушай. Я встречался с Роммелем в Нью-Йорке, когда был там по делам в 1943 году. Фактически он всего лишь раз, да и то издали, видел Военного Губернатора США на приеме в Белом Доме. — Какой человек! Какое достоинство и выправка. я знаю, что говорю, — закончил он. — Да, было ужасно, — сказала Рита, — когда на место Роммеля пришел этот мерзавец Ламмерс. Вот тогда-то и начались эти повальные убийства и эти концентрационные лагеря. — Они существовали и тогда, когда губернатором был Роммель. Она махнула рукой. — Но это скрывалось. Может быть эти бандиты и СС и тогда творили всякие беззакония, но он не был похож на остальных: он напоминал прежних прусских военных. Суровый… — Я скажу тебе, кто на самом деле хорошо поработал в США, — сказал Уиндем-Матсон. — Кто больше всех сделал для возрождения экономики. Альберт Шпеер, а не Роммель и не организация Тодта. Шпеер был лучшим из тех, которых партия направила в Северную Америку. Это он добился, чтобы все эти заводы, тресты и корпорации — все-все — снова заработали, и притом эффективно. Мне хотелось бы, чтобы и у нас здесь было что-нибудь подобное — ведь сейчас в каждой отрасли экономики конкурируют не менее пяти фирм, и при этом несут ужасные убытки. Нет ничего более глупого, чем конкуренция в экономике. — Не знаю, я не смогла бы жить в этих жутких трудовых лагерях, этих поселках, которые были понастроены на востоке. Одна моя подруга там жила. Ее письма проверяла цензура, и поэтому она не могла рассказать обо всем, пока не переехала снова сюда. Она должна была подниматься в шесть тридцать утра под звуки духового оркестра. — Ты бы к этому привыкла. У тебя было бы чистое белье, жилье, хорошая еда, отдых, медицинское обслуживание. Что еще нужно? Молочные реки? Его большой немецкий автомобиль продолжал бесшумно прорезать холодный туман ночного Сан-Франциско.

* * *

Мистер Тагоми сидел на полу, поджав под себя ноги. В руках он держал пиалу с черным чаем, на которую сначала подул, а потом улыбнулся мистеру Бейнесу. — У вас здесь прелестное место, — сказал Бейнес. — Здесь какое-то спокойствие, на Тихоокеанском побережье. Там у нас совсем не так. Уточнять ему не захотелось. — Бог говорит с человеком под знаком Пробуждения. — Это цитата из Оракула. Реакция сознания на поспешные выводы. «Вот он о чем», — подумал Бейнес рассеянно и улыбнулся про себя. — Мы абсурдны, — сказал мистер Тагоми, — потому что живет по книге пятитысячелетней давности. Мы задаем ей вопросы, как будто она живая. Так же как и библия христиан. Многие книги по существу живые. И это совсем не метафора. Дух оживляет их. Правда? Он заглянул в лицо мистера Бейнеса, ожидая реакции. Тщательно подбирая слова, Бейнес ответил: — Я слабо разбираюсь в вопросах религии. Она вне поля моей деятельности. Я предпочитаю обсуждать такие вопросы, в которых хоть немного разбираюсь. На самом же деле у него не было полной уверенности, что ему понятно, о чем говорит мистер Тагоми. «Должно быть, я устал, — подумал мистер Бейнес. — Все, с чем я столкнулся, приобретает какой-то нереальный оттенок. Все будто валяют дурака. Что это за книга пятитысячелетней давности? Эти часы Микки-Мауса, сам мистер Тагоми, хрупкая чашка в руке мистера Тагоми…» Со стены на мистера Бейнеса уставилась огромная голова буйвола, грозная и уродливая. — Что это за голова? — неожиданно спросил он. — Это, — сказал мистер Тагоми, не что иное, как создание, которое поддерживало жизнь туземного населения в былые дни. — Понятно. — Может быть показать вам искусство забивания буйволов? Мистер Тагоми поставил чашку на столик и поднялся. Здесь, дома, вечером, он был одет в шелковый халат, комнатные туфли и белый шарф. — Вот я на железной лошадке. Он слегка присел. — На коленях у меня верный винчестер образца 1866 года из моей коллекции. Он вопросительно взглянул на мистера Бейнеса. — Вас, видимо, утомило путешествие, сэр? — Боюсь, что да, — ответил Бейнес. — Все это как-то ошеломляет. Заботы о делах… «И другие», — подумал он. У него болела голова. Узнать бы, можно здесь, на Тихоокеанском побережье, достать хорошие анальгетики, выпускаемые ИГ Фарбен? Он привык глотать их, когда болел затылок. — Все мы должны во что-нибудь верить, — сказал мистер Тагоми. — Нам не дано знать все ответы. И вперед мы тоже заглянуть не в силах. Остается только полагаться на себя. Мистер Бейнес кивнул. — У моей жены, возможно, что-нибудь найдется от головной боли, — сказал мистер Тагоми. Он заметил, что поднял очки и трет лоб. — Боль причиняют глазные мышцы. Извините меня. Поклонившись, он вышел из комнаты. «Что мне сейчас нужно — так это сон, — подумал мистер Бейнес. — Одна спокойная ночь. Или дело в том, что я не в состоянии смело смотреть в лицо возникшей ситуации, уклоняюсь от острых углов?» Когда мистер Тагоми вернулся, неся стакан воды и что-то вроде пилюли, мистер Бейнес сказал: — Мне действительно следует попрощаться и отправиться к себе в гостиницу, но вначале я хотел бы кое-что выяснить. Мы, конечно, можем поговорить о делах и завтра, если вас это устроит. Вам сказали о третьей стороне, которая должна присоединиться к нашим переговорам? Лицо мистера Тагоми на мгновение выразило удивление. Затем удивление исчезло и лицо его вновь стало спокойным. — Мне ничего об этом не сказали. Однако это, конечно, интересно. — С Родных Островов. — О, — вымолвил мистер Тагоми. На сей раз на его лице никакого удивления не отразилось, самообладание его было абсолютным. — Пожилой бизнесмен, удалившийся от дел, — сказал мистер Бейнес. — Он плывет морем. На сегодняшний день он, вероятно, уже недели две в пути. У него предубеждение против воздушных путешествий. — Человек с причудами, — заметил мистер Тагоми. Круг его интересов позволяет ему быть хорошо осведомленным о состоянии рынков на Родных Островах. Он сможет дать вам ценную информацию, а в Сан-Франциско он едет все равно для лечения. Все это не так уж важно, но придаст большую точность нашим переговорам. — Да, — сказал мистер Тагоми. — Он поможет избежать ошибки, связанной с рынком родины. Я не был там больше двух лет. — Вы хотели дать мне эту пилюлю? Мистер Тагоми удивленно опустил глаза и увидел, что он до сих пор держит в руках пилюлю и стакан воды. — Простите меня. Это очень сильное средство, называется заракаин и производится фармацевтической фирмой в провинции Китая. Разжимая ладонь, он добавил: — К нему не привыкаешь. — Солидная реклама, — сказал мистер Бейнес. Он приготовился взять пилюлю. — Он появится, вероятно, непосредственно в вашем Торговом Представительстве. Я запишу его фамилию, чтобы ваши люди его не завернули. Встречаться с ним я не встречался, но слышал, что он слегка глуховат и чудаковат. Хотелось бы быть уверенным, что он не разозлится. Казалось, что мистер Тагоми понимает, о чем идет речь. — Ему нравятся рододендроны. Счастье его будет полным, если вы сможете подсунуть кого-нибудь, кто смог бы поговорить с ним об этом в течении хотя бы получаса, пока мы будем договариваться о встрече. Да, фамилия. Сейчас я запишу. Приняв пилюлю, он достал ручку и записал. — Мистер Синиро Ятабе, — прочел мистер Тагоми на листке бумаги. Он аккуратно вложил его в записную книжку. — Еще один момент. Мистер Тагоми медленно поднял чашку за край и изобразил на своем лице внимание. — Несколько деликатный. Этот джентльмен в стесненном положении. У него почти ничего нет. Некоторые рискованные предприятия в конце его карьеры не привели к успеху. Понимаете? — И теперь у него нет состояния, — продолжил мистер Тагоми, — возможно он вообще живет на пенсию. — Вот именно. А пенсия чрезвычайно небогатая. Поэтому ему приходится время от времени ее чем-то подкреплять. — В нарушение некоторых постановлений, — добавил мистер Тагоми, — правительства Метрополии и его раздутого бюрократического аппарата. я понял ситуацию. Пожилой джентльмен получает вознаграждение за консультацию, произведенную у нас, не сообщая об этом в свой пенсионный отдел. Следовательно, мы должны держать его посещение в тайне. Им известно только то, что оно проходит курс лечения. — Вы искушены в делах житейских, — пробормотал Бейнес. Он потер лоб. Пилюля подействовала, что ли? Его стало клонить ко сну. — Будучи родом из Скандинавии, вы, несомненно, имеете тесный контакт с процветающей Европой. К слову; вы вылетели из Темпельхофа. Там тоже такое отношение? Вот вы нейтрал. Что вы об этом думаете? — Я не понимаю, о каком отношении идет речь, — сказал мистер Бейнес. — К старикам, больным, ущербным, умалишенным, лишним людям разного рода. «Какая польза от новорожденного ребенка?» — спросил один из известных англосаксонских философов. Я зафиксировал в памяти высказывание и много раз задумывался над ним. Сэр, от него нет никакой пользы. В общем смысле. Мистер Бернес что-то пробормотал, что можно было бы расценить, как проявление уклончивой вежливости. — Разве не правда, — сказал мистер Тагоми, — что ни один человек не должен быть орудием в руках другого? Он подался вперед. — Пожалуйста, выскажите свое нейтральное мнение уроженца Скандинавии. — Не знаю, — произнес мистер Бейнес. — Во время войны, — сказал мистер Тагоми, — я занимал небольшую должность в провинции Китая, в Шанхае. Там, в районе Гонкью было поселение евреев, интернированных императором и его правительством на неопределенный срок. Их жизнь поддерживалась международным Красным Крестом. Советник консульства нацистов в Шанхае требовал, чтобы мы вырезали евреев. Я запомнил ответ моего начальника. Вот он: «Это не соответствует арийским представлениям о человечности». Требование было отвергнуто, как варварское. Это произвело на меня большое впечатление. — Понимаю, — пробормотал мистер Бейнес. Он спрашивал себя, куда этот человек пытается его загнать. Он насторожился: все его чувства обострились. — Евреи, — сказал мистер Тагоми, — всегда трактовались нацистами, как азиаты, не принадлежащие к белой расе. Сэр, смысл этих утверждений никогда не терялся из виду высокопоставленных лиц в Японии, даже у членов военного кабинета. Я никогда не обсуждал этого вопроса с гражданами Рейха, с которыми встречался. Мистер Бейнес прервал его: — Что ж, я не немец, и поэтому вряд ли могу говорить за Германию. Он встал и направился к двери. — Завтра мы возобновим этот разговор. Извините меня, пожалуйста. Мне сейчас трудно соображать. На самом деле мысли стали сейчас совершенно ясными. «Нужно убираться отсюда, — подумал он. — Этот человек слишком далеко меня затянул». — Простите глупость фанатизма, — сказал мистер Тагоми. Он тоже направился к двери. — Философские затруднения ослепили меня так, что я перестал замечать, что происходит с ближним. Сюда. Он позвал кого-то по-японски, и дверь отворилась. Появился молодой японец, слегка поклонился и воззрился на мистера Бейнеса. «Мой водитель, — подумал мистер Бейнес. — Вероятно, мои донкихотские выходки в полете с этим… как его… Лотце… каким-то образом дошли до японцев через неизвестные мне связи. Жаль, что я разболтался с этим Лотце. Да. Не запоздало ли мое раскаяние? Я вовсе не подхожу для этого, совсем напротив. Ничего общего». Но потом он подумал, что швед, скорее всего, так бы и разговаривал с Лотце. «Значит все правильно, ничего не случилось. Я что-то стал слишком осторожен, переношу способ жизни из другой обстановки в эту. Фактически здесь я могу очень вольно высказываться о многом, это факт. И я должен к этому привыкнуть». И все же его воспитание и привычки восставали против этого. Кровь в венах, кости, все внутренности противились этому. «Раскрой рот, — говорил он себе, — мели что-нибудь, что угодно, высказывай любое мнение. Ты должен, иначе нечего ждать от операции успеха». И он сказал: — Возможно ими движут какие-то подсознательные внутренние побуждения, вроде тех, о которых говорил Юнг. Мистер Тагоми кивнул. — Да, я читал Юнга. И я понимаю вас. Они пожали друг другу руки. — Завтра утром я позвоню, — сказал мистер Бейнес. — Спокойной ночи, сэр. Он поклонился, мистер Тагоми тоже поклонился в ответ. Молодой улыбающийся японец вышел первым и что-то сказал мистеру Бейнесу, но он не разобрал, что. — Да? — переспросил Бейнес. Он снял с вешалки пальто и вышел на крыльцо. — Он обратился к вам по-шведски, сэр, — объяснил мистер Тагоми. — Он прослушал курс истории Тридцатилетней войны в Токийском университете и был очарован вашим великим героем Густавом-Адольфом. Мистер Тагоми сочувственно улыбнулся. — Однако совершенно ясно, что его попытки овладеть столь чуждым лингвистическим языком безнадежны. Без сомнения, он пользовался одним из курсов, записанных на пластинки: он студент, а такие курсы обучения очень популярны среди студентов, вследствие своей дешевизны. Молодой японец, очевидно, не понял ничего по-английски, поклонился и улыбнулся. — Понимаю, — пробормотал Бейнес. — Что ж, я желаю ему удачи. «У меня собственно лингвистические проблемы, — подумал он. — Совершенно очевидно». Боже мой, студент — японец по пути в гостиницу, конечно же, попытается заговорить с ним по-шведски. Мистер же Бейнес едва понимал этот язык, и то только тогда, когда на нем говорили совершенно правильно, а не тогда, когда будет пытаться говорить молодой японец, проходивший курс обучения с помощью грампластинки. «Но от меня он так никогда и не сможет ничего добиться, — подумал он. — Хотя все время будет пытаться, так как это его единственный шанс: вероятно, он больше никогда не встретится со шведом». Мистер Бейнес тяжко вздохнул. Какие же муки предстоят для них обоих!

Глава 6

Ранним утром, наслаждаясь прохладой и ярким солнечным светом, Юлиана ходила по продовольственным магазинам. Она не спеша прогуливалась по тротуару с двумя бумажными коричневыми пакетами, останавливаясь возле каждой витрины и изучая ее содержимое. Торопиться ей было некуда. А в аптеке ей что-нибудь нужно? Она задумалась. Ее смена в зале дзю-до начинается после полудня, утром у нее масса свободного времени. Устроившись на высоком стуле перед прилавком, она поставили сумку и принялась листать журналы. В свежем «Лайфе» была статья, называвшаяся «Телевидение в Европе: взгляд в будущее». Она с интересом пробежала ее и увидела фотографию немецкой семьи, смотревшей прямо у себя дома телепередачу. В статье говорилось, что теперь изображение из Берлина передается уже в течение четырех часов ежедневно, а когда-нибудь телевизионные станции будут во всех крупных городах Европы. К 1970 году одна такая станция будет построена и в Нью-Йорке. На одном из снимков были инженеры по электронной технике из Рейха в одной из лабораторий Нью-Йорка. Они помогали местному персоналу разрешить возникающие перед ними проблемы. Было очень легко отличить немцев от остальных. У них был присущий только им здоровый, чистый, уверенный энергичный вид. Американцы же выглядели как обыкновенные люди. Эти могли быть кем угодно. Было видно как один из немецких специалистов на что-то указывает, и американцы сосредоточенно пытаются вникнуть, что же именно он имеет в виду. «Похоже, что и зрение у них получше, чем у нас, — решила она, — да и питание получше, чем у нас за последние двадцать лет. Нам когда-то говорили, что они могут видеть такие вещи, которые никто другой видеть не может. Может витамин „А“? Интересно все же — сидеть дома и видеть весть мир на экране маленькой серой трубки. Если эти наци могут летать туда-сюда между Землей и Марсом, почему бы им не завести у себя телевидение? Думаю, что мне бы больше нравилось смотреть на эти смешные представления, видеть как на самом деле выглядит Боб Хоуп и Дюран, чем бродить по безжизненному Марсу. Может быть, в этом и вся загвоздка», — подумала она. Она поставила журнал обратно на стеллаж. У наци совершенно отсутствует чувство юмора, так зачем же им обзаводиться телевидением? Как-никак, а они поубивали почти всех знаменитых комиков. Правда все они были евреями. По сути они, как она себе это представляла, уничтожили почти всю индустрию развлечений. Интересно, как это еще Хоупу сходит с рук то, что он говорит. Разумеется, он работает в Канаде, а там чуть посвободнее. Но ведь Хоуп действительно говорит слишком смело о некоторых вещах. Вроде этой шутки о Геринге, в которой Геринг покупает Рим и велит перевезти его в свою берлогу в горах и выстроить там заново, или же о том, что он возрождает христианство, чтобы его любимцы — львы — имели что-нибудь на… — Вы хотите купить этот журнал, мисс? Маленький высохший старичок, державший аптеку, подозрительно обратился и к ней. Она виновато положила на место номер «Ридерс Дайджест», который начала перелистывать. И снова Юлиана, прогуливаясь по тротуару со своими сумками, размышляя о том, что, возможно, Геринг будет новым фюрером, когда умрет Борман. Он чем-то отличался от остальных. Единственным, благодаря чему Борман выдвинулся на первый план, было раболепие, перед которым не устоял Гитлер, когда стало ясно, что он вот-вот начнет разлагаться, и только те, кто был его непосредственным окружением, понимали, когда именно это начнется. Старый Геринг в это время был, как всегда, в своем дворце в горах. Геринг должен был занять место Гитлера, потому что именно его люфтваффе уничтожило сначала английские локационные станции, а затем покончило с королевскими военно-воздушными силами. Гитлер вместо этого, скорее всего, приказал бы разбомбить Лондон, так же, как он разбомбил Роттердам. Но, скорее всего, место достанется Геббельсу. Об этом говорят все. Ток же, как и о том, что оно не должно достаться этому жуткому Гейдриху. «Он бы перебил всех нас. Это же настоящий мясник. Кто мне нравится, — подумала она, — так это Бальдур фон Ширах. Он единственный выглядит в какой-то степени нормальным. Но у него нет ни малейшего шанса». Свернув, она поднялась по ступенькам на крыльцо старого деревянного дома, где жила. Когда она отперла дверь квартиры, то увидела Джо Чинаделла там, где она его оставила — лежащим на животе посередине кровати, свесив руки. Он все еще спал. «Нет, — подумала она. — Он же не может оставаться здесь вечно. Его грузовик ушел. Он отпустил его? Очевидно». Войдя в кухню, она свалила сумки с едой на стол рядом с тарелками от завтрака. «Но хотел ли он отпустить его? — спросила она себя. Вот это ее интересовало. Что за странный человек. Он тратил на нее столько энергии, не отпуская ее всю ночь, и все же это происходило так, будто его здесь и не было, будто он не осознавал, что делает. Мысли его были заняты чем-то другим. Она принялась привычно перекладывать продукты в старый холодильник фирмы „Дженерал электрик“, с дверцей наверху, потом взялась за стряпню. „Может быть, он так часто этим занимается, что уже привык, — решила она, — это стало его второй натурой. Тело совершает движения так же автоматически, как мое, когда я сейчас кладу тарелки в раковину. Он мог бы делать это, если бы даже удалить три пятых его мозга, как лягушка на уровне биологии, на уровне голых рефлексов“. — Эй, — позвала она, — просыпайся. Джо пошевелился в кровати и засопел. — Ты слышал, что отмочил Боб Хоуп по радио позапрошлым вечером? Он рассказал одну смешную историю о том, как немецкий майор допрашивает каких-то марсиан. Марсиане не могут предъявить документы, удостоверяющие, что их предки были арийцами. Слышали? Поэтому немецкий майор шлет донесение в Берлин, что Марс населен евреями. Войдя в комнату, где лежал на кровати Джо, она добавила: — И что они ростом в полметра и имеют две головы. Ты знаешь как это может подать Боб Хоуп. Джо открыл глаза и, молча, не мигая смотрел на нее. Подбородок его почернел от щетины, темные глаза наполнились болью. Она тоже притихла. — что с тобой? — наконец вымолвила она. — Ты боишься? „Нет, — подумала она, — это Фрэнк боится, а этот — не знаю“. — Старый плут уехал, — сказал Джо, приподнявшись. — Что же ты собираешься делать? Она присела на край кровати, вытирая руки посудным полотенцем. — Я перехвачу его на обратном пути. Он ничего никому не скажет. Он знает, что я сделал бы для него то же самое. — С тобой уже было так раньше? — спросила она. Джо не ответил. „Значит ты знал, что грузовик уходит, — сказала себе Юлиана. — Теперь я знаю это точно“. — А если он выберет другой маршрут? — спросила она. — Он всегда ездит по шоссе номер пятьдесят и никогда по сороковому. Там у него как-то вышла авария. Несколько лошадей вышли на дорогу, и он в них врезался. В Скалистых Горах. Подобрав со стула одежду, он начал одеваться. — Сколько тебе лет, Джо? — спросила она, когда он задумался, обнаженный. — Тридцать четыре. „Тогда, — подумала она, — ты должен был участвовать в войне“. Она не видела явных физических дефектов: тело было стройным, ладным, длинноногим. Джо, заметив, как она внимательно изучает его, нахмурился и отвернулся. — Я что, не могу посмотреть? — спросила она. Она на самом деле удивилась. Ну почему бы и не посмотреть? Всю ночь она была с ним, а теперь такая стеснительность. — Мы что — тараканы? — спросила она. — Мы не можем выдержать зрелище друг друга на свету и потому должны забираться в щели? Раздраженно засопев, он прямо в трусах и носках направился в ванную. Он уже начал набирать горячую воду в чашку для бритья. На руке она увидела татуировку, синюю букву „К“. — Что это? — спросила она. — Твоя жена? Конни? Корина? Умываясь, Джо выговорил: — Каир. „Что это экзотическое имя?“ — подумала она с завистью, а потом почувствовала, что краснеет. — Я действительно глупая, — сказала она. Тридцатилетний итальянец из занятой нацистами части мира… он участвовал в войне, все верно, но на стороне держав Оси. И он сражался под Каиром: татуировка была связующим звеном меж немцами и итальянцами, ветеранами этой компании — знаком победы над британо-австралийской армией, под командой генерала Готта, которой добился Роммель и его африканский корпус. Она вышла из ванной, вернулась в комнату и начала застилать постель. Руки не слушались ее. Аккуратной стопкой на стуле лежало все имущество Джо: одежда, небольшой плоский чемодан, личные вещи. Среди них она заметила покрытую бархатом коробочку, похожую на футляр для очков. Подняв ее, она открыла и заглянула внутрь. „Ты действительно сражался за Каир, — думала она, глядя на Железный Крест Второй степени с надписью и датой 10 июня 1945 года, выгравированной на планке, к которой крепился крест. — Не все из них получили такую награду, только самые доблестные. Интересно, что же ты совершил такого, ведь тогда тебе было всего семнадцать лет?“ Джо повернулся как раз в то мгновение, когда она вынула орден из обитой бархатом коробочки. Она почувствовала его присутствие и виновато вскочила на ноги, но он, казалось, не сердился на нее. — Я только посмотрела, — сказала Юлиана. — Прежде я никогда не видела такого ордена. Роммель лично приколол его к твоему мундиру? — Его вручил мне генерал Вайерлейн. К тому времени Роммеля уже перевели в Англию, чтобы завершить ее разгром. Голос его был спокоен, но рука непроизвольно потянулась ко лбу, и пальцы, как расческа, воткнулись в шевелюру, как бы расчесывая ее. Юлиана решила, что это хронический нервный шок. — Расскажешь? — спросила Юлиана, когда он возвратился в ванную и продолжил бритье. Однако, когда он побрился и принял горячий душ, Джо Чинаделла совсем мало рассказал ей, во всяком случае ничего, что было бы похоже на тот рассказ, который ей хотелось бы услышать. Два его старших брата участвовали еще в Эфиопской кампании, в то время как он, тринадцатилетний, был в фашистской молодежной организации в Милане, его родном городе. Позже, братья служили в знаменитой артиллерийской батарее, в которой командовал майор Рикардо Парди, а когда началась вторая мировая война, Джо уже был в состоянии присоединиться к ним. Они сражались под командованием Грациани. Их техника, особенно танки, была ужасной. Англичане подбивали их, даже старших офицеров, как кроликов. Люки танков во время боя приходилось закрывать мешками с песком, чтобы они случайно не открылись. Майор Парди подбирал выброшенные артиллерийские снаряды, чистил и смазывал их, а потом стрелял ими. Его батарея остановила отчаянное наступление генерала Повелла в 1943 году. — А братья живы? — спросила Юлиана. Братья были убиты в сорок четвертом, задушенные проволокой, которую употребляли английские десантники из специальной бригады, действовавшей за линией фронта, на территории, занятой державами оси. Они стали особенно фанатичными на последних этапах войны, когда стало ясно, что союзники уже не смогут победить. — А как ты теперь относишься к британцам? — спросила Юлиана, запинаясь. — Мне бы хотелось посмотреть, как с ними в Англии поступают так же, как они поступили в Африке. Голос его отдавал железом. — Но ведь это было восемнадцать лет назад, — сказала Юлиана. — Я знаю, что англичане творили особые жестокости, но… — Говорят о зверствах, которые наци чинили над евреями, — сказал Джо. — Англичане поступили еще хуже. Во все время битвы за Лондон. Он помолчал. — Эти огнеметы, струи горящего фосфора и нефти. Я видел потом кое-кого из немцев-десантников. Лодка за лодкой сгорали дотла, превращаясь в золу. Эти спрятанные под воду трубы — они прямо-таки поджигали море. А что они творили с гражданским населением во время массированные налетов бомбардировщиков, с помощью которых Черчилль рассчитывал спасти войну в самый последний момент! Эти ужасные налеты на Гамбург… Эссен… — Давай не будем говорить об этом, — сказала Юлиана. Она пошла на кухню и стала готовить ветчину. Она включила маленький белый радиоприемник фирмы Эмерсон в пластмассовом корпусе, который Фрэнк подарил ей в день рождения. — Я сейчас приготовлю что-нибудь поесть. Она вертела ручку настройки, пытаясь поймать легкую, приятную музыку. — Подойди ко мне, — сказал Джо. Он сидел на кровати в комнате, положив свой чемоданчик рядом. Открыв его, он извлек потрепанную, обернутую в газету книгу, на которой отпечатались следы множества читателей. Он улыбнулся Юлиане. — Вот взгляни. Ты знаешь, что говорит этот человек? Он показал книгу. — Сядь. Он взял ее за руку, притянул к себе и усадил рядом. — Я хочу тебе почитать. Предположим, что они победили бы. Что бы тогда было? Можешь не задумываться: этот человек все за нас продумал. Открыв книгу, Джо начал медленно переворачивать страницы. — Ну хотя бы вот: „Британская Империя контролировала бы Европу, все Средиземноморье. Италии не было бы вообще, как и Германии. Бобби и эти смешные солдатики в высоких меховых шапках с королевством до самой Волги“. — А разве это было бы плохо? — спросила тихо Юлиана. — Ты читала эту книгу? — Нет, — призналась она, заглядывая на обложку под газетным листом. Она слышала об этой книге, многие ее читали. — Но Фрэнк — мой бывший муж — и я, мы часто говорили об этом, что было бы, если бы союзники выиграли войну. Джо казалось не слушал ее. Он смотрел вниз, на экземпляр „Саранчи…“ — А здесь, — продолжал он, — ты можешь узнать, каким образом победила Англия, как она добила державы оси. Она покачала головой, чувствуя растущее внутреннее напряжение в человеке, сидевшем рядом с ней. Подбородок его подрагивал, он беспрерывно облизывал губы, запуская пальцы в шевелюру. Когда он заговорил, колос его был хриплым. — У него Италия предала интересы Оси, — сказал Джо. — Италия переметнулась к союзникам, присоединилась к англо-саксам и открыла то, что называется: „мягким подбрюшьем Европы“. Но для писателя естественно так думать. Мы все знаем, что трусливая итальянская армия бежит каждый раз, едва завидит британцев. Дует вино. Умеет только гулять, а не драться. Этот парень… Джо закрыл книгу и отогнул газету, чтобы взглянуть на обложку. — Абендсен. Я не виню его. Он написал эту утопию, вообразил, каким был бы мир, если бы державы Оси потерпели поражение. А как же еще они могли бы проиграть? Только благодаря предательству Италии. Он заскрежетал зубами. — Дуче — он был клоуном, мы все это знали. — Нужно перевернуть бекон. Она ускользнула на кухню. Идя за ней с книжкой в руке, Джо продолжал: — И США тоже выступили после того, как поколотили япошек. А после войны США и Англия разделили мир между собой точно так же, как это теперь сделали Германия и Япония. — Германия, Япония и Италия, — поправила Юлиана. Он взглянул на нее. — Ты пропустил Италию. Она спокойно встретила его взгляд. „Маленькая империя на Ближнем Востоке, опереточный Новый Рим“, — подумала она. Он с аппетитом стал есть поданный ему на деревянной дощечке бекон с яичницей, поджаренные ломтики хлеба, кофе и мармелад. — А чем тебя кормили в Северной Африке? — спросила она. Она уселась за стол. — Дохлой ослятиной, — ответил он. — Но ведь это противно. Криво усмехнувшись, Джо сказал: — Азимо Морте. Консервы из говядины с напечатанными на банке инициалами А.М. Немцы называли их „Альтер Манн“. Старик. Он вернулся к еде. „Хотелось бы мне прочесть эту книгу, — подумала она, вытаскивая том из-под локтя Джо. — Долго ли он пробудет со мной? На книжке много жирных пятен, страницы порваны, всюду отпечатки пальцев. Водители грузовиков читали ее на долгих стоянках, — подумала она, — в закусочных, вечерами. Держу пари, что он читает медленно. Могу поспорить, что он дотошно перечитывал ее несколько недель, если не месяцев…“ Наобум открыв книгу, она прочла: „Теперь, в старости, он успокоенно взирал на свои владения, которых так жаждали, но не могли достичь древние: корабли из Крыма и Мадрида, и по всей империи одни и те же деньги, один язык, одно знамя. Старый великий Юнион Джек развивался от восхода до заката солнца. Наконец это свершилось, все, что касалось солнца, и все, что касалось флага“. Единственная книга, которую я таскаю с собой, — сказала Юлиана, — фактически даже не является книгой. Это оракул, „Книга перемен“. Меня приучил к ней Фрэнк, и я всегда пользуюсь ею, когда нужно что-то решить. Я некогда не теряю ее из виду. Никогда. Она открыла книжку. — Хочешь взглянуть на Оракул, спросить у него совета? — Нет, — ответил Джо. Облокотившись о стол и упершись подбородком в кисти рук, она спросила: — Ты может быть совсем переедешь сюда, или у тебя есть еще что-то, что тебя держит? „Будут пересуды, сплетни, — думала она. — Ты поражаешь меня своей ненавистью к жизни, но в тебе что-то есть. Ты похож на маленькое животное, не слишком важное, но ловкое“. Глядя на его резко очерченное, узкое, смуглое лицо, она подумала: „И как это я вообразила, что ты моложе меня? Но и тут есть правда — ты инфантилен, ты все еще братишка, боготворящий своих старших братьев, майора Парди, генерала Роммеля, который все еще из всех сил бьется на тем, чтобы удрать из дому и добить этих Томми. Да и правда ли то, что они придушили твоих братьев проволочной петлей? Мы, конечно, слышали об этом, все эти россказни о зверствах, мы видели снимки, опубликованные после войны“. Она содрогнулась. Но британские парашютисты давным-давно преданы суду и понесли наказание. Радио прекратило трансляцию музыки: похоже на то, что будут последние известия и, судя по количеству помех — из Европы. Голос диктора захрипел и смолк. Последовала длительная пауза, просто тишина. Затем раздался голос диктора из Денвера, такой четкий, что, казалось, он почти рядом. Юлиана протянула руку, чтобы приглушить звук, но Джо остановил ее. — Известие о смерти канцлера Бормана, подтвержденное недавно, ошеломило и потрясло Германию, так же, как и вчерашнее сообщение о том… Они вскочили на ноги. — Все радиостанции Рейха отменили назначенные прежде передачи, и слушатели внимают торжественным мелодиям, исполняемым хором дивизии „Рейх“ — звуками партийного гимна „Хорст Вессель“. Позже, в Дрездене, где работает партийный секретариат и руководство СС, а также национальной службы безопасности, сменившей гестапо… — Реорганизация правительства по инициативе бывшего рейхсфюрера Гиммлера, Альберта Шпеера и других, была объявлена двухнедельная траурная национальная церемония, и уже, как сообщают, закрылись многие магазины и предприятия. До сих пор не поступало сведений об ожидаемой сессии Рейхстага, этого официального парламента Третьего Рейха, чье одобрение требуется для… — Канцлером будет Гейдрих, — сказал Джо. — А мне бы хотелось, чтобы им стал этот высокий блондин, этот Ширах, — сказала она. — Господи, наконец-то он умер. Как ты думаешь, у Шираха есть шансы? — Нет, — кратко ответил Джо. — А может быть там теперь начнется гражданская война, — предположила она. — Но эти парни, все эти старые ребята из партии — Геринг и Геббельс — они ведь уже старики. Из радио неслось: — …достигло его приюта в Альпах близ Бреннера… — Это о толстяке Германе. — …просто сказал, что он потрясен потерей не только солдата, патриота и преданного партийного вождя, но и, как он уже неоднократно заверял об этом, своего личного друга, которого, как все помнят, он поддерживал во времена безвластия, вскоре после окончания войны, когда выяснилось, что элементы, препятствующие восхождению герра Бормана к верховной власти… Юлиана выключила радио. — Они просто переливают из пустого в порожнее, — сказала Юлиана. Зачем им этот словесный мусор? Эти мерзкие убийцы разглагольствуют так, будто они ничем не отличаются от обычных людей. — Они такие же, как мы, — сказал Джо. — Из того, что они совершили, нет ничего такого, чего бы они не сделали, будь ты на их месте. Они спасли мир от коммунистов. Если бы не Германия, нами бы всеми сейчас правили красные, и всем нам было бы намного хуже. — Ты говоришь, — сказала она, — точно, как радио. — Я жил под властью Наци, — сказал Джо, — и я знаю, что это такое. Это совсем не пустая болтовня, когда проживешь двенадцать — тринадцать лет — даже больше — пятнадцать лет! Я получил трудовую книжку от организации Тодта. Я работал в этой Организации с 1947 года сначала в северной Африке, а затем в США. Послушай… Он ткнул в нее пальцем. — У меня чисто итальянский талант к различным строительным специальностям. Доктор Тодт очень высоко ценил меня. Я не разгребал лопатой асфальт и не месил бетон для автотрасс: я помогал проектировать их, выполняя работу инженера. Однажды ко мне подошел доктор Тодт и проверил, как работает наша бригада. Он сказал мне: „У тебя хорошие руки“. Это было великим моментом в моей жизни, Юлиана. Гордость за свой труд! Они не просто и не только говорят слова. До них, до наци, все смотрели на физическую работу сверху вниз, и я не был исключением. Трудовой фронт положил конец такому отношению. Я впервые совсем иначе взглянул на свои руки. Он говорил так быстро, что акцент вылезал гораздо сильнее. Ей даже было трудно разобрать, что он говорил. — Мы жили тогда в лесистой местности, в северной части Нью-Йорка, жили, как братья распевали песни, строем шли на работу. В нас жил воинский дух, но направленный на восстановление, а не на разрушение. Это были самые лучшие дни — восстановление после войны — аккуратные, бесконечные ряды общественных зданий, квартал за кварталом совершенно новая часть Нью-Йорка и Балтимора. Теперь-то эта работа уже в прошлом. Крупные картели, такие как „Нью-Джерси Крупп и сыновья“ завладели сценой. Но это не наци, это прежние европейские воротилы. Слышишь? Нацисты, подобные Роммелю или Тодту в миллион раз лучше, чем промышленники, такие, как Крупп, и банкиры, все эти пруссаки. Их всех следовало бы загнать в душегубки. Всех этих фраеров в жилетках. „Но, — подумала Юлиана, — Теперь уже эти джентльмены в жилетках закрепились навечно, а вот твои кумиры, Роммель и доктор Тодт, они вышли на сцену сразу же после прекращения военных действий для того, чтобы расчистить развалины, построить автострады, запустить промышленность. Они даже позволили жить евреям, что было удивительно, но это была приманка, чтобы привлечь их к работе. Пока не наступил сорок девятый год… и тогда, гудбай, Тодт и Роммель, на заслуженный отдых. Разве я не знаю всего этого, разве я не слышала всего этого от Фрэнка? Ты ничего не можешь рассказать мне о жизни под властью наци: мой муж был и есть еврей. Я знаю, что доктор Тодт был скромнейшим и добрейшим из всех когда-либо живших людей. Мне известно, что все, что он хотел сделать, это обеспечить работой, честной, достойной уважения работой миллионы отчаявшихся американцев с потускневшим взором, мужчин и женщин, копошившихся после войны в развалинах. Я знаю, что он хотел увидеть приличное медицинское обслуживание, курорты, где можно было бы провести свой отпуск, и приличное жилище для всех, независимо от расы. Он был строитель, а не мыслитель, и в большинстве случаев ему удавалось создать то, что он хотел — он фактически добился этого. Но…“ Какая- то беспокоившая ее мысль, раньше бывшая где-то в глубине создания, теперь поднялась на поверхность. — Джо, эта книга, „Саранча…“, разве она не запрещена на Восточном Побережье? Он кивнул. — Так как же ты умудрился ее прочитать? Что- то именно по этому поводу беспокоили ее. — Они ведь до сих пор расстреливают людей за то, что они читают… — Все зависит от социальной группы, от доброй армейской нарукавной повязки. Значит, так оно и есть. Славяне, пуэрториканцы и всякие поляки были наиболее ограничены в том, что можно было читать, делать, слушать. Положение англосаксов было намного лучше. Для их детей существовала даже система народного образования, они могли посещать библиотеки, музеи, концерты. Но даже для них „Саранча…“ была не просто редкой книгой, она была запрещена, и для всех в равной степени. — Я читал в уборной, — сказал Джо, — и прятал под подушкой. Да я и читал ее потому, что она запрещена. — Ты страшно смелый, — сказала она. — Да? — отозвался он. — Ты, похоже, подтруниваешь надо мной. — Нет. Он чуть расслабился. — Вам здесь, ребята, легко. У вас безопасная, бесцельная жизнь, вам нечего совершать, не о чем беспокоиться. Вы вдали от основного потока событий, вы — осколки былого, верно? Он насмешливо посмотрел на нее. — Ты сам убиваешь себя, — сказала она, — своим цинизмом. У тебя одного за другим забирали твоих идолов, и теперь у тебя нет ничего, чему бы ты мог посвятить свою любовь. Она протянула ему вилку, он взял. „Ешь, — подумала она, — а то и от биологических процессов откажись“. Пока Джо ел, он кивнул на книгу и сказал: — Этот Абендсен живет где-то здесь, неподалеку, судя по надписи на обложке, в Майенне. Обозревает мир из такого безобидного места, что никому и в голову не придет. Прочти-ка о нем вслух. Взяв книгу, она прочла заднюю сторону обложки. — Он — демобилизованный солдат, служил сержантом в морской пехоте США во время Второй Мировой войны, ранен в Англии в бою с фашистским танком „тигр“. Здесь говорится, что место, где он писал роман, он превратил по-существу в крепость, расставив повсюду винтовки. Она отложила книгу и добавила: — И хоть здесь об этом и не говорится, я слышала, как кто-то рассказывал, что он почти параноик: свой дом он окружил колючей проволокой под напряжением, а ведь это где-то в горах. Подобраться к нему трудно. — Возможно, — сказал Джо, — он и прав, что стал жить так, написав эту книгу. Немецкие шишки от злости прыгали по потолку, прочтя ее. — Он и прежде вел такую жизнь. Книга была написана там. Это место называется… Она взглянула на обложку. — „Высокий замок“. Вот так ласково он его называет. — Очевидно, им до него не добраться, — сказал Джо. — Он настороже и весьма предусмотрителен. — Я уверена, — сказала Юлиана, — что для того, чтобы написать эту книгу, требовалось немало смелости. Если бы державы Оси проиграли войну, то мы могли бы говорить и писать все, что заблагорассудилось, как это было когда-то. Мы бы снова были единой страной, и у нас была бы справедливая законная система, единая для всех нас. К ее удивлению, он согласно кивнул. — Не понимаю я тебя, — сказала она. — Во что ты веришь? чего ты хочешь? То ты защищаешь этих чудовищ, этих уродов, истребляющих евреев, а потом вдруг… Она в отчаянии вцепилась ему в уши. От удивления и боли он заморгал, когда она, поднявшись на ноги, стала тащить его голову вверх, к своему лицу. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга, не в силах заговорить. Первым нарушил молчание Джо. — Дай мне доесть то, что ты мне приготовила. — Ты не хочешь говорить? Ты не желаешь со мной разговаривать? Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, ты это понимаешь, а продолжаешь жрать, притворяешься, что не имеешь ни малейшего понятия, о чем речь. Она отпустила уши, выкрутив их до такой степени, что они стали пунцово-красными. — Пустой разговор, — сказал Джо. — Он не имеет никакого смысла. Вроде того, что болтают по радио. Ты знаешь, как когда-то коричневорубашечники называли тех, кто плетет философские премудрости? Их называли яйцеголовыми из-за большого, выпуклого черепа, который так легко разбить в уличной драке. — Если это относится и ко мне, — сказала Юлиана, — почему же ты не уходишь? Для чего ты остался вообще? Его загадочная гримаса остудила ее пыл. „А жаль, что я позволила ему пойти со мной, — подумала она. — Сейчас уже слишком поздно. Теперь мне не избавиться от него, слишком уж он сильный. Происходит что-то ужасное, исходящее от него, и я, пожалуй, ему помогаю в этом“. — Так в чем же дело? Он протянул руку, ласково потрепал ее за подбородок, погладил шею, сунул пальцы под рубашку и нежно прижал ее плечи к своей груди. — Настроение. Твои проблемы меня сковывают. — Тебя когда-нибудь назовут европейским психоаналитиком. Она кисло улыбнулась. — Тебе что — хочется закончить жизнь в печи? — А ты боишься мужчин? — Не знаю. — Могла бы предупредить ночью. Только потому что я… Он запнулся, строя фразу. — Потому что я специально позаботился о том, чтобы заметить твое желание. — Потому что ты валялся в постели с очень многими девками, — выпалила Юлиана. — Вот что ты хочешь сказать. — Но я знаю, что прав. Послушай, я никогда не причиню тебе вреда, Юлиана, даю тебе слово, клянусь памятью матери. Я буду особенно нежным к тебе, и если тебе захочется воспользоваться моим опытом, я готов буду тебе услужить. Все твои страхи пройдут. я смогу уничтожить твои тревоги и поднять настроение, хотя и ненадолго. А раньше тебе просто везло. Она кивнула, несколько приободрившись. Но холод и тоска все еще не отпускали ее, и до сих пор она не понимала, откуда она взялась.

* * *

Прежде чем начать трудовой день, мистер Набусуки Тагоми улучил момент, когда остался один. Он сидел в своем кабинете в „Ниппон Таймз Билдинг“ и размышлял. Когда он собирался отправиться в контору из дому, пришло сообщение Ито о мистере Бейнесе. У молодого аспиранта не было и тени сомнения, что мистер Бейнес не швед. По всей вероятности, мистер Бейнес — немец. Но способности Ито к языкам германской группы никогда не производили впечатления ни на Торговое Представительство, ни на Токкоку, японскую тайную полицию. „Может быть, этот дурак не разнюхал ничего стоящего, — подумал мистер Такоми. — Неуклюжий энтузиазм, совмещенный романтическими доктринами. Излишняя подозрительность“. В любом случае, вскоре начнется совещание с мистером Бейнесом и пожилым человеком с родных Островов, и это произойдет независимо от национальности мистера Бейнеса. К тому же этот человек понравился мистеру Бейнесу. „Это предположительно и является главным талантом, — решил он, — людей, расположенных высоко, таких, как он сам. Сразу же распознать при встрече хорошего человека. Интуиция по отношению к людям. Отбросить все церемонии и внешние проявления, проникнуть в самую суть“. Мне он нравится, — сказал себе мистер Тагоми, — немец он или швед. Надеюсь, что заракаин помог ему от головной боли. Прежде всего нужно не забыть справиться об этом». На столе зажужжал интерком. — Нет, — сказал он резко в микрофон, — никаких обсуждений. Это момент постижения внутренне присущей истины. Из крохотного динамика послышался голос мистера Рамсея: — Сэр, только что сообщили из пресс-службы внизу. Рейхсканцлер мертв. Мартин Борман. Наступила тишина. «Отменить все дела на сегодня, — подумал мистер Тагоми. Он поднялся из-за стола и начал быстро расхаживать по кабинету, сложив на груди руки. — Будем разбираться. Сразу же нужно отправить официальное послание рейхсконсулу. Это мелочь: можно оставить подчиненным. Глубокая скорбь и тому подобное. Вся Япония вместе с немецким народом… Зачем? Нужно быть особенно внимательным, чтобы незамедлительно принимать сообщения из Токио». Нажав кнопку интеркома, он сказал: — Мистер Рамсей, удостоверьтесь в надежности связи с Токио. Скажите девушкам-телефонисткам, чтобы были начеку. Мы не должны потерять связь. — Есть, сэр, — ответил мистер Рамсей. — Я буду все время у себя. Отложите все дела. Отваживайте всех, кто звонит по обычным делам. — Сэр? — У меня должны быть свободными руки на случай, если понадобиться вдруг мое вмешательство. — Да, сэр. Через полчаса, в девять, пришла телефонограмма от самого высокопоставленного представителя Имперского правительства на Западном побережье, от посла Японии в ТША достопочтенного барона Л.Б.Калемакуле. Министерство иностранных дел созывало чрезвычайную сессию в здании посольства на Зуттер-Стрит. И каждое из торговых представительств должно было послать самое ответственное лицо на эту сессию. В данном случае это означало, что посетить сессию должен мистер Тагоми лично. Времени на переодевание не было. Мистер Тагоми поспешил к экспресс-лифту, спустился на первый этаж и через мгновение был уже в пути, сидя в лимузине представительства, черном «кадиллаке» выпуска 1940 года, который вел опытный шофер-китаец, одетый в специальную форму. Возле здания посольства стояло не менее дюжины машин других сановников. Высокопоставленные знаменитости, со многими из которых он был знаком, некоторые были совершенно ему неизвестны, поднимались по широким ступенькам в здание посольства, заполняя его вестибюль. Шофер мистера Тагоми распахнул перед ним дверцу, и он быстро вышел из машины, сжимая в руке ручку портфеля, который был, конечно, пустым, потому что никаких бумаг приносить сюда было не нужно, но играл существенную роль, чтобы не сложилось впечатление, что мистер Тагоми просто наблюдатель. Большими спокойными шагами он поднялся по ступеням. Весь его вид говорил о значимости его в происходящем, хотя ему даже не удосужились сообщить, о чем будет идти речь. Кругом собирались группками влиятельные лица, в вестибюле стоял размеренный ропот переговаривающихся сановников. Тагоми присоединился к группе знакомых ему людей, то и дело кивая и стараясь при это выглядеть — как и все остальные — очень торжественно. Появился служащий посольства и проводил их в большой зал, где стояли кресла с откидными сидениями. Все вошли и молча расселись по местам. Разговоры прекратились, было слышно только покашливание и сморкание. Вышел джентльмен с небольшой пачкой бумаг и подошел к столу на небольшом возвышении. Полосатые брюки — представитель министерства иностранных дел. Пронесся легкий шумок и все стихло. — Господа, — произнес он зычным, командным голосом. Все глаза устремились на него. — Как вам известно, получено подтверждение, что рейхсканцлер умер. Официальное заявление Берлина. Эта встреча, которая не затянется — вы скоро сможете вернуться в свои учреждения — имеет целью проинформировать вас о нашей оценке положения нескольких соперничающих фракций в политике Германии, которые к настоящему моменту могут выступить на авансцену и вступить в ничем не сдерживаемый спор за место, освобожденное герром Борманом. Коротко о самых значительных. Прежде всего Герман Геринг, «жирный боров», как его называют за его размеры, когда-то храбрый воздушный ас времен первой мировой войны, основатель гестапо. Он занимал пост, облаченный обширной властью в послевоенном правительстве Пруссии. Одни из самых безжалостных первых нацистов, хотя в последствии чувственные излишества привели к возникновению ложной, вводящей в заблуждение картины этакого добродушного любителя вин и искусства. Наше правительство настоятельно рекомендует вам отбросить подобные представления. Не смотря на то, что как говорят, у этого человека нездоровые аппетиты, он больше всего похож на самопрославляющих древнеримских императоров, чья тяга к власти с возрастом не уменьшалась, а даже увеличивалась. без сомнения, точной была бы картина этого типа в тоге, окруженного любимыми львами, владельца гигантского замка, набитого награбленными трофеями и произведениями искусства. Тяжело груженные поезда с ценностями направлялись в его личные поместья в первую очередь, не пропуская даже в военное время поезда с военными грузами. Наша оценка: этот человек жаждет неограниченной власти и способен добиться ее. Из всех нацистов он больше всех потворствует своим слабостям и в этом отношении резко контрастирует с поздним Гиммлером, который жил в нужде на сравнительно невысокое жалование. Герр Геринг — представитель людей с извращенным складом ума, использующий власть как средство приобретения излишних благ и богатства. У него примитивный интеллект, даже вульгарный, но тем не менее, это весьма разумный человек, пожалуй, даже самый умный среди всех нацистских главарей. Предмет его вожделений — самовозвеличивание в стиле древнеримских императоров. Следующий — герр Геббельс. В детстве он перенес полиомиелит, происходит из католической семьи, блестящий оратор, писатель, космополитический характер, изысканные манеры, очень активен с дамами, элегантен, образован, недюжинные способности, очень много работает: почти бешеное увлечение администрированием. Говорят, что он никогда не отдыхает. Весьма уважаемая особа. Может быть очарователен, но, говорят, имеет неистовый характер, не имеющий равных среди других наци. Предположительная идеологическая ориентация — иезуитское средневековое мировоззрение, обостренное позднеромантическим немецким нигилизмом. Считается единственным настоящим интеллектуальным человеком фашистской партии. В молодости мечтал стать драматургом. Друзей немного. Не пользуется любовью подчиненных, но тем не менее в высшей степени отшлифованный продукт многих лучших элементов европейской культуры. В основе его честолюбия лежит не самовосхваление, а власть ради самой власти. Организаторские способности в классическом смысле прусского государства. Герр Р. Гейдрих. Гораздо моложе всех вышеперечисленных, принимавших участие еще в перевороте 1932 года. Карьерист из элиты СС. Будучи подчиненными Гиммлера, возможно сыграл определенную роль еще в не до конца объясненной смерти Гиммлера в 1948 году. Официально устранил других соперников из полицейского аппарата, таких как Эйман, Шелленберг и так далее. Говорят, что многие члены национал-социалистической партии боятся этого человека. Ответственный за надзор над Вермахтом после прекращения военных действий и известной стычки между полицией и армией, что привело к реорганизации правительственного аппарата, когда власть партийного аппарата еще больше возросла. Повсюду поддерживал Мартина Бормана. Продукт исключительного воспитания, которое предшествовало так называемой замкнутой системе. Говорят, что в традиционном смысле лишен эмоциональности характера. Его побуждения составляют тайну. Вероятно, можно было бы сказать, что ему видится общество, в котором борьба между людьми сводится к последовательности игр. В некоторых технократических кругах находят, что ему присуща особая квазинаучная отрешенность. В идеологических дискуссиях участия не принимает. Вывод: является типичным для времени, последовавшим за веком просвещения, свободен от так называемых неизбежных иллюзий, как то: вера в бога и тому подобное. Значение термина «так называемый реалистический склад ума» так и не смогло быть понятым нашими учеными-социологами в Токио, поэтому этот человек должен расцениваться знаком вопроса. Тем не менее, следует взять на заметку распад эмоциональности, присущий патологической шизофрении. Бальдур фон Ширах, бывший руководитель гитлеровской молодежи. Считается идеалистом. Привлекательная внешность. Особенно опытным или компетентным его не считают. Искренне предан целям нацистской партии. В заслугу ему вменяется осушение Средиземного моря и мелиорации огромных площадей с целью создания сельскохозяйственных угодий. Принял некоторые меры для смягчения ужасов политики расового искоренения на захваченной территории славянских народов в начале пятидесятых. Апеллировал непосредственно к населению Германии, чтобы остатки славян могли существовать в закрытых районах-резервациях как на территории метрополии, так и на окраинах, призывал к прекращению определенных форм убийства «из сострадания» и медицинских экспериментов, но потерпел неудачу. Доктор Зейсо-Инкварт, нынешний управляющий колониальными владениями Рейха, отвечающий за политику по отношению к окраинам. Наверное его больше чем других ненавидят на территории Рейха. Говорят, что он был инициатором большинства, если не всех, репрессивных мер по отношению к покоренным народам. Вместе с Розенбергом разрабатывал идеологическое обоснование таких всеобъемлющих и чудовищных акций, как попытки стерилизации всего русского населения после прекращения военных действий. От реализации этого проекта нет достоверных сведений, однако, он считается одним из нескольких особо ратовавших за уничтожение всей природы африканского континента, что создало бы условия для массового исчезновения негритянского населения. Вероятно, по темпераменту он ближе всех к первому фюреру, Адольфу Гитлеру. Представитель Министерства иностранных дел закончил сою сухую, неторопливую декламацию. Мистер Тагоми подумал: «Похоже, я схожу с ума. Мне нужно как-то отсюда уйти, у меня начинается приступ. Тело больше не может вмещать все это, оно начинает отторгать чуждое ему — я умираю». Он с трудом поднялся на ноги и начал протискиваться к выходу через стулья и людей. Он почти ничего не видел. Скорее в туалет. Он побежал по проходу между рядами. Несколько голов повернулись в его сторону. Его увидели. Какое унижение — обморок во время столь важно встречи. Дайте пройти! Он выбежал в дверь, которую перед ним открыл служащий посольства. И сейчас же улеглась паника. Окружающее перестало плыть перед его глазами, он снова стал различать предметы — твердый пол, стены. Приступ головокружения. Функциональное расстройство среднего уха, вне всякого сомнения. «Какое- то ограниченное, кратковременное расстройство», — подумал он. Нужно прийти в себя, восстановить с внешним миром связь, вспомнить, как он устроен. За что ухватиться? За религию? За… Служащий посольства подхватил его за локоть и спросил: — Сэр, вам помочь? — Спасибо, мне уже лучше. Лицо служащего было спокойным и внимательным, ни тени насмешки. «Возможно, что они все будут смеяться надо мной, — подумал мистер Тагоми, — где-то в глубине души». Это зло! Но это нечто настоящее, как бетон. «Я не могу поверить в это. Я не могу выдержать этого. Разве то, что я сделал, грешно?» Прислушиваясь к шуму движения на Зуттер-Стрит, он подумал о кулуарных разговорах, о представителе МИДа, выступавшем перед элитой Сан-Франциско. Вся наша религия неверна. Но что же мне делать? — спросил он себя. Он прошел к главному входу в посольство. Какой-то служащий открыл дверь и мистер Тагоми спустился по ступенькам к стоянке автомобилей. Шофер его машины стоял вместе с несколькими другими шоферами. Это неотъемлемая часть нашего мира, проникшая в наши тела, даже в камни, на которых мы стоим. Все вокруг пропитано злом. Почему? Мы как слепые кроты роемся в земле, осязая ее своим рылом. Мы ничего не знаем. Я постиг это теперь, когда не знаю, куда же мне идти. Остается только вопить от страха, бежать без оглядки. От кого ждать сострадания? «Смейтесь надо мной, — подумал он. — Нет, нужно возвращаться в контору». — «Ниппон Таймз Билдинг» — сказал он вслух шоферу. — Помедленнее. Из окна машины он смотрел на город, автомобили, магазины, высокие здания, многие из них очень современны. Люди. и все эти мужчины и женщины спешат куда-то по своим глубоко личным делам. Когда он добрался до своего кабинета, он поручил мистеру Рамсею связаться с другим торговым представительством, занимавшимся рудным ископаемыми, и попросить, чтобы их представитель на встрече в посольстве связался с мистером Тагоми, как только вернется. Звонок раздался незадолго до полудня. — Вы наверное заметил, — ответил глава представительства по импорту руды в Японию. — Вот только после инструктажа я не увидел вас и заинтересовался, что с вами произошло. — Я высоко ценю вашу деликатность, — невыразительно произнес мистер Тагоми. — Совсем нет. Я уверен, что все были настолько поглощены лекцией Министерства Иностранных Дел, что вряд ли были в состоянии отвлечься на что-либо другое. Что же касается того, что произошло после вашего ухода — вы присутствовали при изложении кратких характеристик претендентов на власть? Сначала говорилось об этом. — Я дослушал до того момента, когда пошла речь о Зейсс-Инкварте. После этого докладчик пространно говорил об экономическом положении Рейха. Правительство Родных Островов придерживается точки зрения, согласно которой замыслы Германии низвести население Европы и Средней Азии до положения рабов — плюс истребление всех интеллектуалов, буржуазных элементов, патриотической молодежи и многого другого — обернется экономической катастрофой. До сих пор нацистов спасали только внушительные достижения германской науки и промышленности. Чудесное оружие, так сказать… — Да. Мистер Тагоми сел в кресло за свой стол, держа трубку в руке. — Так же как и их удивительные ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2 и реактивные истребители военного времени. — Все, что они делают, это всего лишь ловкость рук, — сказал эксперт по рудам. — Главным образом их экономика держится на использовании атомной энергии и на том, что внимание широких кругов общественности систематически отвлекается, ну хотя бы запуском ракет на Марс и Венеру. Так сказал докладчик. — Значение всех этих факторов сильно преувеличено нацистами, — заметил мистер Тагоми. — Прогноз докладчика был очень мрачен. Он сказал, что возникло ощущение, будто большинство высокопоставленных нацистов отказывается открыто смотреть в лицо фактическому застою в экономике. Поступая так, они еще больше развивают эту тенденцию к еще более рискованным и грандиозным авантюрам, и меньшей предсказуемости, к меньшей стабильности экономики в целом. Сначала цикл фанатичного энтузиазма, затем страх, затем решения партии и жесты отчаяния, все опять идет по кругу. Все это, как он указал, ведет к тому, что власть могут захватить в крайней степени безответственные и безрассудные претенденты. Мистер Тагоми кивнул невидимому собеседнику. — Значит, мы должны предполагать скорее худшее, чем благоприятное. В этой нынешней схватке и трезвые и ответственные потерпят поражение. — А кто же по его мнению является наихудшим? — спросил мистер Тагоми. — Гейдрих. Доктор Зейсс-Инкварт. Герман Геринг. Однако об этом он высказался недостаточно подробно. — Что еще? — Он сказал, что мы должны крепить веру в императора и правительство в этот час более, чем всегда… Что мы должны с доверием взирать на своих руководителей. — Была минута скорбного молчания? — Да. Мистер Тагоми поблагодарил собеседника и положил трубку. Он пил чай, когда зажужжал интерком. — Сэр, вы хотели отправить соболезнование германскому консулу, — раздался голос мисс Эфрикян. — Вы изволите продиктовать мне его сейчас? Тут мистер Тагоми осознал, что совсем забыл об этом и попросил секретаршу в кабинет. Она сейчас же вошла, обнадеживающе улыбаясь. — Вам теперь лучше, сэр? — Да. Инъекция витаминов помогла. Она на несколько секунд задумалась. — Напомните мне, как фамилия германского консула? — Фрейер Гуго Рейсс. — Майн герр, — начал мистер Тагоми. — До нас дошла ужасная весть о том, что ваш вождь, герр Мартин Борман, пал в борьбе со смертью. Слезы душат меня, когда я пишу эти строки. Когда я вспоминаю о героических деяниях, совершенных герром Борманом по обеспечению спасения народов Германии от врагов, как внутренних, так и внешних, а также о потрясающих душу твердых мерах, направленных против малодушных и предателей, желавших лишить человечество перспективы покорения космоса, куда устремились светловолосые, голубоглазые представители нордических рас в своей неуемной… Он остановился, продолжать можно было до бесконечности, и он понял, что уже не сможет закончить предложение. Мисс Эфрикян выключила диктофон, вся преисполнившись ожидания. — Сейчас великие времена, — сказал он ей. — Мне записать это, сэр? Это войдет в послание? В нерешительности она снова включила аппарат. — Это я вам сказал, — произнес мистер Тагоми. Она улыбнулась. — Прокрути-ка то, что я сказал. Завертелись бобины, затем он услышал свой голос, тонкий, металлический, исходящий из громкоговорителя диаметром в два дюйма. — …совершенных… по спасению… Как будто какое-то насекомое скреблось и билось внутри аппарата, подумал он. — А вот и заключительная фраза, — сказал он, когда лента остановилась. — Решимости бороться и принести себя в жертву, а тем самым обеспечить такое место в истории, з которого никакая форма жизни не сможет их изгнать, что бы не случилось с миром. Он замолчал. — Все мы насекомые, — затем сказал он мисс Эфрикян. — Слепо рвемся к чему-то ужасному и божественному. Вы согласны? Он поклонился. Мисс Эфрикян, не отрываясь от диктофона, слегка поклонилась в ответ. — Отправьте это. Подпишите и тому подобное. Подработайте предложения по своему усмотрению, так, чтобы они приобрели хоть какой-нибудь смысл. Когда она выходила из кабинета, он добавил: — Или так, чтобы они ничего не значили вообще. Любой вариант, какой вы сами сочтете предпочтительным. Открывая дверь кабинета, она с любопытством взглянула на него. Когда она ушла, он принялся за обычные повседневные дела. Но почти тут же мистер Рамсей предупредил его по интеркому: — Сэр, звонит мистер Бейнес. «Хорошо, — подумал мистер Тагоми. — Теперь мы сможем начать важный разговор». — Соедините меня с ним, — сказал он, поднимая трубку. — Мистер Тагоми, — послышался голос мистера Бейнеса. — Добрый день. Из-за смерти канцлера Бормана я был вынужден неожиданно покинуть свой кабинет утром. Тем не менее… — Мистер Ятаба еще не связался с вами? — Пока еще нет, — ответил мистер Тагоми. — Вы предупредили свой персонал, чтобы они его не упустили? — спросил мистер Бейнес. Он казался взволнованным. — Да, — сказал мистер Тагоми. — Мои люди сейчас же проводят его прямо ко мне, как только он прибудет. Он тут же сделал пометку на календаре, сказать об этом мистеру Рамсею. До сих пор у него не дошли до этого руки. Похоже, переговоры не начнутся, пока не прибудет пожилой джентльмен. Это повергло его в уныние. — Сэр, мне не терпится начать. Вы представите свои приспособления для прессования пластмасс? Хотя у нас такая неразбериха… — Ситуация изменилась, — сказал мистер Бейнес. — Мы подождем мистера Ятабе. вы уверены в том, что он еще не прибыл? Я хочу, чтобы вы обещали мне, что известите о его прибытии немедленно, после того, как он созвонится с вами. Пожалуйста, постарайтесь, мистер Тагоми. Голос мистера Бейнеса звучал напряженно и отрывисто. — Я даю вам слово. Теперь и он ощутил беспокойство. Смерь Бормана — вот что обусловило изменение обстановки. — А тем временем, — быстро проговорил он, — я бы с удовольствием отобедал в вашем обществе, ну хотя бы сегодня. Мне еще не удалось перекусить. Импровизируя, он решил вернуться к делам. — Хотя мы и подождем конкретных переговоров, возможно, мы могли бы поговорить об общих условиях, в частности о… — Нет, — сказал мистер Бейнес. Нет? — Мистер Тагоми недоумевал и еще сильнее сжал свою трубку. — Я не совсем здоров сегодня, сэр, — сказал он. — Со мной случилось одно прискорбное происшествие. Я так надеялся поделиться с вами своими заботами. — Извините, — сказал мистер Бейнес, — я позвоню вам позже. Раздался сигнал отбоя. Мистер Тагоми быстро положил трубку. «Я обидел его, — подумал мистер Тагоми. — Он, должно быть, догадался, что я забыл предупредить персонал об этом пожилом джентльмене. Но ведь это такая мелочь». Он нахал кнопку и сказал: — Мистер Рамсей, пожалуйста, зайдите ко мне. «Я могу немедленно это поправить. Тут дело в чем-то более крупном, — решил он. — Его потрясла смерть Бормана. Пустяк — и тем не менее проявление моего небрежного, даже, можно сказать, наплевательского отношения», — мистер Тагоми почувствовал себя виноватым. — «Сегодня плохой день. Мне следовало бы проконсультироваться у оракула, выяснить, какой сейчас момент. Я слишком далеко отошел от Тао, по-видимому. Под действием какой из шестидесяти четырех гексаграмм, — поинтересовался он, — нахожусь я сейчас?» — Он открыл ящик стола, вытащил оттуда оба тома «Книги перемен» и положил их на стола, вытащил оттуда оба тома «Книги перемен» и положил их на стол. — «С какого же вопроса начать? Во мне столько вопросов, что не знаю, как же правильно построить их». Когда мистер Рамсей вошел в кабинет, он уже получил гексаграмму. — Смотрите, мистер Рамсей. Он показал ему на открытую книгу. Гексаграмма была сорок семь. Подавленность, изнеможение. — В общем-то предзнаменование плохое, — сказал мистер Рамсей. — Какой был ваш вопрос, сэр? Если только я не обижаю вас, спрашивая об этом. — Я справился относительно текущего момента, — ответил мистер Тагоми. — Момента для всех нас. Переходящих строк нет. Статическая гексаграмма. Он захлопнул книгу.

* * *

В три часа дня Фрэнк Фринк все еще дожидался со своим деловым партнером решения Уиндема-Матсона о деньгах и поэтому решил посоветоваться с Оракулом. «Как все это обернется?» — спросил он и стал кидать монеты. Выпала гексаграмма сорок семь с одной скользящей строкой. Девятой на пятнадцатом месте. «У него отрезали нос и ноги. Он раздавлен человеком с красной повязкой на колене. Радость приходит легко. Она побуждает делать подношения и возлияния». Довольно долго — не меньше получаса он изучал эти строчки и связанные с ними комментарии, пытаясь определить, что же это могло значить. Гексаграмма и особенно скользящая строка очень беспокоили его. Наконец он с неохотой пришел к выводу, что особых денег ждать не приходится. — Ты слишком полагаешься на эту штуковину, — заметил Мак-Карти. В четыре часа появился рассыльный от Уиндема-Матсона и вручил Фринку и Мак-Карти конверт. Когда они вскрыли его, то внутри обнаружили подписанный чек на две тысячи долларов. — Вот ты и оказался не прав, — сказал Мак-Карти. «Оракул, должно быть, — подумал Фринк, — ссылается на какие-то дальнейшие последствия. В этом все дело. Позже, когда это случится, можно будет оглянуться назад, точно сказать, что имел в виду Оракул. А сейчас…» — Мы можем открыть мастерскую, — сказал Мак-Карти. — Сегодня? «Прямо сейчас…» Он почувствовал, что теряет терпение. — А почему бы и нет? Мы уже подготовили все необходимые письма с заказами. Все, что мы должны сделать, это отправить их по почте. И чем скорее, тем лучше. А оборудование, которое можно достать здесь, в Сан-Франциско, мы выберем сами. Надев пиджак, Эд двинулся к двери комнаты Фринка. Они уговорили домовладельца сдать им подвал под домом. Сейчас он использовался под склад. Вынеся картонные коробки, они смогут соорудить верстаки, подвести к ним электричество, установить светильники, начать монтаж электродвигателей и приводных ремней. У них уже были нарисованы эскизы, заполнены спецификации, перечни деталей, так что фактически они уже начали. «Наше предприятие уже заработало», — понял Фрэнк Фринк. Затем они договорились о его названии. «Ювелирные изделия фирмы ЭдФрэнк». — Самое большое, что я смогу сегодня сделать, — сказал Фрэнк, — это купить доски для верстаков и, возможно, электрооборудование. Ну, конечно же, не сырье для изделий. Затем они отправились на склад леса на южной окраине Сан-Франциско и через час уже запаслись нужными пиломатериалами. — Что тебя тревожит? — спросил Мак-Карти, когда они вошли в магазин оборудования, продававший товары оптом. — Деньги. У меня падает настроение. Когда мы оплатим все? — Старый Уиндем-Матсон тоже не лыком шит, — сказал Мак-Карти. «Мне это известно, — подумал Фринк. — Именно поэтому я и места себе не нахожу. Мы влезли в его владения. Мы уподобились ему. И что же? Приятна ли нам эта мысль?» — Не оглядывайся назад, — сказал Мак-Карти. — Смотри вперед. Думай о будущем деле. «Я и смотрю вперед, — подумал Фринк. — Об этом говорит и гексаграмма. Какие же подношения и возлияния я могу сделать? И кому? С кем?»

Глава 7

Красивая молодая японская чета, посетившая магазин Роберта Чилдана и носившая фамилию Казуора, связалась с ним по телефону к концу недели и пригласила его на обед. Он очень ждал этого звонка, и поэтому приглашение посетить их квартиру вызвало у него восторг. Он закрыл «Американские Художественные Промыслы» чуть раньше обычного и нанял педикэб, чтобы поехать в привилегированный район, где жили Казуора. Он хорошо знал этот район, белые там не жили. Глядя из педикэба, катившего по извилистым улицам с разбитыми там и сям газонами и декоративными ивами, на современные многоквартирные дома, Чилдан восхищался изяществом архитектуры. Чугунные литые решетки балконов, высокие и в то же время современные колонны, мягкие пастельные тона, использование всевозможных орнаментов — все это представляло из себя произведение искусства. Он помнил те послевоенные годы, когда здесь не было ничего, кроме руин. Игравшие на улицах японские дети наблюдали за ним безо всякого интереса и сразу же возвращались к своему футболу или бейсболу. Но реакция взрослых была иная. Хорошо одетые молодые японцы, выходя из своих автомобилей и входят в парадные жилых домов, не без удивления следили за ним. Он живет здесь? Им было просто интересно. Это были молодые японцы бизнесмены, приехавшие домой из своих контор, даже Главы торговых представительств жили здесь. Он заметил на стоянке «кадиллаки». По мере того, как педикэб все ближе продвигался к месту назначения, он нервничал все больше и больше. поднимаясь по лестнице к квартире Казуора, он подумал: «Вот он я. Приглашен, и не просто по делу, а гостем к обеду». Он, конечно, особенно мучился с костюмом, но теперь, по крайней мере, он мог быть уверен, что его внешность соответствует обстоятельствам. «Да, соответствует, — подумал он. — Как я выгляжу? Никого это не введет в заблуждение. Я не принадлежу к ним, я здесь чужеродное тело, на этой самой земле, которую белые расчистили и где построили один из самых прекрасных городов. А теперь я посторонний в своей собственной стране». По устланному ковром коридору он подошел к нужной двери и нажал кнопку звонка. Дверь открылась. Перед ним стояла молодая миссис Казуора в шелковом кимоно и оби — ярком шелковом широком поясе. Ее длинные черные волосы были заколоты в сверкающий клубок ниже затылка. Она приветливо улыбнулась. Позади нее, в гостиной, стоял муж, держа в руке бокал и кивая головой. — Мистер Чилдан, заходите. Чилдан поклонился и вошел. Квартира была обставлена со вкусом, в высшей степени утонченном вкусом и одновременно несла на себе отпечаток аскетизма. Совсем немного предметов обстановки: торшер, стол, книжный шкаф, литография на стене. Невероятное, непревзойденное, присущее только японцам чувство «ваби», такого не могло быть в европейских жилищах. Способности найти в самых обыденных предметах красоту не меньшую, чем в изысканных и замысловатых вещицах. И все благодаря определенному их расположению в пространстве. — Выпьете? — спросил мистер Казуора. — Виски с содовой? — Мистер Казуора… — начал Чилдан. — Просто Пол, — сказал молодой японец. Затем, указывая на жену, он сказал: — Бетти. А вы… — Роберт, — пробормотал Чилдан. Усевшись на мягком ковре со стаканами в руках, они слушали запись «кото», японской тринадцатиструнной арфы. Пластинка была совсем недавно выпущена фирмой «Хиз мистерс войс» по японской и была очень популярной. Чилдан обратил внимание на то, что вся музыкальная установка была куда-то спрятана, даже динамики. Он не мог определить, откуда льются звуки. — Не зная ваших вкусов, мы не стали искушать судьбу. Бетти улыбнулась. — На кухне в электропечи жарятся бифштексы. Гарниром будет печеный картофель в кисло-сладком соусе с луком. По принципу: никогда не прогадаешь, подавая гостю бифштекс в первую же встречу. — Весьма польщен, — сказал Чилдан. — Я обожаю бифштексы. Это и правда было так. Ему редко приходилось пробовать бифштексы. Громадные скотоводческие фермы Среднего Запада давно уже не присылали мяса не западное побережье большими партиями, и он не мог вспомнить, когда в последний раз ел хороший бифштекс. Теперь пришла его очередь одарить хозяев. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую вещицу, завернутую в китайскую шелковую бумагу. Он осторожно положил ее на столик. Хозяева сразу же заметили это, и тогда он сказал: — Подарок. Безделушка. Чтобы хоть как-то отблагодарить за покой и радость, которые я вкусил в вашем доме. Он развернул бумагу и показал им подарок: кусочек слоновой кости, точеный китобоями Новой Англии более столетия назад, крохотное, украшенное орнаментом произведение искусства, называвшееся резьбой по слоновой кости. Хозяева знали толк в резьбе, которой моряки занимались в свободное время. Ни один предмет не был столь законченным выражением культуры старых США. Наступила торжественная тишина. — Спасибо, — сказал Пол. Роберт Чилдан поклонился. В душе его на мгновение разлился покой. Это подношение есть — по определению «Книги перемен» — своего рада возлияние. Какая- то часть тревоги и подавленности, терзавших его перед этим, стала покидать его душу. От Рэя Келвина он получил возмещение за кольт сорок четвертого калибра и вдобавок письменное заверение в том, что подобное не повторится. Однако, это не уменьшило груза, лежавшего на сердце. Только сейчас, в этом, не относящемся к бизнесу положении, у него подтаяло ощущение, что все в мире летит к черту. «Ваби», окружавшее его, излучение гармонии — вот это что. Соразмерность, равновесие. Они так близки к Тао, эти двое молодых японцев. «Вот почему на меня так подействовало их появление: я еще тогда почувствовал присутствие в них Тао, собственными глазами увидел его отблеск». Ему вдруг стало очень интересно, на что это похоже — по-настоящему постичь Тао? Тао — это то, что сначала свет, а потом тьма. Оно есть причина взаимодействия двух основных сил и таким образом обуславливает обновление. Благодаря этому сдерживается распад мира. Вселенная никогда не исчезает потому что, как только покажется, что мир окутывается мраком, что он и вправду берет верх над миром, тут же в самых глубинах тьмы зарождаются ростки света. Таков путь развития. Когда зерно падает, оно падает на землю, в почву. И там, глубоко внизу, невидимое взору, оно прорастает и дает начало новой жизни. — Настоящий шедевр, — сказала Бетти. Она присела на колени и предложила ему тарелку с маленькими ломтиками сыра. Он с благодарностью взял два. — Сегодняшний день весь заполнен известиями из-за рубежа. Пол прихлебнул из бокала. — Когда я ехал вечером с работы домой, передавали прямую трансляцию грандиозной церемонии национальных похорон в Мюнхене. Там было пятидесятитысячное шествие с флагами и тому подобное. Все время пели «Был у меня товарищ». Сейчас тело усопшего доступно для всех преданных членов партии. — У доктора Геббельса такие прелестные дети, — продолжал Чилдан. — И все очень способные. — Да, это верно, — согласились японцы. — Он, в отличные от других крупных высокопоставленных лиц Германии, примерный семьянин, — сказал Пол. — Их нравы весьма сомнительны. — Я бы не очень доверял слухам, — возразил Чилдан. — Вы вероятно имеете в виду Рема? Это древняя, давно позабытая история. — Я скорее имел в виду Германа Геринга, — сказал Пол. Он медленно потягивал виски разглагольствовал. — Говорят, он подобно Рему, устраивает оргии, отличающиеся фантастическим разнообразием. От одного упоминания о них мороз пробирает по коже. — Это все ложь, — отозвался Чилдан. — Да ну его. Этот субъект не заслуживает того, чтобы о нем говорили, — тактично вмешалась Бетти, глядя на обоих мужчин. Они допили стаканы, и она вышла наполнить их вновь. — Политические дискуссии всем горячат головы, — заметил Пол. — А самое главное — ее не терять. — Да, — согласился Чилдан. — Спокойствие и прядок. Только при таких условиях все вернется на свои места. — Период после смерти вождя — период критический в тоталитарном обществе, — сказал Пол. — Отсутствие традиций и влияние среднего класса на общественную жизнь в сочетании с… Он запнулся. — А не лучше ли бросить разговоры о политике? Он улыбнулся как простой студент. Роберт Чилдан почувствовал, как краска заливает лицо, и склонился над новым стаканом, чтобы укрыться от глаз своих хозяев. Такой ужасный разговор он затеял. Во все горло по-идиотски спорить о политике. Бестактность его не имела границ. И только врожденный такт хозяина дома позволил спасти вечер. «Мне еще нужно многому научиться, — подумал Чилдан. — Они такие воспитанные и вежливые, а я кто? Белый варвар. Ведь правда? Некоторое время он смаковал виски, стараясь придать лицу выражение удовлетворенности». «Нужно всегда следовать их примеру, — сказал он себе, — всегда соглашаться». Тут он с ужасом подумал, что его уму приходится продираться теперь сквозь рогатки, поставленные алкоголем. Да еще усталостью и волнением. «Нужно держаться, иначе меня больше никогда не пригласят, может и теперь уже поздно». Его охватило отчаяние. Бетти, вернувшись из кухни, снова уселась на ковер. «Какая привлекательная, — снова подумалось Чилдану. — Такое нежное тело. У них прекрасные фигуры: никакого жира, никаких выпуклостей. Им не нужны ни грации, ни пояса». Свои чувства нужно скрывать любой ценой и тем не менее, порой он не мог сдержаться и то и дело украдкой поглядывал на нее. Прелестный темный цвет кожи, волос, глаз. «В сравнении с ними, мы выпечены только наполовину. Нас вышвырнули из печи прежде, чем мы допеклись. Точно, как в древней легенде аборигенов о белых пришельцах. Как это близко к истине». Нужно думать о чем-нибудь другом, найти какую-нибудь расхожую тему, все, что угодно. Висела неловкая пауза, делавшая его напряжение жгучим, невыносимым. О чем же, черт побери, говорить? О чем-нибудь безопасном. Он скользнул взглядом по невысокому черному шкафу. — У вас я смотрю там «Саранча садится тучей»? — сказал он. — Он многих слышал о нем, но большая занятость не позволила мне его прочесть. Он поднялся и направился к шкафу, где стояла книга, тщательно выверяя каждое движение с выражением на лицах. Они, казалось, допускали такой поворот общения, и поэтому он продолжил: — Детектив? Вы уж простите мне мое крайнее невежество. Теперь он листал книгу. — Вовсе даже не детектив, — отозвался Пол. — Просто весьма интересная форма утопии, возможная только в жанре фантастики. — О, нет, — не согласилась Бетти. — Фантастика здесь не причем. Там, в фантастике, речь идет о будущем, где наука ушла далеко вперед по сравнению с нашим временем. А эта книга не укладывается в подробные рамки. Тут дело происходит не в будущем. — Но, — возразил Пол, — в ней идет речь об альтернативном настоящем. Есть множество широко известных фантастических романов подобного рода. Повернувшись к Роберту, он пояснил: — Простите мне мою дотошность, но жена моя знает, что я долгие годы был страшным любителем научной фантастики. Она поглотила меня еще в раннем детстве, когда мне было еще лет двенадцать. Это было в самом начале войны. — Понимаю, — вежливо сказал Чилдан. — Хотите взять «Саранчу»? Пол улыбнулся. — Мы скоро ее дочитаем, самое большее через день или два. Так как моя контора в центре города, недалеко от вашего знаменитого магазина, я мог бы с радостью занести ее вам в обеденный перерыв. Некоторое время он молчал, а затем продолжил, как показалось Чилдану, повинуясь какому-то знаку Бетти. — Вы и я, Роберт, могли бы тогда вместе пообедать. — Благодарю вас, — сказал Роберт. Это было все, что ему удалось вымолвить. Обед в одном из центральных модных ресторанов для бизнесменов. Он и этот изысканный современный высокопоставленный японец! Об этом он и мечтать не смел. Все поплыло у него перед глазами. Однако он продолжал просматривать книгу и только кивнул. — Да, — отозвался он наконец, — эта книга, вероятно, очень интересная. Мне бы очень хотелось прочесть ее. Я всегда стараюсь быть в курсе того, о чем так много спорят. Но тут же новые сомнения стали одолевать его. Стоило ли ему именно так высказываться, признаваться, что его интерес к книге обусловлен модой на нее? Может это дурной тон? Он не знал, так ли это, но тем не менее, почувствовал, что так. — Нельзя судить о книге только на том основании, что она бестселлер, — сказал он. — Это всем известно. Многие из бестселлеров — ужасный хлам. Но, однако, эта книга… Он в нерешительности замолчал. — Вы правы, — сказала Бетти, — у большинства на самом деле скверный вкус. — То же самое относится и к музыке, — поддержал Пол. — Сейчас мало кто интересуется, например, подлинным американским народным джазом. Вот вам, скажем, Роберт, нравятся Ванк Джонсон или Кид Ори и им подобные? У меня целая дискотека такой музыки: оригиналы пластинок фирмы «Дженет». — К сожалению, я немного знаю о негритянской музыке. По их виду он понял, что это признание не доставило им большого удовольствия. — Я предпочитаю классику, Баха и Бетховена. Конечно же, это произвело желанное впечатление. Но все же он ощущал некоторую натянутость. Неужели они предполагали, что он будет отрицать музыку великих европейских мастеров, не подвластную времени классику, ради нью-орлеанского джаза, родившегося в притонах и кабачках негритянских кварталов? — Пожалуй, если я представлю вам что-нибудь из избранного этих нью-орлеанских королей ритма… — начал Пол. Он собрался выйти из комнаты, но Бетти бросила на него предупреждающий взгляд, и он нерешительно пожал плечами. — Обед уже почти готов, — сказала она. Пол вернулся на свое место и сел, пробормотав, как показалось Роберту, несколько раздраженно: — Джаз из Нью-Орлеана — это есть самая подлинная народная музыка. Ее корни на этом континенте. Все остальное пришло из Европы, например, эти старомодные струнные баллады на английский манер. — Мы непрерывно спорим друг с другом. Бетти улыбнулась Роберту. — Я не разделяю его любви к старому джазу. Все еще держа в руках экземпляр «Саранчи», Чилдан спросил: — Какого рода альтернативное настоящее описывается в этом романе? Бетти ответила не сразу. — То, в котором Германия и Япония проиграли войну. Повисла пауза. Наконец Бетти грациозно поднялась и сказала: — Пора обедать. Пожалуйста к столу, двое изголодавшихся джентльменов, утомленных делами и заботами. На обеденном столе уже лежала большая белая скатерть, столовое серебро, фарфор, высокие грубые салфетки, в которых Роберт узнал старинные американские подгузники. Приборы были также из безукоризненного американского серебра высшей пробы. Чашки и блюдца темно голубого и желтого цветов были производства фирмы «Ройял Альберт». Это была очень редкая посуда, и Роберт не мог не залюбоваться ею, испытывая при этом профессиональное восхищение. Тарелки же не были американскими. На вид это были японские тарелки, но он не стал бы этого утверждать. Это было вне поля его деятельности. — Это фарфор Имари, — сказал Пол. Он угадал мысли Роберта. — Из Ариты. Он считается одним из лучших. Япония. Они сели за стол. — Кофе? — спросила Бетти у Роберта. — Да, — ответил он. — Спасибо. — После обеда, разумеется, — сказала она. Она направилась к тележке с кушаниями. Пища показалась Чилдану восхитительной. Бетти великолепно готовила. Особенно ему понравился салат. Авокадо, сердцевина артишоков, цветная капуста… Слава богу, что его не потчуют японской пищей, смесью зелени и кусочков мяса: ею он был сыт по горло со времен окончания войны. И морскими продуктами. Слава богу, его положение позволяет обходиться без креветок и всяких других моллюсков. — Хотелось бы узнать, — сказал Роберт. — Каким по мнению автора, был бы мир, если бы Германия и Япония проиграли бы войну. Некоторое время не отвечали ни Пол, ни Бетти. — Разница была бы очень существенной, — отозвался Пол. — Лучше об этом прочесть самому. Если вы сейчас все узнаете, впечатление от книги будет испорчено. — У меня по данному вопросу есть одно очень твердое убеждение, — сказал Роберт. — Я не раз обдумывал этот вариант и пришел к выводу, что в мире было бы все намного хуже. Он слышал свой твердый, резкий теперь голос. — Намного хуже. Эти слова, казалось, удивили их, а может быть, тон, которым они были произнесены. — Повсюду господствовал бы коммунизм, — продолжал Роберт. Пол кивнул. — Автор, мистер Готорн Абендсен, со всех сторон рассмотрел этот вопрос — беспрепятственное распространение Советской России. Но также как и в Первой Мировой войне, даже будучи на стороне победителей, отсталая, в основном крестьянская Россия, естественно, получает кукиш. Становится посмешищем в крупных размерах — вспомните ее войну с Японией, когда… — Теперь же пришлось пострадать нам, оплачивая цену нынешней ситуации, — сказал Роберт. — Но мы сделали это по доброй воле, чтобы остановить нашествие славянского мира. Бетти тихо сказала: — Лично я не верю ни в какие исторические бредни о нашествии со стороны любых народов. Славян ли, китайцев или японцев. Она безмятежно посмотрела на Роберта. Было видно, что ее не занесло, что она абсолютно владеет собой, и что она просто намеревалась выразить свои чувства. На щеках ее появился яркий румянец. Какое- то время они молча ели. «Снова я осрамился, — признался себе Чилдан. — Невозможно избежать этой темы, потому что она повсюду: в книге, которая случайно попадает в руки, в этих подгузниках — добыче завоевателей. Мародерство, учиненное по отношению к моему народу. Взгляни в лицо фактам. Пытаешься убедить себя в том, что эти японцы и ты похожи? Но погляди, даже когда ты прославляешь их победу, опускаешься до того, что радуешься поражению своего народа — все равно мы стоим на разной почве. То, что определенные слова значат для меня, имеет совершенно противоположное значение для них. У них другие мозги и другие души. Смотри, они пьют из английских фарфоровых чашек, пользуются американскими столовыми приборами, слушают негритянскую музыку. Это все на поверхности. Преимущества богатства и власти делают все это доступным для них, но это все как пить дать суррогат, наносное. Даже эта „Книга перемен“, которой они почти что придушили нас — она китайская, позаимствованная у другого, ранее покоренного народа. Кого они думают одурачить? Самих себя? Воруют обычаи и справа и слева: одежду, еду, разговоры, походку. Ну хотя бы только взгляни, как и с каким смаком они пожирают печеный картофель со сметаной и сыром, это старинное американское блюдо, также ставшее их трофеем. Никого они не одурачат, вот что я вам скажу, а меня — меньше всего. Только белые расы наделены даром творчества, — размышлял он. — И тем не менее, я — чистокровный представитель этих рас — должен разбивать об пол лоб перед этими двумя. Только подумай, что было бы, если бы мы победили! Да мы бы стерли их с лица земли. Сегодня не было бы Японии, а США были бы единственной могучей процветающей державой на всем необъятном мире. Я должен обязательно прочесть эту книгу… „Саранчу“, — подумал он. — Это мой патриотический долг». — Роберт, вы совсем не едите, — мягко заметила Бетти. — Разве еда плохо приготовлена? Он сразу же зацепил полную вилку салата. — Нет, — сказал он. — Это воистину самая превосходная еда, которую мне только приходилось есть за последние годы. — Спасибо, — сказала она. Она была явно польщена его словами. — Я изо всех сил старалась приготовить настоящую… Например, я делала покупки только на крохотных американских базарчиках, удаленных от центральных улиц, где нам пытаются выдать итальянские или мексиканские продукты за американские. «Да, вы довели нашу пищу до совершенства, — подумал Роберт Чилдан. — Общее мнение справедливо: у нас безграничные способности к подражанию. Яблочный пирог, кока-кола, увлечение кинофильмами, Кленом Миллером… Вы могли бы склеить искусственную Америку из жести и рисовой бумаги, бумажную мамулю на кухню, бумажного Па, читающего газету, бумажного бэби у его ног. Все, что угодно». Пол молча наблюдал за Чилданом. Роберт, внезапно заметив это внимание, оборвал ход мыслей и сосредоточился на еде. «Он что, и мысли умеет читать, видеть то, что я думаю на самом деле? Пожалуй, внешне я ничем себя не выдал. Лицо соответствует ситуации. Нет, все в порядке». — Роберт, — сказал Пол, — поскольку вы здесь родились и выросли, употребляете местные, трудно переводимые выражения, хорошо знакомы с культурой и обычаями своего народа, вы, возможно, окажите мне помощь в понимании одного явления, с которым я недавно столкнулся. Разъясните мне смысл некоторых фильмов двадцатых годов, которые мне довелось увидеть. Роберт слегка поклонился. — В этих фильмах главную роль играет ныне уже давно забытый актер, некто Чаплин. Это неловкий, жалкий человек, на которым издеваются все окружающие, и тем не менее его страдания, его нескончаемые несчастья вызывают у белой части публики какой-то совершенно неконтролируемый смех. Я несколько раз пытался докопаться, что же может быть смешного в зрелище страданий хорошего, порядочного человека? В каких аспектах вашей культуры или религии таятся корни такого отношения? Может быть, только потому, что актер по национальности — еврей? — Если бы Германия и Япония проиграли бы войну, — немедленно отозвался Роберт, — то сегодня миром правили бы евреи. С помощью Москвы и Уолл-Стрита. Оба японца, и мужчина, и женщина, казалось, отпрянули. Они, казалось, поникли, стали холоднее, ушли в себя. Даже в комнате, казалось, стало прохладнее. Роберт Чилдан почувствовал одиночество. Он продолжал есть, но уже не вместе с ними. Что он натворил? Что именно они не правильно истолковали? Глупая неспособность их уловить оттенки чужого языка, западного образа мышления? Ускользнувшее от них значение сказанного и вызванная тем самым обида? «Какая трагедия, — подумал он, продолжая есть. И тем не менее, что с этим поделаешь?» Прежняя ясность, та, что существовала несколько минут назад — должна быть восстановлена во что бы то ни стало. Только теперь он понял, насколько глубоко различие между ним и ими. Никогда прежде не чувствовал он себя так напряженно, потому что нелепая мечта оказалась такой неосуществимой. «А ведь я только ожидал от этой встречи, — вспомнил он. — Когда я поднимался по лестнице, мне кружил голову юношеский романтический дурман. Но нельзя игнорировать реальность: мы должны стать взрослыми. А здесь все наполнено этим дурманом. Эти люди и людьми-то в полном смысле этого слова не являются. Носят одежду как обезьяны, которые кривляются в цирке. Они умны, их можно выдрессировать, но это и все. Зачем же я стараюсь угодить им, если это так? Только потому, что победители они, а не мы?» В этот вечер проявился неприятный пунктик моего характера. И я ничего с ним не могу поделать. У меня, оказывается, патологическая наклонность к… ну, скажем, к безошибочному выбору наименьшего из зол. Как у коровы, завидевшей корм: мчусь напропалую, не подумав о результате. Чем я занимался всегда? Следил за внешними своими проявлениями, потому что так безопаснее, ведь после всего — они победители, они командуют. И дальше я буду поступать точно также, судя по всему. Потому что, зачем мне эти неприятности? Они смотрит американские фильмы и хотят, чтобы я их комментировал для них. Они надеются, что я, белый, могу дать им ответ, я попробую! Но не сейчас, хотя, если бы я видел эти фильмы, то несомненно смог бы. — Когда-нибудь мне удастся посмотреть какой-нибудь из этих фильмов, с этим Чаплиным, — обратился он к Полу, — и тогда я смогу довести до вас значение происходящего как на экране, так и в зале. Пол слегка поклонился. — Сейчас же работы так много, — продолжал Роберт. — Позже, наверное… Я уверен, что вам не придется долго ждать. «И все же и он, и Бетти выглядят разочарованно, — подумал он. — Они заслуживают этого. Смотреть американские фильмы и просить его пояснений — стыдно». Он с еще большим наслаждением весь ушел в поглощение пищи. Ничто больше не портило вечер. Когда он покидал квартиру Казуора, в десять часов, он все еще чувствовал ту уверенность, обретенную во время еды. Он спускался по лестнице, не думая о том, что его могут встретить еще какие-нибудь японцы — жильцы этого дома, сновавшие туда-сюда, в основном в коммунальные душевые дома. Он вышел на темный тротуар и остановил проходивший мимо педикэб. «Мне всегда хотелось, — размышлял он по дороге домой, — встретиться с некоторыми своими покупателями в неофициальной обстановке. И ведь не так уж и плохо. Этот опыт, возможно, будет мне хорошим подспорьем в бизнесе». Встреча с людьми, которых боишься, имеет большое терапевтическое значение. Раскусить их. Тогда исчезнет страх. Размышляя таким образом, он не заметил, как оказался перед собственными дверьми. Расплатившись с возницей-китайцем, он поднялся по знакомой лестнице. Здесь, в его передней, сидел мужчина, совершенно ему незнакомый. Белый, в пальто, сидел на диванчике и читал газету. Как только Чилдан появился на пороге и удивленно застыл там, он отложил газету, неторопливо поднялся и сунул руку во внутренний карман пальто. Оттуда он вытащил бумажник и открыл его. — Кемпейтай. Это был один из «пинки», служащий Сакраменто и его государственной полиции, учрежденной японскими оккупационными властями. Чилдан похолодел. — Вы — Роберт Чилдан? — Да, сэр. Сердце его бешено колотилось. — Недавно, — сказал полицейский, — вас посетил один человек, белый, назвавшийся представителем одного из офицеров имперского флота. Он сверился с бумагами в папке, вытащенной им из лежавшего на диване портфеля. — Последующее расследование показало, что это совсем не так. Такого офицера не существует, как и такого корабля. Он внимательно посмотрел на Чилдана. — Да это так, — отозвался Чилдан. — Нам сообщили, — продолжал полицейский, — о попытке шантажа, имевшей место в районе Залива. Этот парено, очевидно, приложил там руку. Не можете ли вы обрисовать его. — Невысокий, довольно смуглый, — начал Чилдан. — Похож на еврея? — Да, - сказал Чилдан, — только теперь мне пришло в голову, а тогда я каким-то образом просмотрел это. — Вот фото. Человек из Кемпейтай протянул ему снимок. — Это он. Чилдан не чувствовал никаких сомнений. Его несколько ужаснула способность сыска, проявленная Кемпейтай. — Как же вы нашли его? Я ведь не сообщал об этом, а позвонил своему оптовому торговцу, Рею Келвину, и сказал ему о… Полицейский жестом приказал ему молчать. — У меня тут есть для вас одна бумага, которую вы должны подписать, и это все. Вам не нужно будет присутствовать на суде, ваше участие в этом деле заканчивается этой предписываемой законом формальности. Он протянул Чилдану лист бумаги и ручку. — Здесь говорится о том, что этот человек посетил вас и что он попытался обмануть вас, выдавая себя за другого и так далее. Все это вы можете прочесть здесь. Полицейский отвернул рукав и посмотрел на часы, пока Чилдан читал бумагу. — По существу здесь все верно? — По существу — да. У Роберта Чилдана не было времени уделять этой бумаге должного внимания, да к тому же он был несколько сбит с толку всем, что произошло в этот день. Но он знал, что этот человек выдавал себя за другого и что был тут какой-то шантаж, и, как сказал этот человек из Кемпейтай, парень этот — еврей. Чилдан взглянул на имя под фотографией. Фрэнк Фринк, урожденный Фрэнк Финк. Да, конечно, еврей, любому ясно — да еще с такой фамилией. Чилдан подписал бумагу. — Спасибо, — сказал полицейский. Он собрал свои вещи, нахлобучил шляпу, пожелал Чилдану спокойной ночи и вышел. Все дело заняло каких-нибудь несколько мгновений. «Они найдут его, — подумал Чилдан, — где бы он ни скрывался». Он испытывал большое облегчение. Замечательно, что они так быстро работают. «Мы живем в обществе законности и порядка, где евреям не дано власти плести свои коварные интриги вокруг невинных людей, мы от этого защищены. и как это я не распознал в нем сразу еврея? Простак я, что ли? Очевидно я на хитрость и не способен, а это делает человека беспомощным. Не будь закона, я был бы всецело в их власти, этот еврей мог бы убедить меня в чем угодно. Это какая-то форма гипноза. Они могут все общество подчинить себе. Завтра я пойду и куплю эту книгу. Интересно будет взглянуть, как автор представляет себе мир, где правят евреи и коммунисты, где Рейх лежит в развалинах, а Япония — просто провинция России. Россия там, кажется, простирается от Атлантического океана до Тихого. Интересно, описывает ли автор — как там его фамилия? — войну между Россией и США? Занятная книга. Странно, что никто не написал ее раньше». Он подумал, что такие книги позволяют лучше понять, насколько нам сопутствует удача, даже несмотря на все тяготы… нам было бы гораздо хуже. Эта книга дает нам огромный моральный урок. Да, здесь у власти японцы, а мы побежденная нация, но мы должны смотреть вперед, должны строить, а из этого произрастают такие великие свершения, как колонизация планет. «Последние известия!» — спохватился он. Удобно усевшись, он включил радио. «Может быть уже избрали нового рейхсканцлера? Мне лично этот Зейсс-Инкварт кажется больше динамичным. Он больше всего подходит для того, чтобы осуществлять смелые проекты. Я хотел бы быть там, — подумал он. — Возможно, когда-нибудь у меня будет достаточно денег, чтобы совершить путешествие в Европу и своими глазами увидеть все, что там свершается. Обидно пропустить такое, торчать здесь, на Западном побережье, где ничего не происходит. История проходит мимо».

Глава 8

В восемь часов утра Фрейер Гуго Рейсс, рейхсконсул в Сан-Франциско, вылез из своего «Мерседеса-220-Е» и взбежал по ступенькам консульства. За ним следовали два молодых служащих МИДа. Дверь была отперта кортежем Рейсса; и он вошел внутрь, поднятием руки приветствуя девушек-телефонисток, вице-консула герра Франка, а затем, в приемной кабинета, секретаря консула, герра Пфердхофа. — Фрейер, — сказал Пфердхоф, — здесь вот радиограмма, только что полученная из Берлина, с грифом номер один. Это означало, что послание было срочным. — Спасибо, — сказал Рейсс. Он снял пальто и передал его Пфердхофу. — Десять минут назад звонил Краус фон Меер. Он просил, что-бы вы ему перезвонили. — Спасибо, — сказал Рейсс. Он сел за небольшой столик у окна кабинета, снял салфетку со своего завтрака, обнаружил на тарелке булочку, яичницу с колбасой, налил себе черного кофе из серебряного кофейника, затем развернул утреннюю газету. Звонивший ему Краус фон Меер был шефом СД на территории ТША. Его штаб-квартира, конечно же, располагалась под какой-то фальшивой вывеской в здании аэровокзала. Взаимоотношения между Рейссом и Краусом фон Меером были довольно напряженными. Их сомнения преднамеренной политикой тузов из Берлина. У Рейсса была почетная должность в СС, чин майора, и это ставило его формально в подчиненное положение перед Краусом фон Меером. Эта должность была дарована ему несколько лет назад, и теперь он понял цель этого назначения. Но тут он ничего не мог поделать. И все же это до сих пор его раздражало. Газета, доставляемая Люфтганзой к семи утра, была «Франкфуртер Цайтунг». Рейсс внимательно просмотрел первую страницу. Бальдур фон Ширах под домашним арестом, возможно, в данный момент уже мертв. Очень нехорошо. Геринг на учебной базе Люфтганзы, окруженный опытными ветеранами войны, всецело преданными Борову. К нему не подступиться никаким топорникам СС и СД. А что там с доктором Геббельсом? Вероятнее всего, он в самом центре Берлина, как всегда, полагается на свой ум, свою способность проложить себе путь куда угодно с помощью уговоров. Если Гейдрих пошлет взвод солдат разделаться с ним, маленький доктор не только отговорит их, пожалуй, убедит их перейти на его сторону, сделает их служащими Министерства Пропаганды и Общественного Просвещения. Он представил себе доктора Геббельса в этот момент в квартире какой-нибудь потрясенной киноактрисы, свысока взирающего на марширующие по улицам подразделения вермахта. Ничто не может устрашить этого карлика. Геббельс будет улыбаться своей презрительной улыбкой, продолжая ласкать прелестную женскую грудь левой рукой, в то время как правой будет писать статью для… Стук секретаря прервал ход его мыслей. — Извините меня. Краус фон Меер снова на проводе. Рейсс встал, подошел к письменному столу и взял трубку. — Здесь Рейсс. — Что-нибудь слышно об этом типе из Абвера? — раздался голос шефа местной СД, вещавший с явным баварским акцентом. — Гм… — отозвался Рейсс. Он в недоумении пытался сообразить, к кому относятся слова Крауса фон Меера. — Насколько мне известно, в данный момент на Тихоокеанском побережье существуют три или четыре типа из Абвера. — Я имею в виду того, который прибыл сюда на ракете Люфтганзы на прошлой неделе. — А… — протянул Рейсс. Прижав трубку к уху плечом, он вынул из кармана портсигар. — Он сюда не заходил. — Что он делает? — Боже, откуда мне знать? Спросите у Канариса. — Мне хочется, чтобы вы позвонили в Министерство иностранных дел и попросили их, чтобы они связались с Рейхсканцлером и его канцелярией, сказав бы любому, кто попадется, чтобы он прижал адмиралтейство, требуя от Абвера либо отозвать своих людей отсюда, либо дать им вразумительные пояснения о причинах пребывания их здесь. — А вы сами не можете этого сделать? — В нашем ведомстве сплошная неразбериха. «Они совершенно потеряли из виду этого агента Абвера, — решил Рейсс. — Им, местной организации СД, было кем-то из персонала Гейдриха поручено следить за ним, а они его упустили, и теперь хотят, чтобы я таскал для них из огня каштаны». — Если он сюда заявится, — сказал консул, — я велю кому-нибудь задержать его. Вы можете на меня положиться. Конечно, шансов на то, что этот тип посетит консульство, было мало. И оба это знали. — Он, несомненно, скрывается под чужой фамилией, — упрямо продолжал Краус фон Меер. — Мы, естественно, не знаем ее. У него внешность аристократа. Около сорока лет. Капитан. Настоящая фамилия Рудольф Вегенер. Происходит из старой монархической семьи Восточной Пруссии. Вероятно, является сторонником фон Папена. Рейсс поудобнее расположился в кресле, продолжая в вполуха слушать монотонный голос фон Меера. — Единственным средством, по-моему, с помощью которого можно придержать этих монархистов с кортиками — так урезать бюджет флота, чтобы они были не в состоянии позволить себе… Наконец Рейссу удалось отвязаться от телефона. Когда он вернулся к завтраку, яичница уже совсем остыла. Кофе, однако, был еще горячим. Он выпил его и принялся за чтение газеты. «Этому нет конца, — подумал он. — Люди из СД продолжают свою вахту и днем, и ночью, им ничего не стоит позвонить и в три часа ночи». Секретарь Рейсса Пфердхоф просунул голову в дверь кабинета и, увидев, что телефон свободен, сказал: — Только что был очень тревожный звонок из Сакраменто. Они объявили о том, что на улицах Сан-Франциско свободно разгуливает какой-то еврей. Они оба, Рейсс и Пфердхоф, рассмеялись. — Хорошо, — сказал Рейсс. — Скажите им, чтобы они успокоились и прислали нам соответствующие документы. Что-нибудь еще? — Прочтите соболезнования. — Много? — Несколько. Я их оставлю на своем столике, если они вам понадобятся. Я уже разослал ответы. — Мне нужно приветствие для сегодняшней встречи, — сказал Рейсс. — В час дня. С теми бизнесменами. — Я вам напомню, — сказал Пфердхоф. Рейсс откинулся в кресле. — Хотите пари? — Только не по поводу медлительности партии. Если вы имеете в виду это… — Это будет вещатель. Немного помешкав, Пфердхоф сказал: — Гейдрих уже достиг своего потолка. Таких людей не допустят к непосредственному контролю над партией, потому что все их боятся. Даже от одной этой мысли у партийных бонз будет обморок. Коалиция будет создана за те двадцать пять минут, которые понадобятся первому же автомобилю СС, чтобы проехать по Принц Альбертштрассе. В нее войдут все эти воротилы вроде Круппа и Тиссена… Он умолк, так как к нему подошел с конвертом в руке один из шифровальщиков. Рейсс протянул руку, и секретарь передал ему конверт. Это была срочная радиошифровка из Берлина, теперь уже расшифрованная и отпечатанная. Как только он закончил ее читать, он скомкал радиограмму, положил ее в большую керамическую пепельницу и поджег зажигалкой. Пфердхоф застыл в ожидании. — Здесь говорится, что к нам прибывает инкогнито какой-то японский генерал, некто Тадеки. Пожалуйста, отправляйтесь в публичную библиотеку и возьмите один из официальных японских военных журналов, где есть его фотография. Постарайтесь, конечно, сделать это скрытно. Я думаю, что у нас есть какие-нибудь сведения о нем тут, в консульстве. Он подошел к запертому сейфу, но затем, видимо, передумал. — Добудьте любую информацию, какую только сумеете. Статистические данные. Они должны быть в библиотеке. Этот генерал Тадеки был начальником штаба несколько лет назад. Вы что-нибудь о нем помните? — Весьма смутно, — сказал Пфердхоф. — В молодости — дуэлянт. Сейчас ему должно было бы быть около восьмидесяти. Мне кажется, он был сторонником какой-то отвергнутой программы по выводу Японии в космос. — Здесь он потерпел неудачу, — вставил Рейсс. — Не удивлюсь, если он едет сюда лечиться, — сказал Пфердхоф. — Здесь всегда полно старых японских вояк, пользующихся услугами госпиталя университета, где процветает германская хирургия, совершенно недоступная в Японии. Естественно, что это делается втихую. По причинам патриотизма. Так что, если Берлину нужно, чтобы мы не спускали с него глаз, нам понадобится кто-нибудь в госпитале Калифорнийского Университета. Рейсс кивнул. А может быть старый генерал замешан в торговых спекуляциях, основная часть которых прокручивается в Сан-Франциско. Связи, оставшиеся у него тех теперь, когда он вышел в тираж. А вышел ли? Ведь в послании его называют «генерал», а не «генерал в отставке». — Как только достанете фотографию, — сказал Рейсс, — раздайте копии вашим людям в аэропорту и в гавани. Он, возможно уже прибыл. Вы же знаете, сколько проходит времени, пока до нас что-нибудь дойдет. Конечно же, если генерал уже здесь, Берлин будет недоволен консульством в ТША. консул должен был сам догадаться взять его — до того, как послан приказ из Берлина. — Я проштампую дату на шифровке из Берлина, — угадал Пфердхоф, — так что если даже возникнет какой-нибудь вопрос, мы сможем точно указать, когда мы ее приняли, вплоть до минут. — Спасибо, — ответил Рейсс. Начальники в Берлине были непревзойденными мастерами перекладывать ответственность, а ему уже надоело быть козлом отпущения, слишком часто это случалось. — Только для того, чтобы подстраховаться, — сказал он. — Думаю, что вам следовало бы ответить на это послание. Ну, скажем, так: «Ваши инструкции чрезвычайно запоздали. Это лицо уже объявилось на территории ТША. Возможность успешного перехвата на данной стадии маловероятна». Велите кому-нибудь подредактировать это послание и направьте в Берлин. Побольше там всякого тумана и благих намерений. Ну, не мне вас учить. Пфердхоф кивнул. — Я сейчас же отошлю это донесение и зарегистрирую точную дату и время отправления. Он закрыл за собой дверь. «Да, тут гляди в оба, — размышлял Рейсс, — а не то сразу же очутишься консулом в компании ниггеров на острове у берегов Южной Африки, а потом у тебя будет черная нянька в качестве любовницы, десять или одиннадцать крохотных негритят будут называть тебя папулей». Вновь усевшись за столик для завтрака, он закурил египетскую сигарету «Саймен-Ариномер семьдесят», тщательно закрыв металлическую банку. Похоже, что некоторое время его не будут беспокоить, и поэтому он вынул из портфеля книгу, которую сейчас читал, открыл ее на заложенном месте, устроился поудобнее и начал с того места, где вынужден был остановиться в прошлый раз. «И были ли в действительности эти прогулки по улицам с тихими автомобилями, воскресная утренняя тишина Тиргартена, там в далеком прошлом? Совершенно иная жизнь. Мороженое, вкус которого он никак не мог вспомнить. Теперь им приходится рвать крапиву и радоваться, найдя ее». — Боже, — закричал он. — Когда же это все прекратиться? Огромные английские танки все шли и шли. Рухнуло еще одно здание, возможно, жилой дом или фабрика, или школа — сейчас уже нельзя было разобрать; руины валились, распадаясь на отдельные камни. Ниже, среди обломков — еще одна горсть погребенных людей, которых ожидает молчаливая смерть. Смерть равно простерлась повсюду, над еще живыми, ранеными, мертвыми, лежавшими слоями и начинающимися разлагаться. Смердящий, конвульсирующий труп Берлина, все еще поднятые орудийные башни с выбитыми глазницами, исчезающие безо всякого протеста также, как и это безымянное здание, некогда гордо воздвигнутое людьми. Мальчик вдруг обнаружил, что руки его покрыты слоем чего-то серого: пепла, частью происхождения неорганического, частью сожженного и просеянного венца творения. «Теперь все перемешалось», — понял мальчик и стер с руки налет. Больше он об этом не думал, другие мысли овладели им, если только можно было мыслить среди всех этих криков и грохота снарядов. Голод. Уже шесть дней он ничего не ел, кроме крапивы, и даже ее больше не осталось. Ведь пустырь превратился в одну огромную воронку. На другом конце воронки показались другие неясные, изможденные фигуры, постояли, как и он, и так же молча исчезли. Старушка с платочком на седой голове, в руке пустая корзинка. Однорукий мужчина с таким же пустым взглядом, как и его корзина. Девушка. Растаяли среди обрубков поваленных деревьев, где прятался Эрик. А змея из танков все ползла и ползла. — Она когда-нибудь кончится? — спросил мальчик, ни к кому не обращаясь. — И если да, то что же наступит после? Будут ли они набивать свои животы, эти… — Фрейер, — послышался голос Пфердхофа. — Извините, что я оторвал вас. Только одно слово. Рейсс подскочил и закрыл книгу. — Да, пожалуйста. «Как этот человек умеет писать, — подумал он. — Абсолютно унес меня, совершенно. Падение Берлина перед англичанами так описано, как будто так оно и было на самом деле. Бррр…» — Он содрогнулся. «Поразительную силу имеет литература даже такая дешевая беллетристика, и не удивительно, что эта книга запрещена на территории Рейха. Я бы и сам запретил ее. Напрасно я ее раскрыл. Но теперь уже поздно жалеть, нужно докончить». — Несколько моряков с немецкого судна, — произнес секретарь, — просят встречи с вами… — Да, да, — отозвался Рейсс. Он вприпрыжку подбежал к двери и вышел в приемную. Там его ждали трое моряков в плотных серых свитерах, все с густыми светлыми волосами, волевыми подбородками. Они немножко нервничали. Рейсс поднял правую руку. — Хайль Гитлер. Он дружески улыбнулся. — Хайль Гитлер, — нестройно ответили моряки. Они начали показывать документы. Как только он зарегистрировал их в книге посещений, он сразу поспешил обратно в кабинет. Еще раз, в одиночестве он открыл свой экземпляр «Саранчи». Глаза его случайно наткнулись на эпизод с Гитлером. Теперь он уже не мог оторваться. Он читал эпизод прямо с середины, чувствуя, как пылает затылок. Как он понял, описывался суд над Гитлером. После войны, о боже, Гитлер в руках союзников. Так же как и Геббельс, Геринг и все остальные. В Мюнхене. Очевидно, Гитлер отвечал американскому обвинителю. Казалось, дрожащее тело дернулось, голова поднялась. С губ сорвалась непрестанно сочащаяся слюна, раздался полулай, полушепот: — Германия, я здесь… Те, кто смотрели и слушали, вздрогнули и теснее прижали наушники. Все эти напряженные в разной степени лица: русских, англичан, американцев, немцев. «Да, — подумал Карл. — Вот он снова стоит здесь. Они победили нас и даже больше, чем победили. Они раздели догола этого „сверхчеловека“, показав, кто он на самом деле. Только одно…» — Фрейер. Рейс увидел в кабинете секретаря. — Я занят, — сказал он сердито. Он захлопнул книгу. — Я пытаюсь прочесть эту книгу, ради бога! Но все было тщетно. Он знал это. — Еще одна шифровка из Берлина, — сказал Пфердхоф. — Я заглянул в нее краем глаза, когда начали расшифровывать. Она имеет отношение к политической ситуации. — Что же в ней говорится? — пробормотал Рейсс. Он потер лоб большим и указательным пальцами. — Доктор Геббельс неожиданно выступил по радио. С очень важной речью. Секретарь еле сдерживал волнение. — Предполагается, что мы получим текст его сообщения, и должны обязательно добиться, чтобы он появился здесь в печати… — Да, да, — сказал Рейсс. В то же мгновение, как только секретарь вышел, Рейсс снова открыл книгу. «Взгляну еще разок, несмотря на свое решение». Он перевернул следующую страницу. В тишине Карл размышлял у покрытого знаменами гроба: «Он здесь лежит, и на самом деле его уже больше нет, нет вообще. И никакая демоническая сила уже не сможет его воскресить». Этот человек, или же все-таки «сверхчеловек» — за которым Карл шел так слепо, которого он боготворил даже на краю могилы. Адольф Гитлер ушел в мир иной, но Карл цеплялся за жизнь. «Я не пойду вслед за ним, шептал разум Карла. — Я буду существовать дальше, живой и возрожденный. И мы все возродим заново. Мы должны». Ох как далеко завела его слепая вера в вождя, притягательность фюрера. В чем же она состояла теперь, когда поставлена последняя точка в этой невероятной летописи, в этом восхождении из полузаброшенного деревенского города в Австрии, через гнойную нищету Вены, от кошмаров в траншеях первой мировой войны, сквозь политические интриги и создание партии до канцлерства, до того, когда уже казалось близким мировое господство. Карл знал, в чем. В блефе. Адольф Гитлер лгал им. Он вел их за собой пустословием. «Но еще не поздно. Мы раскусили твой блеф, Адольф Гитлер. Мы теперь знаем, кем ты являешься на самом деле, и чем является партия нацистов, ужасная эра убийств и мегаломаниакальных фантазий, чем она была. Повернувшись, Карл побрел прочь от гроба». Рейсс закрыл книгу и некоторое время сидел, не в силах размышлять ни о чем другом. Несмотря на все свои старания, он был расстроен. «Следовало посильнее нажать на япошек, — сказал он себе, — чтобы они запретили эту проклятую книгу. По-существу, с их стороны это акт умышленный, ведь они могли бы арестовать этого — как его — Абендсена. У них достаточно власти на Среднем Западе». То, что его расстроило — это смерть Адольфа Гитлера, поражение и уничтожение Гитлера, нацистской партии и самой Германии, как это описывается в книге Абендсена. Все это было каким-то помпезным, соответствовало духу старины больше, чем реалиям настоящего мира, где господствовала Германия. Каким образом это могло произойти? Рейсс задал себе такой вопрос. Только ли вследствие писательского дара этого человека? «Только взгляни, как он играет на моих чувствах, — размышлял герр Рейсс, — совершенно не обращаясь к интеллекту. И за это он собирается получить плату, прежде всего деньгами. Очевидно, кто-то его надоумил, о чем писать. Они напишут, что угодно, стоит им узнать, что им заплатят, наговорят ворох лжи, а затем общественность абсолютно серьезно воспримет их вонючее варево, когда оно будет продано. Где напечатана эта книга?» Герр Рейсс внимательно просмотрел книгу. Омаха, штат Небраска, последний аванпост американской плутократической типографской последний аванпост американской плутократической типографской индустрии, некогда расположенной в центре Нью-Йорка и поддерживаемой золотом евреев и коммунистов. «Может быть, этот Абендсен — еврей? Они все еще существуют, стараясь нас отравить. Это еврейская книга». Он с яростью хлопнул по переплету «Саранчи». Настоящая фамилия, вероятно, Абенштейн. Несомненно, этот аспект не ускользнул от СД. «Мы обязательно должны послать кого-нибудь в эти Средне-Западные Штаты с визитом к герру Абенштейну. Интересно, получил ли Краус фон Меер инструкции на этот счет? Скорее всего — нет, из-за всей этой неразберихи в Берлине. Все сейчас слишком заняты домашними делами. Но эта книга, — подумал Рейсс, — очень опасна. Если бы Абенштейна нашли в одно прекрасное утро висящим под потолком, это было бы отрезвляющим предупреждением любому, кто находится под влиянием этой книги. Последнее слово должно быть за нами. Написанный кровью постскриптум. Для этого нежен, разумеется, кто-нибудь из белых. Интересно, что сейчас делает Отто Скорцени?» Голос еще раз перечел все, что было написано на суперобложке книги. Этот оборотень забаррикадировался высоко в замке. Дураков нет. Попав туда, можно и не вернуться назад. Может все это ребячество? Ведь книга уже напечатана, сейчас уже поздно. И эта контролируемая японцами территория, эти желтые малютки поднимут ужасный шум. И все следовало бы провернуть половчее, только бы как следует взяться. И тут сразу, без всякого перехода он почувствовал, что него кружится от бешенства голова. Фрейер Гуго Рейсс сделал пометку в своем еженедельнике обсудить этот вопрос с генералом СС Отто Скорцени, или еще лучше с полковником Олендорфом, который возглавлял эйнзатцгруппу Д. «Я думал, что все это прошло, — сказал он себе. — Неужели это будет длиться вечно. Война закончилась много лет назад. Мы думали, что тогда все и кончилось. Но это фиаско в Африке, безумный Зейсс-Инкварт, воплощающий в жизнь проекты Розенберга. Этот герр Хоуп прав, — подумал он. — С этой своей шуткой о Марсе, населенном евреями, мы бы наверняка увидели их там, даже если у них было две головы, и стояли бы они на одной ноге. Но мне хватает обычных неотложных дел, — опомнился он. — У меня нет времени на эти безрассудные авантюры, эту посылку эйнзатцкоманды за Абенштейном. С меня достаточно приветствий немецких моряков и ответов на шифрованные телеграммы. Пусть уж кто-нибудь повыше возьмет на себя инициативу осуществления подобного проекта, это их дело. В любом случае, — решил он, — если бы даже я затеял это и оно привело бы к нежелательным результатам, можно только гадать, где бы я очутился: под Защитной Опекой где-нибудь в Восточном Генерал-губернаторстве, если не в камере, куда напустят газа Циклон-В». Потянувшись, он тщательно вычеркнул пометку из еженедельника. Этого ему показалось недостаточно, и он сжег эту бумагу в керамической пепельнице. Раздался стук и дверь в кабинет отворилась. Внутрь вошел секретарь с ворохом бумаг. — Речь доктора Геббельса во всей своей полноте. Пфердхоф разложил листы на столе. — Вы должны ее прочесть. Очень хороша. Пожалуй, одна из лучших его речей. Закурив еще одну сигарету «Саймон Артц» Гуго Рейсс начал читать речь доктора Геббельса.

Глава 9

После двух недель непрестанной работы фирма «ЭдФрэнк» наконец закончила первую партию своих товаров. Изделия лежали на двух листах фанеры, оклеенных черным бархатом, каждый из которых входил в квадратную плетеную корзину японского производства. Кроме того Эд Мак-Карти и Фрэнк Фринк сделали визитные карточки. Для этого они использовали ластик из искусственной резины, на котором вырезали свои фамилии. Затем они сделали отпечаток красного цвета на бумаге для высококачественных рождественских открыток с помощью простого типографского пресса, найденного среди разного хлама. Эффект был потрясающим. Они были профессионалами во всем, что бы ни делали. Самая тщательная проверка их ювелирных изделий, этикеток и упаковок не указывала ни на малейшее проявление любительского подхода. Фрэнк Фринк подумал, что иначе и быть не могло, ведь они всегда были профессионалами умельцами, если не в ювелирном деле, то в производстве разных поделок и высокосложных деталей во всяком случае. На фанерных стендах было порядочное разнообразие вещей. Здесь были браслеты из меди, бронзы, латуни, даже из искусно обработанного железа. Кулоны, подвески, в основном с медным орнаментом и небольшим количеством серебра. Серебряные серьги, заколки из меди и серебра. Серебро им обходилось далеко не дешево. Даже серебряный припой резко увеличивал себестоимость изделий. Они купили несколько полудрагоценных камней для того, чтобы вставить в булавки, причудливые жемчужины, шпинели, нефриты, осколки огненного опала. А если дела пойдут в гору, то они попробуют изготовить что-нибудь из золота с небольшими бриллиантами. Только золото могло обеспечить им нестоящую прибыль. Они уже начали поиски источника золотого лома, старинных предметов не имеющих художественной ценности, чтобы потом переплавить их. Это получилось бы намного дешевле, чем покупка обычного золота. Но даже в этом случае требовались громадные расходы. Тем не менее, одна золотая могла принести доход больший, чем сорок латунных. Они могли бы назначить практически любую цену за оригинальную по форме и современную по исполнению золотую булавку, при условии, как подчеркнул Фрэнк, что их работу вообще будут покупать. Пока они еще не делали попыток продавать свои изделия. Они разделались с тем, что, как им казалось, было главными техническими проблемами: у них был верстак с электродвигателями для привода различного оборудования, навивочный станок, набор шлифовальных и полировальных кругов. По существу, у них был полный комплект доводочных инструментов, начиная от жестких стальных щеток и кончая полировочными ремнями из различных материалов. И, конечно, у них был ацетиленовый сварочный аппарат с соответственными емкостями для карбида, шлангами, кислородными баллонами, горелками, темными очками и, разумеется, прекрасный набор ювелирных инструментов: щипцы из Германии и Франции, микрометры, алмазные сверла, ножовочные полотна, клещи, пинцеты, паяльники, тиски, фетровые круги, ножницы, небольшие молоточки, откованные вручную, всякого рода точное оборудование. В качестве сырья они приобрели различные прутки, листы металла, проволоку, цепочки, заколки, замочки. Уже была истрачена добрая половина из имевшихся у них двух тысяч долларов. На банковском счету фирмы «ЭдФрэнк» теперь было всего двести пятьдесят долларов, но зато они устроили мастерскую на законных основаниях. Они даже приобрели лицензию на продажу на территории ТША. Оставалось только одно — реализация изделия. Фрэнк подумал, что ни один розничный торговец, осматривая коллекцию ювелирных изделий, не будет столь скрупулезно осматривать их продукцию, как они сами. А вещи и в самом деле выглядели очень здорово, эти несколько отобранных вещичек, с каждой из которых были удалены заусеницы, неровности плохой сварки, пятна различного цвета, скруглены углы. Их собственный контроль качества был намного жестче, чем у платных оценщиков, работавших в различных металлообрабатывающих мастерских. Было достаточно ничтожного помутнения поверхности или царапины от металлической щетки для того, чтобы изделие вновь возвращалось на верстак. «М не можем себе позволить показывать грубую или неоконченную работу: одна оставшаяся незамеченной черная крапинка на серебряном ожерелье — и все наши труды пойдут прахом». Магазин Роберта Чилдана значился первым в их списке. Но только Эд мог пойти туда: Чилдан безусловно хорошо запомнил Фрэнка. — Фактически продавать придется в основном тебе, — сказал Эд. Но он примирился с тем, что вести переговоры с Чилданом придется ему самому. Он купил приличный костюм, новый галстук, белую рубаху — все для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Тем не менее он испытывал неловкость. — Я уверен, что у нас получится, — не переставал повторять он. — Но чем черт не шутит? Большинство изделий были абстрактными: спирали из проволоки, петли. Форма многих предметов в некоторой степени определялась свободным истечение тонкой струйки расплавленного металла, предоставленного самому себе. Некоторые вещи получились воздушными и имели оттенок утонченности, свойственной паутине. Другие, наоборот, были массивными, имели почти что первобытную тяжеловесность и примитивность. Здесь было поразительное разнообразие форм, особенно если учесть, что на бархатном панно было расположено в общем-то не так уж много предметов. «В принципе, — подумал Фрэнк, — один магазин мог бы купить все, что мы здесь выложили. Если нам не удастся продать все в одном магазине, мы заглянем в другие, но если дела пойдут хорошо, наши изделия будут пользоваться спросом, то нам придется выполнять заказы всю оставшуюся жизнь». Вместе они загрузили бархатное панно в плетенную корзину. «Мы могли бы кое-то вернуть, продав металл, — подумал Фрэнк, — если случится худшее. За металлом пойдут инструменты и оборудование. Будут, естественно, некоторые потери, но во всяком случае что-нибудь да получим». Самый подходящий момент обратиться за советом к оракулу, спросить, что получится из этой первой попытки реализации продукции, но он чувствовал, что сейчас слишком нервничает. Оракул может дать плохой прогноз, а он не будет способным смело встретить его. В любом случае мосты были сожжены; изготовлены образцы, оборудование, мастерская — что бы не болтала по этому поводу «Книга перемен». «Разве она может продавать за нас наши ювелирные изделия? Она не может принести нам удачу в прямом смысле этого слова». — Я попытаюсь первым делом убедить Чилдана, — сказал Эд. — Хотя с таким же успехом мог бы начать и с кого-нибудь другого, а потом и ты попробуешь в паре других магазинов. Ты поедешь со мной, не так ли? В грузовичке. Я поставлю его за углом. Когда они тащили плетенную корзину в кузов пикапа, Фринк подумал, что одному БОГУ ИЗВЕСТНО, является ли Эд, а в равной степени и он, хорошими продавцами. Чилдану можно что-нибудь продать, но, похоже, что было не плохо сначала поставить ему магарыч, как принято говорить среди торгового люда. «Будь здесь Юлиана, — подумал он, — она могла бы пойти туда и все сделать, не моргнув глазом. Она красивая, она может заговорить любого, и она, прежде всего, женщина. Ведь в конце-то концов, это женская бижутерия. Она могла бы в магазине показать эти вещи на себе». Закрыв глаза, он попытался представить себе, как бы она выглядела, одев тот или иной из браслетов, то или иное ожерелье, как различные предметы шли к ее черным волосам и бледно-матовой коже, меланхоличному изучающему взгляду… в сером свитере из джерси, чуть тесноватом, с серебром на обнаженной верхней части груди, которая поднималась бы и опускалась при каждом вздохе и выдохе. Боже, он так ярко представил себе ее в своем воображении как раз в эту минуту, как она своими сильными тонкими пальцами поднимает каждый из сделанных им предметов, осматривает его, отбрасывает назад голову, подняв вещь повыше, чтобы взглянуть на нее получше. Она, с ее хорошим вкусом, могла бы даже подсказать ему, что он должен делать; находясь рядом, когда он работает. Больше всего к лицу ей были серьги, яркие, свободно висящие, особенно из красной меди. Волосы, скрепленные сзади заколкой или коротко подстриженные, чтобы были видны шея и уши. «Мы могли бы использовать ее фотографии и для рекламы, и для показа своей продукции». Они уже как-то раз обсуждали с Эдом возможность подготовки продукции для того, чтобы можно было бы посылать проспекты продукции по почте в магазины в других районах мира. Она выглядела бы потрясающе: у нее отличная, очень здоровая кожа, без пятнышек и морщинок, прекрасного цвета. «Согласилась бы она, если бы мне удалось ее разыскать? Неважно, чтобы она обо мне подумала. Наши личные взаимоотношения не должны иметь никакого значения, это должны быть чисто деловые отношения. Черт, зачем мне фотографировать ее самому? Мы бы наняли профессионала-фотографа. Это бы ей весьма польстило. Она всегда была чересчур тщеславна. Ей всегда нравилось, когда люди глядели на нее, восхищались ею, все, кто угодно. Я полагаю, таковы почти все женщины. Они всегда жаждут, чтобы на них обращали внимание, тут они как дети». Он хорошо помнил, что Юлиана никогда не могла выдержать одиночества. Она заставляла его всегда быть возле нее, делать ей комплименты. Маленькие дети ведут себя точно так же. Они чувствуют, что если их родители не следят за тем, что они делают, значит, то, что они делают, неважно. Несомненно, она подцепила себе какого-нибудь парня, который сейчас любуется ею, говорит ей, какая она красивая, какие у нее ноги, гладкий, ровный живот… — Что с тобой? Эд смотрел на него. — Ты нервничаешь? — Нет, — ответил Фринк. — Я не собираюсь стоять там как чурбан, — сказал Эд. — У меня есть пара неплохих мыслишек. Меня совсем не страшит это людное место и то, что я должен был надеть этот изысканный костюм. Признаюсь, я не люблю выражаться и чувствую себя не очень-то удобно, но все это не имеет никакого значения. Я все же пойду туда и наверняка продам свой товар этому простофиле. — Дай-то бог, — сказал Фринк. — Черт, вот если бы ты мог пойти туда, как в тот раз, — сказал Эд, — и представиться ему, как доверенное лицо японского адмирала, который ищет произведения современных американских ремесленников, я мог бы рассказать ему, что это на самом деле оригинальное творчество, ювелирные изделия ручной работы. Да, именно ручной работы. Да, я пойду туда, и не уйду от него, пока он не получит полного удовольствия за свои деньги. Ему следует купить это. Если он этого не сделает, он чокнутый. Я хорошенько все взвесил: ничего подобного нет в продаже ни в одном магазине. Боже, да стоит мне подумать о том, что он, может быть, взглянет на это и не купит — это приводит меня в такое бешенство, что я не знаю, что с собой поделать. — Обязательно скажи ему, что это не гальваническое покрытие, — сказал Фринк, что медные изделия сделаны из настоящей цельной меди, так же, как латунные — из цельной латуни. — Позволь мне самому выработать подходящую линию поведения, — сказал Эд. — У меня есть и в самом деле несколько хороший идей. «Что я могу сделать, — подумал Фрэнк, — так это взять пору предметов — он возражать не будет — уложить в посылку и отослать их Юлиане, чтобы она знала, чем я сейчас занимаюсь. Почтовые чиновники проследят ее. Я вышлю по последнему адресу, известному мне. Интересно, что скажет она, открыв посылку? Нужно положить в нее записку с объяснением, что это сделал я сам, что я один из партнеров по новому бизнесу, связанному с изготовлением оригинальных ювелирных украшений. Я распалю ее воображение, сделаю пару таких намеков, которые заставят ее захотеть узнать больше, которые вызовут в ней и интерес. Я наговорю о драгоценностях и благородных металлах, расскажу о местах, куда мы посылаем свои вещи, о роскошных магазинах». — Он, кажется, где-то здесь? — спросил Эд. Он снизил скорость. Вокруг было оживленное уличное движение. Высокие дома загораживали небо. — Наверное лучше поставить машину здесь. — Через пять кварталов, — бросил Фринк. — Дай мне сигаретку с марихуаной, — попросил Эд. — Она мне поможет. Нужно немного успокоиться. Фринк передал ему пачку «Небесной музыки». К этому сорту он пристрастился во время работы в корпорации Уиндема-Матсона. «Уверен, что она живет с каким-нибудь парнем, — подумал он, — спит с ним, как будто она его жена. Я знаю Юлиану, иначе ей не выжить. Я знаю, что творится с нею, когда приходит ночь, когда становится холодно и темно, и все сидят по домам. Она порождена для уединенной жизни так же, как я. Возможно, что этот парень и неплохой, какой-нибудь застенчивый студент, которого она заарканила: она очень подходящая женщина для какого-нибудь желторотого парня, у которого не хватает смелости в обращении с женщинами. Она не грубая и не циничная. Она может дать ему немало хорошего. Я очень надеюсь, что она не с кем-нибудь постарше. Этого я не смог бы перенести. С каким-то опытным подлецом, у которого вечно из угла рта торчит зубочистка, и который помыкает ей как хочет». Он почувствовал, что дышать стало тяжело. Представив себе какого-нибудь мясистого волосатого малого, крепко придавившего Юлиану, сделав жизнь ее жалкой и несчастной… «Я уверен, что в конце концов она кончит тем, что убьет себя, — подумал он. — У нее это на роду написано. Если она не найдет себе какого-нибудь подходящего мужчину, а это означает, на самом деле, нежного, чувственного, доброго студента или аспиранта, который в состоянии оценить ее по достоинству. Я был для нее слишком груб. Однако, я не такой уж плохой. Есть чертовски много мужчин хуже меня. Я всегда мог представить себе, чего она хочет, о чем она думает, когда она чувствует себя одинокой, когда ей худо, когда она угнетена и подавлена. Я проводил много времени, заботясь о ней и суетясь вокруг нее. Но этого оказалось недостаточно. Она заслуживала большего, она заслуживала многого». — Стоп, — сказал Эд. Он нашел свободное место и дал задний ход, глядя через плечо. — Послушай, — сказал Фринк, — могу ли я послать парочку вещей своей жене? — Я и не знал, что ты женат. Поглощенный парковкой машины, Эд ответил ему не задумываясь. — Конечно, если только они не из серебра. Эд выключил двигатель. — Приехали, — сказал он. Сделав несколько затяжек марихуаны, он погасил окурок о крыло автомобиля, уронив пепел на пол кабины. — Пожелай мне удачи. — Ни пуха, ни пера, — сказал Фрэнк Фринк. — К черту. О, смотри, здесь одно из этих японских «вака», стихотворений на стороне пачки сигарет. Эд прочел стихотворение вслух, перекрывая гул уличного движения: «Услышав крик кукушки, Я посмотрел в направлении, Откуда пришел звук. Что же я увидел? Только бледную луну На зардевшемся небе». Он вернул пачку Фринку, хлопнув его по спине, осклабился, открыл дверцу, подхватил плетеную корзину и сошел с подножки на тротуар. — Я разрешаю тебе бросить в счетчик десятицентовик, — сказал он, отходя от машины. Через мгновение он исчез среди прохожих. «Юлиана, — подумал Фринк. — Может быть, она так же одинока, как и я?» Он вылез из пикапа и бросил десятицентовик в прорезь счетчика на стоянке. «Странно, — подумал он, — вся эта авантюра с ювелирным делом. А если ничего не получится? Если нас ждет неудача? Именно на это намекал Оракул. Стенания, слезы, разбитые черепки. Человек должен смело встречать темные стороны своей жизни. На пути к могиле. Будь она здесь, все это не было бы так печально, было бы не так уж плохо. Я боюсь. А вдруг ничего не продаст, вдруг нас засмеют? Что тогда?»

* * *

На простыне, постеленной прямо на полу гостиной своей квартиры, лицом повернувшись к Джо Чинаделла, лежала Юлиана Фринк. В комнате было тепло и полно послеполуденного солнца. Ее тело и тело мужчины в ее объятиях были влажными от испарины. Со лба Джо скатилась капля пота, на мгновение зацепилась за выступ подбородка, затем упала ему на горло. — С тебя все еще капает, — проворчала она. Он не отозвался. Дыхание его было спокойным, медленным, размеренным, как колыхание океана, подумал она. У нас внутри нет ничего, корме воды. — Ну как на это раз? — спросила она. Он пробормотал, что все было о'кей. «Я тоже так думаю, — решила Юлиана, — и могу об этом сказать. Теперь нам обоим нужно подниматься, таща друг друга. А разве это плохо? Знак подсознательного неодобрения?» Он шевельнулся. — Ты встаешь? Она крепко стиснула его обеими руками. — Не надо. Еще. — Тебе не нужно идти в зал? «Я не собираюсь в зал, — сказала себе Юлиана. — Разве ты не понимаешь этого. Мы поедем куда-нибудь. Здесь больше оставаться нельзя. Это будет такое место, где мы еще не были. Самое время». Она почувствовала, как он начинает отодвигаться, поднимаясь на колени, почувствовала, как ее руки соскользнули с его скользкой спины. Потом она услышала, как он отошел, шлепая по полу босыми ногами в ванную. Принимать свой душ, разумеется. «Вот и все, — подумала она. — Как было хорошо». Она вздохнула. — Я слышу, — раздался голос Джо из ванной, — ты стонешь. Всегда брошенная, да? Беспокойство, страх и подозрения от относительно меня и всего мира? Он на секунду показался в дверях ванной. С него капала мыльная вода, но лицо его сияло. — Ты бы хотела немного прокатиться? Ее пульс участился. — Куда? — В какой-нибудь большой город. Как насчет Севера, в Денвер? Я вытащу тебя отсюда, куплю билеты в театр, хороший ресторан, такси, достанем тебе вечернее платье и все, что понадобится. О'кей? Она вряд ли могла поверить ему, но хотела, старалась изо всех сил. — Твой «студебеккер» потянет? — донесся голос Джо. — Конечно, — ответила она. — Мы оба раздобудем хорошую одежду, — сказал он, — и понаслаждаемся жизнью, может быть, в первый раз за всю нашу жизнь. Нужно поддержать тебя, чтобы ты не сломалась. — Где мы возьмем деньги? — У меня есть, — сказал Джо. — Посмотри в моем чемоданчике. Он закрыл дверь ванной. Шум воды заглушил остальное. Открыв гардероб, она вытащила его продавленный, засаленный саквояж. В одном углу она обнаружила конверт. В нем были банкноты Рейхсбанка крупного достоинства, которые имели хождение повсюду. «Значит, — дошло до нее, — мы можем уехать. Может быть, он все жен не водит меня за нос. Как бы я хотела забраться к нему в башку и увидеть, что там». Она пересчитала деньги. Под конвертом она обнаружила огромную цилиндрическую авторучку. Во всяком случае ей показалось, что это авторучка, у нее был зажим. Но она была такая тяжелая. Она проворно вынула ее и открутила колпачок. Да, с золотым пером, но… — Что это? — спросила она, когда Джо вновь вышел из ванной. Он взял авторучку и возвратил ее на место в саквояж. С какой осторожностью он обращался с нею… Она заметила это, задумалась и растерялась. — Опять страхи? — сказал Джо. Он казался беззаботным. Такой беспечности она еще не видела у него с тех пор, как они повстречались. С восторженным возгласом он подхватил ее за талию и поднял высоко вверх, покачивая из стороны в сторону, затем низко опустил и пристально взглянул ей в лицо, обдавая своим теплым дыханием, и с такой силой стиснул ее, что она взмолилась. — Нет, — отдышалась она. — Я просто очень тяжелая на подъем. «Я все же немного боюсь тебя, — подумала она. — Так напугана, что даже не отваживаюсь сказать об этом». — Вперед, в окно, — закричал Джо. Он прошел через всю комнату, держа ее на руках. — Вот сюда мы и выйдем. — Пожалуйста, — сказала она. — Шучу, — ответил он. — Слушай, мы совершим набег, вроде похода на Рим. Помнишь? Дуче вел их, моего дядю Карло, например. Теперь и у нас будет небольшой марш-бросок, пусть не такой важный, о котором умолчат учебники истории. Верно? Наклонив голову, он поцеловал ее в губы так сильно, что зубы их стукнулись. — Как здорово мы будем выглядеть в новой одежде. И ты объяснишь мне, что в таких случаях принято говорить и как держать себя. Да? Поучишь меня хорошим манерам. Да? — Ты и так очень хорошо говоришь, даже лучше, чем я, — сказала Юлиана. — Нет. Он сразу же стал серьезным. — Я говорю очень не правильно. У меня действительно очень сильный акцент макаронника. Разве ты не заметила этого, когда впервые встретила меня в кафе? — Вроде, — сказала она. — Но это совсем не имело значения. — Только женщина знает все светские условности, — добавил Джо. Он перенес ее назад и с шумом уронил на диван. — Без женщин мы бы только и обсуждали гоночные автомобили, лошадей и несли вслух всякую похабщину, как дикари. «У тебя какое-то странное настроение, — подумала Юлиана, — беспокойное и грустное до тех пор, пока ты не решил куда-то двинуться. После этого ты начинаешь прыгать, как ненормальный. А нужна ли я тебе? Ты можешь выбросить меня в канаву, оставить меня здесь, такое уже случалось прежде. И я могла бы вышвырнуть тебя, если бы мне нужно было куда-то уехать». — Значит, это твоя плата? — спросила она, пока он одевался. — Ты долго собирал их? Здесь так много. Конечно, на Востоке денег куры не клюют. Я что-то не припоминаю, чтобы у других водителей, с которыми я разговаривала, были такие деньги. — Ты считаешь меня водителем? — оборвал ее Джо. — Послушай, я езжу в этом рыдване не как водитель, а для охраны от бандитов, выгляжу как второй шофер, похрапывающий в кабине. Плюхнувшись в кресло в углу комнаты, он откинулся назад, притворяясь спящим, челюсть его отвисла, тело расслабилось. — Видишь? Сначала она ничего не разобрала, но потом поняла, что в руке у него был нож с тонким, как у ножа для чистки картофеля, лезвием. Ну и ну! Откуда это он вытащил его? Из рукава что ли? Или прямо из воздуха? — Вот зачем меня наняли служащие фирмы «Фольксваген», благодаря послужному списку. Мы сумели защититься от Хазельдена с его коммандос. Он был их предводитель. Его черные глаза заблестели. Он улыбнулся Юлиане. — Догадайся, кто прихватил полковника, когда все кончилось? Когда мы поймали их на берегу Нила — его и еще четверых из его группы в пустыне, через несколько месяцев после окончания битвы за Каир. Как-то ночью они сделали на нас налет, чтобы добыть бензин. Я стоял на часах. Хазельден подкрался, весь вымазанный сажей — и лицо, и тело и даже руки. В этот раз у них не было проволоки, только гранаты и автоматы, очень шумное оружие. Он пытался перебить мне гортань, но я его прикончил. Смеясь, он одним прыжком перемахнул расстояние от кресла до Юлианы. — Давай собираться. Скажи в зале, что ты берешь отпуск на несколько дней. Позвони туда. Его рассказ вовсе не убедил ее. Возможно он никогда не был в Северной Африке, даже не сражался в войне на стороне Оси и вообще не воевал. Какие бандиты? Это изумило ее. Насколько ей было известно, ни один грузовик, проезжавший Канон-Сити с Восточного Побережья, не имел вооруженного профессионала-наемника в охране. Возможно, он даже не жил в США, все врал с самого начала, плел для того, чтобы заманить ее, заинтересовать, придать себе налет романтичности. «Может быть, он — сумасшедший, — подумала она. — Какая ирония… Я могла бы на самом деле сделать то, в чем столько раз уверяла других, что делала: использовать свое дзю-до для самозащиты, чтобы уберечь свою девственность? Свою жизнь. Но, скорее всего, он просто какой-то бедный итальянец из низов, всю жизнь месивший грязь, утешая себя им же самим выдуманной славой. Он Хочет устроить грандиозный кутеж, промотать все свои сбережения, прожить их и потом снова вернуться к своему нудному существованию. А для полноты счастья ему нужна девушка». — Хорошо, — ответила она. — Я позвоню в зал. Выходя в прихожую, она подумала: «Он купит мне дорогие платья и возьмет меня в какой-нибудь роскошный отель. Каждый мужчина жаждет иметь по-настоящему хорошо одетую женщину до того, как умрет, даже если ему самому придется покупать ей одежду. Этот кутеж, возможно, цель всей жизни Джо Чинаделла. Но он проницательный: как он прав в анализе моего поведения. У меня всегда был нервный страх перед всеми мужчинами. Фрэнк знал об этом тоже. Вот почему мы и порвали, вот почему меня охватило сейчас такое беспокойство, такое недоверие». Когда она вернулась из телефона-автомата, то увидела, что Джо снова погрузился в «Саранчу», время от времени издавая нечленораздельные звуки и ничего вокруг не замечая. — Ты же собирался дать мне почитать эту книгу. — Может быть, пока я буду вести машину, — ответил Джо, не отрываясь от страницы. — Ты сам собираешься вести? Но это же мая машина! Он ничего не ответил, просто продолжил чтение.

* * *

Роберт Чилдан стоял возле кассового аппарата, когда, подняв глаза, увидел высокого тощего мужчину, вошедшего в магазин. На мужчине был немного вышедший из моды костюм, а в руках плетеная корзина. Мелкий торговец. Но тем не менее у него не было добродушной улыбки, совсем наоборот, на его жестком лице было печальное, даже угрюмое выражение. Он скорее напоминал водопроводчика или электрика. Рассчитавшись с покупателями, Чилдан обратился к вошедшему мужчине: — Вы от кого? — Я представляю фирму «Ювелирные изделия ЭдФрэнк», — пробурчал человек. Он поставил свою корзину на свою корзину на один из прилавков. — Не слышал о ней, — прохаживаясь, заметил Чилдан. Мужчина отстегнул крышку корзины и, делая массу лишних движений, открыл ее. — Все ручной работы, каждый предмет уникален, выполнен по оригинальным эскизам. Медь, латунь, серебро. Даже вороненное железо. Чилдан заглянул в корзину. Специфический блеск металла на черном бархате. — Спасибо, это не по моей части. — Эти предметы представляют американское художественное ремесло. Современное. Отрицательно мотнув головой, Чилдан вернулся к кассовому аппарату. Некоторое время посетитель неуклюже возился со своим бархатным панно и корзиной. Было непонятно, то ли вытаскивает панно из корзины, то ли ставит его назад. Казалось, что он понятия не имеет о том, что делает. Чилдан наблюдал за ним, скрестив руки и размышляя о различных сиюминутных делах. В два часа у него свидание, где он должен показать несколько старинных чашек. Затем в три должны принести еще одну партию изделий из лаборатории Калифорнийского университета, где проверялась их подлинность. В последнюю пару недель он не прекращал передавать различные изделия на проверку с того самого злополучного происшествия с кольтом сорок четвертого калибра. — Все эти изделия произведены без напыления или гальваники, — сказал посетитель с плетеной корзиной. Он извлек из нее ручной браслет. — Цельная латунь. Чилдан кивнул, не отвечая. Посетитель еще немного поторчит здесь, перетасовывая свои образцы, но в конце концов уйдет. Зазвонил телефон. Чилдан взял трубку. Один из его покупателей справлялся о старинном кресле-качалке, очень дорогом, которое Чилдан взялся для него починить. Работа еще не была закончена и Чилдану пришлось на ходу выдумывать какую-то убедительную историю. Глядя через витринное стекло на уличное движение, он успокаивал и заверял клиента, в конце концов покупатель, несколько умиротворенный, дал отбой. «В этом не приходится сомневаться», — подумал он, вешая трубку. Вся эта заварушка с кольтом сорок четвертого калибра основательно выбила его из колеи. Он уже больше не взирал на свои товары с прежней гордостью. Даже крупица подобного знания долго не выходит из памяти, сродни впечатлениям раннего детства. «Что указывает, — размышлял Чилдан, — на глубокую связь с нашим прошлым: здесь была замешана не только история США, но и события нашей личной биографии. Как если бы возник вопрос о подлинности наших свидетельств о рождении или воспоминаниях о дедах. Может быть, я, например, не помню на самом деле Франклина Делано Рузвельта, синтезированный образ, явившийся следствием обрывков подслушанных разговоров, так или иначе дополнявших друг друга, миф, внушенный навязчиво сознанию, вплетенный в ткани мозга, подобно мифу о Гайавате, о Чиппендейле, или вроде того, что вот здесь обедал Авраам Линкольн, пользовался этими стаканами, старинными ложками, вилками, ножами. Этого нельзя увидеть, но факт остается. У другого прилавка, все еще неуклюже копаясь в корзине с бархатным панно, коммивояжер произнес: — Мы можем делать изделия по заказу как заблагорассудится клиенту, если кто-нибудь из ваших покупателей имеет свои собственные идеи». Его голос был каким-то сдавленным. Он прочистил глотку, глядя то на Чилдана, то на какое-то изделие, которое держал в руках. Он явно не знал, как уйти из магазина. Чилдан улыбался, но ничего не говорил. «Это не мое дело. Его — собраться и убираться отсюда. Пусть ковыряется, сколько угодно. Такая неуклюжесть. Ему не следовало быть коммивояжером. Мы все страдаем в этой жизни. Взгляните на меня. Целый день мне достается от таких япошек, как мистер Тагоми. Простым изменением гласных в мой фамилии он может всегда щелкнуть меня по носу, сделать мою жизнь ничтожной». Затем ему в голову пришла идея. «Этот парень, очевидно, неопытный. Надо присмотреться к нему. Может быть, я смогу взять что-нибудь из его побрякушек на комиссию. Стоит попытаться». — Эй, — позвал Чилдан. Торговец быстро поднял глаза. Подойдя к нему со все еще скрещенными на груди руками, Чилдан сказал: — Похоже, что вы уже здесь добрых полчаса. я ничего не обещаю, но вы могли бы выложить некоторые из своих товаров. Перестаньте мучиться с крышкой этой корзины. Кивнув, мужчина расчистил себе место на одном из прилавков. На этот раз ему удалось без всяких препятствий открыть корзину и вынуть панно. Чилдан знал, что он выложит все подряд, будет кропотливо расставлять свои товары в течение следующего часа, суетиться и перекладывать их с места на место, пока не будет удовлетворен раскладкой, надеясь, тайно молясь, наблюдая за Чилданом краем глаза, чтобы увидеть, проявит ли хозяин магазина хоть какой-нибудь интерес. — Когда вы все это разложите, — сказал Чилдан. — Если я не будут слишком занят, то попытаюсь взглянуть, что здесь у вас есть. Продавец стал лихорадочно работать, будто его ужалили. В магазин вошло несколько покупателей, и Чилдан приветствовал их. Теперь все его внимание было приковано к ним и их желаниям, и он забыл о коммивояжере, который продолжал корпеть над своими изделиями. Он уже понял создавшуюся ситуацию, и движения его стали более спокойными, он обрел уверенность. Чилдан продал кружку для бритья, почти продал вязанный коврик и принял залог за афганский ковер. Время шло. Наконец, покупатели вышли. Магазин опустел, в нем остались только он и продавец. К этому времени он уже завершил раскладку своих товаров. Весь его набор ювелирных изделий был разложен на черном бархате на поверхности прилавка. Роберт Чилдан лениво подошел к прилавку, закурил «Страну улыбок» и стал покачиваться взад и вперед на пятках, попыхивая сигареткой. Продавец стоял тихо, оба молчали. Затем продавец быстро заговорил: — Вот хороший экземпляр. Вы не найдете на нем ни малейшей царапины от металлической щетки. Все отполировано и не скоро потускнеет. Мы покрыли их таким лаком, что блеск будет сохраняться в течении многих лет. Это лучший из лаков, которые только можно изготовить. Чилдан понимающе кивнул. — Что мы здесь сделали, — продолжал торговец, — так это приспособили испытанные промышленные технологические приемы для производства ювелирных изделий. Насколько мне известно, прежде никому не удавалось совершить подобное. Здесь нет литья в формы, только металл к металлу, сварка и плазменная обработка. Он остановился. — С обратной стороны некоторых образцов применена пайка твердыми сплавами. Чилдан взял два браслета, затем булавку, затем еще одну. Он подержал их какое-то время и отложил в сторону. В глазах продавца засветилась надежда. Проверив ярлычок на ожерелье, Чилдан сказал: — Это цена… — Розничная. Вы платите только пятьдесят процентов от нее. Если вы сделаете покупку, ну, скажем, долларов на сто, то мы сделаем вам скидку еще на два процента. Один за другим Чилдан отложил в сторону еще несколько штук. С каждым следующим экземпляром продавец становился все более оживленным, он говорил все быстрее и быстрее и в конце концов стал повторяться и даже говорить какие-то глупые, бессмысленные вещи, все вполголоса и очень монотонно. «Он на самом деле думает, что ему удастся что-то продать», — догадался Чилдан, но выражение его лица осталось бесстрастным. Он продолжал игру в отбор образцов. — Это особенно хороший экземпляр, — бессвязно пробормотал продавец, когда Чилдан выудил большую подвеску и на этом остановился. — У вас на самом деле хороший вкус. Глаза его быстро бегали по отобранным предметам. Он прикидывал в уме стоимость отобранных Чилданом предметов, окончательную стоимость партии. — Наша политика, — сказал Чилдан, — в отношении неопробованных товаров состоит в принятии их на комиссию. Торговец в течении нескольких секунд не мог понять, о чем он говорит. Он молчал, стараясь постичь сказанное. Чилдан ободряюще улыбнулся. — На комиссию, — наконец как эхо отозвался торговец. — Вы предпочитаете не оставлять? — спросил Чилдан. Заикаясь, посетитель, наконец, произнес: — Вы имеете в виду, что я оставляю это здесь, и вы производите оплату позже, когда… — Вы получите две трети от вырученной суммы, когда вещи будут проданы. Таким образом вы заработаете гораздо больше. Вам, конечно, придется подождать, но… Чилдан развел руками. — Дело ваше. Я могу предоставить один из своих застекленных прилавков. Если дело пойдет, тогда, возможно, через месяц-другой, при следующем заказе, тогда мы, может быть, и договоримся о непосредственной покупке. Чилдан понял, что человек провел в его магазине больше часа, выставляя свои товары, и сейчас он выложил абсолютно все. Все его панно находились в беспорядке, предметы были разбросаны по разным углам. Для того, чтобы привести все к виду, когда товары можно будет показать еще кому-нибудь, потребуется еще не меньше часа работы. Никто из них не нарушал воцарившуюся тишину. — Те образцы, которые вы отложили в сторону, вы хотите оставить именно их? — спросил торговец тихо. — Да. Я разрешаю оставить их все у меня. Чилдан прошел через весь магазин в подсобку. — Я выпишу квитанцию, так что вы будете знать, что вы оставили у меня. Когда он вернулся со своей квитанцией, то добавил: — Вы понимаете, что когда товары остаются на комиссионной основе, магазин не берет на себя ответственности в случае кражи или повреждения? Он протянул торговцу на подпись небольшой бланк с отпечатанным на гектографе текстом. Магазину никогда не нужно будет полностью рассчитываться за отдельные предметы. При возвращении нераспроданной продукции, если каких-то вдруг будет недоставать, то будет считаться, что они украдены. Так решил про себя Чилдан. В магазине всегда случаются кражи, особенно таких небольших вещей, как ювелирные изделия. Не было такого варианта, чтобы Роберт Чилдан мог что-либо потерять на комиссии. Он не должен платить за ювелирные изделия этого человека. Ему не нужно делать какие-либо закупки инвентаря, необходимого для их продажи. Если какое-то из них будет продано, он получит прибыль, а если нет — он просто вернет их все, или столько, сколько останется, торговцу в какой-нибудь туманный отдаленный срок. Чилдан составил опись оставленных на комиссию вещей, подписал ее и копию передал торговцу. — Вы можете позвонить мне, — сказал он, — через месяц и спросить, как идут дела. Взяв с собой те ювелирные изделия, которые ему понравились, он вышел в подсобку, оставив торговца собирать оставшиеся товары. «Не думаю, что он будет продолжать, — подумал он, — но определенно сказать трудно. Вот почему всегда не грех попробовать». Когда он вновь появился, то увидел, что торговец уже готов к уходу. Плетеная корзинка была у него в руке, а прилавок был свободен. Торговец подошел к нему, что-то протягивая. — Да? — отозвался Чилдан. Он собирался просмотреть корреспонденцию. — Я хочу оставить на визитную карточку. Продавец положил на стол Чилдана какой-то странный на вид квадратик красной и серой бумаги. — «Ювелирные изделия фирмы ЭдФрэнк». Здесь есть наш адрес и номер телефона на случай, если вам захочется связаться с нами. Чилдан поклонился, беззвучно улыбнулся и принялся за почту. Когда он поднял голову, в магазине было пусто. Торговец ушел. Бросив монету в пять центов в стенной автомат, Чилдан получил чашку горячего растворимого кофе и стал медленно пить его, размышляя. Интересно, как эти изделия могут покупаться. Не очень-то похоже, что сильно. Никто не видел ничего подобного. Он осмотрел одну из булавок. Очень оригинальная штучка. Работа явно отнюдь не любительская. «Я поменяю ярлыки, поставлю гораздо большие цены и сделаю упор на то, что это ручная работа и на их уникальность и оригинальность исполнения. Крохотная скульптура. Носите на себе произведения искусства. Дорогое произведение на вашем лацкане или запястье». Была еще одна мысль, все больше увеличивавшая в мозгу Роберта Чилдана. С этими изделиями не будет проблемы подлинности, а ведь эта проблема может когда-нибудь стать причиной краха индустрии, производящей исторические американские артифакты. Не сегодня, так завтра — после, но когда — никто не знает. «Лучше всего не ставить весь капитал на одну лошадь. Этот визит еврейского мошенника, возможно, предвестник грядущего краха рынка. Если я тихонько запасусь неисторическими, современными изделиями, не имеющими исторической ценности — реальной или воображаемой, то я, возможно, на корпус обойду конкурентов, и это мне обойдется задаром». Откинувшись в кресле так, что оно уперлось в стену, он потягивал кофе и размышлял. Момент изменяется. Нужно быть готовым измениться вместе с ним, либо каким-то другим образом выйти сухим из воды, приспособиться. «Закон выживания, — подумал он. — Ищи, откуда ветер дует. Учись жить на потребу для, изучай запросы, всегда делай нужное в нужное время». Неожиданно его осенило, он даже выпрямился в кресле. Одним махом — двух зайцев. Да… В возбуждении он вскочил. «Лучше побрякушки заверну поизящнее, естественно, сняв ярлыки. булавку, подвеску или браслет. Все равно, что-нибудь поприличнее. Затем — раз нужно оставить магазин, закрою его в два часа, как обычно, и прогуляюсь-ка я до дому, где живут Казуора. Мистер Казуора, Пол, конечно, будет на работе, но миссис Казуора, Бетти, скорее всего окажется дома. Сделаю ей подарок - новое оригинальное произведение американского художественного творчества. Свои собственные комплименты — чтобы набить цену. Вот так и возникает новая мода. Разве это не прелестная вещица? В магазине целая подборка ей подобных. Потом нечаянно уронить вещицу и так далее. Вот, пожалуйста, это для вас, Бетти». Он затрепетал. «Среди дня только она и я в квартире! Муж на работе. Все к одному великолепный предлог. Воздуха!» Взяв небольшую коробочку, прихватив оберточную бумагу и цветные ленточки, Роберт Чилдан прялся готовить подарок для миссис Казуора. Смуглая, очаровательная женщина, такая изящная в своем шелковом восточном одеянии, на высоких каблуках. А может быть, сегодня голубая хлопчатобумажная пижама, вроде тех, которые носят кули, очень тонкая и удобная, такая свободная, не скрывающая ничего под собой. А может все это слишком? Пол будет раздражен, разнюхает и ответит. Может лучше притормозить: вручить подарок ему в его конторе, изложить ту же историю, но ему. Потом он пусть передаст подарок ей — подозрение может и не возникнуть. «А тогда-то, — подумал Чилдан, — я и позвоню ей по телефону через день-два. Надо же выяснить ее отношение к подарку. Еще воздуха!»

* * *

Когда Фрэнк Фринк увидел, как его компаньон идет по тротуару, он сразу понял, что радоваться нечему. — Что стряслось? — спросил он. Он забрал у Эда корзинку и закинул ее в кузов пикапа. — Где ты торчал добрых полтора часа? Господи Исусе, ему что, нужно было так много времени, чтобы сказать «нет»? — Он не сказал «нет», — проговорил Эд. Он был совершенно измочален, когда забрался в кабину и сел. — И что же тогда он сказал? Фринк открыл корзину и увидел, что многого в ней уже не было, причем не было лучшего. — Эй, он забрал порядочно. В чем же тогда дело? — Он взял на комиссию. — И ты ему разрешил? Он не мог этому поверить. — Мы же договорились… — Сам не знаю, как это получилось. — О боже, — простонал Фринк. — Извините меня. Он так смотрел, будто собирался купить их. Он набрал много вещей. Я и подумал, что он покупает… Они долго молча сидели в кабине пикапа.

Глава 10

Две последние недели были ужасными для мистера Бейнеса. Ежедневно в полдень он звонил из своего номера в Торговое Представительство и справлялся, не появился, ли пожилой джентльмен. Ответом было неизменное «нет». Голос мистера Тагоми с каждым днем становился все суше и официальнее. Готовясь уже к шестнадцатому звонку, мистер Бейнес подумал, что рано или поздно ему скажут, что мистер Тагоми отсутствует. Он перестанет откликаться на звонки, и на этом все кончится. Что же произошло? Где мистер Ятабе? У него было только одно достойное объяснение. Смерть Мартина Бормана стала причиной немедленного оцепенения Токио. Мистер Ятабе несомненно был в пути в Сан-Франциско, всего в одном или двух днях пути, когда до него дошли новые инструкции: вернуться на Родные Острова для дальнейших консультаций. «Не везет, — подумал мистер Бейнес, — возможно даже фатально». Но он должен был оставаться на месте, в Сан-Франциско, и продолжать подготавливать встречу, ради которой он сделал сорокапятиминутный ракетный перелет из Берлина, а теперь уже больше двух недель сидит в отеле. «Мы живем в удивительное время. Можно отправиться в любое место, куда пожелаешь, даже на другую планету, и ради чего? Сидеть, день за днем теряя надежду, морально разлагаясь, предаваясь бесконечной скуке и чувствуя внутреннюю опустошенность, а тем временем другие заняты по горло. Они не сидят, сложа руки, безнадежно надеясь». Мистер Бейнес развернул дневную «Ниппон Таймз» и перечитал заголовки. Доктор Геббельс назначен рейхсканцлером. Неожиданное разрешение проблемы руководства комитетом партии. Речь по радио звучит весьма внушительно. Толпы в Берлине кричат «Ура!» Ожидается официальное заявление. Геринг, возможно, будет назначен шефом полиции вместо Гейдриха. Он еще раз прочитал всю статью, потом снова отложил газету, поднял трубку и назвал номер Торгового Представительства. — Это мистер Бейнес. Можно мистера Тагоми? — Одну минуточку, сэр. Очень дорогая минуточка. — Мистер Тагоми слушает. Мистер Бейнес глубоко вздохнул и произнес: — Прошу прощения, но ситуация в равной степени угнетает вас обоих, сэр… — Да, мистер Бейнес. — Я очень признателен вам, сэр, за ваше участие. Когда-нибудь, уверен, вы поймете причины, побудившие меня отложить наше совещание, пока не прибудет пожилой… — Весьма сожалею, но он еще не прибыл. Мистер Бейнес закрыл глаза. — Я думал, может быть, со вчерашнего дня… — Боюсь, что нет, сэр. В трубке раздался щелчок. Мистер Тагоми положил трубку на рычаг. «Я должен что-то предпринять. Больше ждать невозможно». Он получил совершенно четкие указания от своего начальства: ни при каких обстоятельствах не выходить на связь с абвером. Он должен просто ждать, пока ему не удастся связаться с японцами, с их военным представительством. Он должен провести совещание с японцем, а затем вернуться в Берлин. Но никто не мог предугадать, что именно в этот момент умрет Борман. Следовательно… План придется изменить. Указания заменить советами, выработанными им самим, в данном случае, поскольку спросить их было не у кого. В ТША работало по меньшей мере десяток агентов Абвера, и некоторые из них — а возможно и все — были известны местной организации СД и ее полномочному старшему региональному руководителю Бруно Краусу фон Мееру. Несколько лет назад он мимоходом встретил Бруно на партийном собрании. У этого человека уже тогда была определенная дурная репутация в партийных кругах, ибо именно он в 1943 году раскрыл британо-чешский заговор, имевший целью покушение на жизнь Рейнхарда Гейдриха, и, следовательно, можно было сказать, что он спас Вешателя от смерти. В общем, Бруно Краус фон Меер в то время был уже растущим деятелем аппарата СД, а не просто полицейским бюрократом. Больше того, он был довольно опасным человеком. Была даже некоторая вероятность того, что несмотря на все меры предосторожности, принятые как со стороны Абвера в Германии, так и со стороны Токкоки в Японии, СД узнала об этом намечающейся встрече в Сан-Франциско в офисе Главного Торгового Представительства. Однако, здесь была все-таки территория, контролируемая японцами. СД не имела здесь реальной возможности воспрепятствовать встрече. Во всяком случае законно. Было ясно, что подданный Германии — в данном случае он сам — будет арестован, как только ступит на территорию Рейха, но очень трудно было предпринять что-либо против японского подданного и против самой встречи. По крайней мере, он надеялся, что это так. Была ли вероятность, хотя маленькая, того, что СД удалось задержать пожилого японского джентльмена где-то в пути? Путь из Токио в Сан-Франциско долог, особенно для столь престарелого и больного человека, который не может позволить себе воздушный перелет. Что нужно сделать — Бейнес был в этом уверен — это выяснить у тех, кто стоит выше, находится ли мистер Ятабе до сих пор в пути. Им это известно. Если бы СД перехватило его, или отозвало бы правительство в Токио — они бы об этом узнали. Однако ему пришло в голову, что если им удалось добраться до пожилого джентльмена, то они обязательно доберутся и до него. И все же, несмотря ни на что, положение еще не было безнадежным. Одна мысль родилась в голове мистера Бейнеса, пока он день за днем один в номере ждал в отеле Абхирати. Чем возвращаться в Берлин с пустыми руками, не лучше ли передать имевшиеся сведения мистеру Тагоми? По крайней мере в этом случае оставался шанс, пусть и весьма незначительный, что в конце концов соответствующие люди будут проинформированы. Но мистер Тагоми мог бы только выслушать, и в этом был недостаток этой идеи. В самом благоприятном случае он мог бы услышать, все хорошо запомнить и как можно быстрее совершить поездку на Родные Острова. А Мистер Ятабе на том уровне, где делают политику. Он может и слушать, и говорить. Все же это было бы лучшем, чем ничего. Времени оставалось все меньше. Начать все сначала, организовать осторожно, кропотливо, спустя несколько месяцев, еще раз эту тайную связь между некоей группировкой в Японии… Это, конечно, очень удивит мистера Тагоми. Неожиданно обнаружить, какого рада знание обрушилось на его плечи, как далеко лежат они от дел, связанных с производством пластмасс. Тут даже возможен нервный срыв. «А вдруг он выболтает информацию какому-нибудь человеку из своего окружения, а может просто замкнется в себе, притворится, даже перед самим собой, что он ничего не слышал, просто откажется верить мне, встанет, поклонится и, извинившись, выйдет из комнаты, как только я начну?» Неблагоразумно, он он именно так может воспринять откровение мистера Бейнеса. Он не из тех, кому положено слушать подобные вещи. «Так легко, — подумал мистер Бейнес, — уйти — это самый простой, доступный для всех выход. Хотел бы я, чтобы у меня был такой способ уклониться от бремени ответственности. Но все-таки этот выход невозможен даже для мистера Тагоми. Мы не так уж и отличаемся друг от друга. Он может закрыть уши от того, что будет исходить от меня, исходить в форме слов, но позже, когда до него дойдет глубинный смысл сказанного… Или кому-нибудь другому, с кем я в конце концов переговорю…» Мистер Бейнес покинул свой номер, вошел в лифт и спустился в вестибюль. Снаружи, уже на тротуаре, он велел швейцару вызвать для него педикэб и вскоре уже ехал по Маркет-стрит, глядя на то, как энергично накручивает педали водитель-китаец. — Здесь, — сказал он водителю, увидев вывеску, которую искал. — Встаньте у бордюра. Педикэб остановился у пожарного гидранта. Мистер Бейнес расплатился с водителем и отпустил его. Казалось, никто за Бейнесом не следил. Он немного прошел по тротуару, а через мгновение с несколькими другими покупателями вошел в магазин «Фуга», самый большой супер-маркет, расположенный в центре города. Повсюду толпились покупатели. Бесконечные ряды прилавков. Продавщицы, в основном белые, с небольшим вкраплением японцев в качестве заведующих секциями, ужасный шум. После некоторого замешательства мистер Бейнес нашел отдел мужской одежды. Он остановился перед стеллажом с мужскими брюками и начал осматривать их. Вскоре к нему подошел приказчик, молодой белый, и приветствовал его. — Я вернулся, — сказал мистер Бейнес, — за темно-коричневыми шерстяными широкими брюками, которые я присмотрел еще вчера. Встретившись взглядом с приказчиком, он добавил: — Вы не тот человек, с которым я говорил. Тот был повыше, с рыжими усами, довольно худой. На его пиджаке было имя «Дарри». Приказчик ответил, что Дарри недавно ушел на обед, но скоро вернется. — Я зайду в примерочную и примерю эту пару, — сказал мистер Бейнес, беря брюки со стеллажа. — Пожалуйста, сэр. Приказчик указал на свободную кабину, затем отошел, чтобы обслужить кого-то еще. Мистер Бейнес вошел в примерочную и закрыл за собой дверь. Сев на один из двух стульев, он принялся ждать. Через несколько минут раздался стук. Дверь примерочной отворилась, и вошел невысокий японец средних лет. — Вы иностранец, сэр? — сказал он мистеру Бейнесу, — Я должен проверить вашу платежеспособность. Позвольте взглянуть на ваше удостоверение. Он закрыл за собой дверь. Мистер Бейнес достал бумажник. Японец сел и начал проверять содержимое. Наткнувшись на фотографию девушки, он приостановился. — Очень хорошенькая. — Моя дочь, Марта. — У меня есть дочь, которую тоже зовут Мартой, — сказал японец. — Теперь она в Чикаго, учится игре на фортепиано. — Моя дочь вот-вот выйдет замуж, — сказал мистер Бейнес. японец вернул бумажник и замер, выжидая. — Я здесь уже две недели, — сказал мистер Бейнес. — Но мистер Ятабе до сих пор не появился. Я хочу узнать, находится ли он до сих пор в пути? И если нет, то что я должен делать? — Приходите завтра, во второй половине дня, — ответил японец. Он встал. Встал и мистер Бейнес. — До свидания. — До свидания, — ответил мистер Бейнес. Он вышел из примерочной, положил брюки назад на стеллаж и вышел из универмага «Фуга». Идя по тротуару вместе с другими пешеходами, он думал, что на все ушло не так уж много времени. Сможет ли он получить необходимую информацию? Ведь нужно было связаться с Берлином, передать его запрос, произвести шифровку и дешифровку — каждый из этих шагов отнимал время. «Жаль, что я раньше не встретился с этим агентом. я бы избавился от многих страхов и мук. Очевидно, это не было связано с особым риском, все как будто прошло очень гладко. По существу, на это ушло всего пять-шесть минут». Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Вскоре он уже рассматривал витрину с фотографиями, сделанными во время непристойных представлений в низкопробных притонах, грязные, обгаженные мухами, снимки совершенно голых белых женщин, чьи груди висели, как наполовину спустившиеся воздушные шары. Зрелище позабавило его, и он задержался у витрины. Мимо него по своим делам прохожие, не обращая никакого внимания. Наконец- то он хоть что-то сделал. Какое облегчение!

* * *

Юлиана читала, поудобнее опершись на дверцу автомобиля. Рядом с ней, выставив локоть из окна, Джо одной рукой, слегка касаясь баранки, вел машину. К его нижней губе прилипла сигарета. Он был хорошим водителем. И они уже покрыли большую часть расстояния между Канон-сити и Денвером. Из приемника неслась слащавая народная музыка, вроде той, которую играют ансамбли аккордеонистов в пивных на открытом воздухе: бесконечные польки и шотландки — она никогда не умела отличить одни от других. — Дешевка, — отметил Джо, когда музыка закончилась. — Послушай, я неплохо разбираюсь в музыке, могу сказать, кто был великим дирижером. — Ты, наверное, не помнишь его: Артуро Тосканини. — Не помню, — машинально ответила она, не отрываясь от книги. — Он был итальянцем. Но после войны не разрешили бы ему дирижировать из-за его политических симпатий. Теперь-то он уже умер. Не нравится мне этот фон Кароян — бессменный дирижер Нью-Йоркской филармонии. Мы были обязаны ходить на его концерты, наш рабочий поселок. А что я люблю, как всякий «воп» — догадайся! Он посмотрел на нее. — Понравилась книга? — Захватывает. — Мне нравятся Верди и Пуччини. Все, что у нас было в Нью-Йорке — это тяжеловесная, напыщенная музыка Вагнера и Орффа, и мы были обязаны каждую неделю ходить на эти пошлые драматические представления, устраиваемые нацистами в Медисон-Сквер-Гарден — с флагами, трубами, барабанами, пылающими факелами. История готических племен или другая воспитательная чушь, где-то бы можно было назвать это все «искусством», вместо того, чтобы говорить, монотонно прочитали. Ты бывала в Нью-Йорке до войны? — Да, - отозвалась она, не отрываясь от книги. — Правда, что там были шикарные театры? Я слышал, что были. Да и с кино теперь то же самое: вся кинопромышленность сосредоточилась в одном берлинском квартале. За те тринадцать лет, которые я провел в Нью-Йорке, не было не одной оперетты или пьесы, только эти… — Не мешай мне читать, — сказала Юлиана. — То же самое и с книжными издательствами, — сказал Джо невозмутима. — Сейчас они все монополизированы с центром в Мюнхене. В Нью-Йорке книги теперь только обеспечивают одни гигантские печатные станки. Так, во всяком, случае говорят. Заткнув уши пальцами, она сосредоточилась на лежавшей у нее на коленях книге, стараясь отключиться от его голоса. Ей попался тот раздел «Саранчи», где описывалось легендарное телевидение, и оно очаровало ее, особенно те строки, где говорилось о дешевых небольших установках для отсталых народов Африки и Азии. «Только предприимчивость янки и система массового производства — Детройт, Чикаго, Кливленд — какие волшебные названия! — могли совершить это чудо, посылку этого нескончаемого и почти до безумия бескорыстного потока дешевых однодолларовых (в китайских долларах) телевизионных приборов в каждую деревню, в любую глухомань Востока. И когда какой-нибудь изможденный юноша с беспокойным умом, умирая от голода, хватался за этот единственный шанс, который предоставляли ему щедрые американцы, и собирал из набора крохотный приемник с встроенным в него источником питания размером не больше куска туалетного мыла, то что же можно было узнать с его помощью? Сгрудившись перед экраном, молодежь деревни — а часто и люди постарше — видели слова. Инструкции. Прежде всего, как научиться читать, затем все остальное. Как выкопать более глубокий колодец, вспахать более глубокую борозду. Как очистить питьевую воду, исцелить своих больных. Над их головами витала американская искусственная волна, распространяя сигналы, разнося их повсюду, всем страждущим, всем жаждущим знания массам Востока…» — Ты читаешь все подряд? — спросил Джо. — Или пропускаешь какие-то куски? — Как это замечательно! Он заставил нас посылать пищу и образование всем азиатам, миллионам их, — сказала она. — Благотворительность во всемирном масштабе. — Да, Новый курс, провозглашенный Тагвелом, по подъему уровня жизни масс. Только послушай. Она прочла вслух: — «Чем был всегда Китай? Томящимся, цельным, испытывающим нужду во всем существом, глядевшим на запад. Его великий президент демократ Чан-Кайши, который провел китайский народ через военные годы, теперь, в дни мира, вел его к Декаде Перестройки. Но для Китая это не было восстановлением, так как в этой, почти сверхъестественно обширной плоской стране раньше ничего не возводилось, и она еще оставалась погруженной в свой древний сон. Восстающее ото сна существ, гигант, которому еще нужно было наконец-то обрести ясное сознание, пробудиться в современном мире с его реактивными самолетами и атомной энергией, его автострадами, заводами и лекарствами. И откуда же должен был раздаться тот удар грома, что разбудил бы гиганта? Чан-Кайши знал это еще во время войны с Японией. Он мог раздаться только из Соединенных Штатов. К 1950 году американские техники и инженеры, учителя, врачи, агрономы роем устремились в каждую провинцию, каждую деревню, подобно какому-то новому виду ожившего…» — Ты знаешь, что он сделал, а? — прервал ее чтение Джо. — Он взял у нацизма все лучшее социалистическую часть, организацию Тодта и экономический прогресс, достигнутый при Шпеере, и все это подарил чему? Новому курсу. И выкинул все то, что уродливо — деятельность СС, уничтожение низших рас, изоляцию других. Но это же утопия! Ты думаешь, если бы союзники победили, то Новый Курс оживил бы экономику и совершил бы все эти социальные сдвиги, поднял бы благосостояние? Ничего подобного! Он выдумал некую форму государственного синдиката, корпоративного государства, вроде того, к которому мы пришли при Дуче. Он утверждает: вы будете иметь только хорошее и ничего из… — Дай почитать, — огрызнулась Юлиана. «И эти рынки, неисчислимые миллионы китайцев, обеспечили на много лет работой заводы Детройта и Чикаго. Этот гигантский зев никогда не наполнится, этот народ и за сто лет не обеспечить нужным количеством грузовиков и кирпичей, стальных болванок и одежды, пишущий машинок и капель от насморка. Американский рабочий имел в 1960 году наивысший уровень жизни в мире и все потому, что Штаты изящно назывались „наиболее благоприятствующей страной“ при заключении торговых сделок со странами Востока. США больше не оккупировали Японию, а последняя никогда не оккупировала Китай, и тем не менее неоспоримым фактом было то, что Кантов, Токио и Шанхай покупали не британские товары, а американские. И в каждой новой сделке рабочий в Балтиморе, Лос-Анжелосе и Атланте видел увеличение своего благосостояния. Тем, кто делал долгосрочную политику. Людям в Белом Доме, обладающим широким кругозором, казалось, что они почти добились цели. Исследовательские ракеты должны были вот-вот устремиться в космические бездны, покидая Мир, который наконец-то увидел окончание своих вековых болезней: голода, болезней, войн, невежества. Эквивалентные меры социального и экономического развития, предпринятые Британской империей, принесли подобное же облегчение участи широких масс в Индии, Бирме, Африке, на Ближнем Востоке. Продукция заводов Руру и Манчестера, сталь Саара, нефть Баку — все слилось, и взаимодействовало в сложной, но действенной гармонии. Народы Европы наслаждались тем, что казалось…» — Я полагаю, что именно они должны править миром, — сказала Юлиана. Она оторвалась от книги. — Они во всем были лучше всех. Британцы. Джо ничего на это не ответил, не смотря на то, что она выжидающе посмотрела на него. Она вновь взялась за книгу. «… осуществлением мечты Наполеона: разумной однородности этически различных народов, отсутствие которой было причиной раздоров и пререканий по каждому пустяку со времен падения Рима. А также мечты Карла Великого: Объединенного христианства, которое бы стало жить в мире не только между собой, но и остальным миром. И все же до сих пор оставалась одна ноющая рана. На Малайях жило много китайцев, в основном предпринимателей, и эта процветающая, работающая буржуазия видела в американском способе видения дел в Китае более справедливое общение с теми, кого британцы называли „туземцами“. Бывшие под британским господством темнокожие расы не допускались даже в провинциальные клубы, отели, приличные рестораны. Как и прежде, они видели, что для них в трамваях отведены особые секции — и что хуже всего — что они ограничены в выборе места жительства в любом из городов. Эти „туземцы“ по слухам, из газет знали, что в США проблемы цветных решены еще до 1950 года. Что белые и негры живут, работают и едят вместе даже на Глухом Юге. Вторая Мировая война покончила с дискриминацией…» — А потом начались беспорядки? — спросила она у Джо. Он кивнул, продолжая следить за дорогой. — Ну расскажи же, что было дальше. Она закрыла книгу. — Мне все равно не успеть дочитать ее до конца, скоро мы будем в Денвере. Наверное, Америка и Англия затеют между собой войну, и в результате одна из них будет повелевать всем миром. — Кое в чем эта книга не так уж и плоха, — отозвался Джо. — Он все продумал до мельчайших подробностей. США получили Тихий Океан, создав нечто вроде нашей сферы Со-Процветания Юго-Восточной Азии. Россию они с Англией поделили на сферы влияния. так продолжалось десять лет. А затем, естественно, между ними возникли трения. — Почему же — естественно? — Такова человеческая натура, — сказал Джо, — и природа государства. Подозрительность, страх, жадность. Китайцы думают, что США подрывают господство Британии в Южной Азии, привлекая на свою сторону значительное китайское население, у которого под влиянием Чай Кайши — настроение проамериканское. Англия начинает организовывать то, что они называли «охраняемые районы опеки». Он ухмыльнулся. — Другими словами, концентрационные лагеря для тысяч китайцев, подозреваемых в измене. Их обвиняют в саботаже и пропаганде. Черчилль до того… — Ты хочешь сказать, что он еще у власти? Разве его еще не убрали? — Вот тут-то британская система и превзошла американскую, — сказал Джо. — Каждые восемь лет США дают пинка под зад своим руководителям, какими бы опытными они не были. Но Черчилль-то все еще у власти. У США после Тагвелла никогда не было руководителя, подобного ему. Одни ничтожества. И чем старше он, тем властолюбивее и жестче, этот Черчилль. В 1960 году он уже напоминает какого-то древнего властителя Центральной Азии. Никто не смеет ему перечить. Он у власти более двадцати лет. — О, боже! — воскликнула она. Она открыла книгу с конца, чтобы найти подтверждение тому, что он говорил. — С чем я согласен, — продолжал Джо, — так это с тем, что Черчилль во время войны был единственным порядочным лидером Англии. Если бы его оставили у власти, дела Англии были бы гораздо лучше. Вот, что я скажу: государство не может быть лучше своего руководителя. Фюрер — принцип — принцип фюрерства, как говорила напи. Они правы. Даже этот американец должен согласиться с ними. Конечно, у него США после войны осуществили колоссальную экономическую экспансию, прибрав к рукам бездонный рынок сбыта в Азии, доставшейся им от японцев. Но этого оказалось недостаточно: таким путем трудно обрести идею. Не получили ее и британцы. В обеих странах правят богачи, плутократия. Если бы победили они, все их думы сводились бы к тому, чтобы увеличить побольше доходы для своей верхушки. Он ошибся, этот Абендсен: не было бы никаких социальных реформ, не было бы планов повышения жизненного уровня масс. Англосаксонская плутократия не допустила бы этого. Теперь он говорил как настоящий фашист. Очевидно, Джо по ее лицу понял, о чем она думает. Он повернулся к ней, снизил скорость и, поглядывая то на нее, то на шедшие впереди машины, горячо проговорил: — Послушай, я не из интеллектуалов. Фашизму нет в них надобности. Что требуется, так это дело, а теория выводится из действия. Единственно, что требует он нас наше корпоративное государство — это достижения социальных сил истории. Понимаешь? Это я говорю тебе. Я это точно знаю, Юлиана. Тон его стал неистовым, даже молящим. — Это старые, гнилые, руководимые золотом империи: Британская, Французская, Американская, хотя последняя — только незаконнорожденный ублюдок, а не империя в полном смысле. Все они в равной степени опираются на деньги. Души у них не было, а естественно, не было и будущего, роста не было. Да, наци — это банда головорезов, я с этим согласен. Ты же тоже думаешь? Верно же? Она через силу улыбнулась: итальянские экзальтации засосали его — он вел машину, извергая из себя целую речь. — Абендсену слишком важно, кто победит — США или Англия. Явная нелепость. Они не достойны победы. Они ничем ее не заслужили. Ты когда-нибудь читала что-нибудь из того, что писал Дуче? Это откровение. Красивый мужчина. Красивые слова. Он объясняет подоплеку каждого явления. На самом деле основным существом конфликта во время войны была борьба старого против нового. Деньги — вот почему нацисты ошибочно и некстати притянули сюда еврейский вопрос — против коллективного духа масс, названного фашистами «хемейштафт» — народность. «Он сейчас — вылитый Муссолини», — подумала Юлиана. — Зверства нацистов — это трагедия. Джо на минуту замолк, обгоняя еле тащившийся грузовик. — Но при всякой перемене проигравшему приходится туго. Тут нет ничего нового. Вспомни прежние революции, например, Французскую, вспомни тактику Кромвеля по отношению к Ирландии. В немецкой философии слишком много темперамента, да и театральности с избытком. Одни шествия чего стоят. Настоящего фашиста никогда не увидишь разглагольствующим. Он всегда действует как я. Верно? Она рассмеялась. — Ты болтаешь со скоростью мили в минуту. — Я тебе объясняю фашистскую теорию действия, вне себя вскричал он. Она не смогла ответить: слишком уж забавно это было. Но человек, сидевший рядом, вовсе не считал это забавным. Раскрасневшись, он сердито смотрел на нее. Вены на его лбу вздулись, и его снова начало трясти. Он снова засунул пятерню за всклокоченную шевелюру и стал ею двигать взад и вперед, ничего не говоря, но глядя ей в глаза. — Не обижайся на меня, — сказала она. На какой- то миг ей показалось, что он хочет ее ударить: он уже занес руку, но тут же потянулся к приемнику и включил его. Из динамика неслась оркестровая музыка, трещали помехи. Она попыталась снова еще раз сосредоточиться на книге. — Ты права, — сказал Джо после долгой паузы. — Насчет чего? — Насчет дважды битой империи. С клоуном вместо вождя. Неудивительно, что мы ничего от этой войны не получили. Она похлопала его по руке. Юлиана, все это муть, — отозвался Джо. — Ничего нет истинного и определенного. Верно? — Может быть и так, — отсутствующе произнесла она. Она продолжала читать. — Победила Британия. Джо указал на книгу. — Избавляю тебя от необходимости выискивать это место. США приходят в упадок, Британия все больше их теснит, продолжая экспансию, сохраняя инициативу. Так что можешь отложить книгу в сторону. — Надеюсь тебя от необходимости выискивать это место. США приходят в упадок, Британия все больше их теснит, продолжая экспансию, сохраняя инициативу. Так что можешь отложить книгу в сторону. — Надеюсь, в Денвере нам будет весело. Она закрыла книгу. — Тебе нужно расслабиться. Я хочу, чтобы ты отдохнул. «Если тебе не удастся это, — подумала она, — ты развалишься на миллион частей, как лопнувшая пружина. А что тогда будет со мной? Как я вернусь назад? А может, уже сейчас оставить тебя? Очень хочется тех лучших времен, которые ты мне обещал. Я не хочу быть обманутой. Слишком часто меня обманывали прежде другие люди». — Обязательно будет хорошо, — сказал Джо. — Послушай… Он как- то странно, оценивающе взглянул на нее. — Ты слишком увлеклась этой книгой. Вот интересно — представь себе человека, написавшего бестселлер, ну, автора, вроде этого Абендсена. Пишут ли люди ему письма? Могу поспорить, что многие пишут и хвалят книгу, может быть, даже посещают его. Она тут же поняла. — Джо, это же всего лишних полторы сотни километров. Глаза ее засияли. Он улыбнулся ей, снова счастливый, не испытывая ни огорчений, ни волнений. — Пожалуй, можно было бы, — сказала она. — Ты так хорошо водишь машину — тебе бы ничего не стоило доехать туда, правда? — Ну, я сомневаюсь, что этот знаменитый человек так запросто пускал бы к себе посетителей. Их, наверное, пруд пруди. — А почему бы не попытаться, Джо? Она схватила его за плечо и возбужденно сдавила его. — Худшее, что он может сделать — выгнать нас. Пожалуйста, Джо. — Только когда сделаем покупки и прилично оденемся, — веско проговорил Джо, — все с иголочки. Это очень важно — произвести хорошее впечатление. И может быть мы даже найдем новый автомобиль, уже там, на Шайенне. Держу пари, нам удастся. — Да, — подтвердила она. — И тебе нужно подстричься. И позволь, чтобы одежду тебе подобрала я, пожалуйста, Джо. Я, бывало, выбирала одежду для Фринка. Мужчина ведь никогда не может купить что-нибудь приличное для себя. — На одежду у тебя неплохой вкус, — заметил Джо. Он смотрел на расстилавшуюся перед ними дорогу. — И вообще… Лучше всего, если ты сама позвонишь ему, именно ты свяжешься с ним. — Я сделаю себе прическу, — сказала она. — Хорошо. — И даже не побоюсь подняться и нажать звонок. Она осмелела. — Я имею в виду, что живем-то мы только один раз. Зачем же нам трусить? Он такой — же человек, как и мы все. Может быть, ему будет даже приятно узнать, что кто-то только для того и заехал в такую даль, чтобы сказать ему, как понравилась его книга. Мы сможем получить его автограф на первой странице книге — обычно его оставляют именно там. Разве не так? Только было бы лучше купить новый экземпляр: этот так обтрепался и засалился. Тут автограф не будет смотреться. — Все что пожелаешь, — ответил Джо. — Я позволю тебе взять на себя все детали. Я уверен, что тебе они под силу. Хорошенькая девушка всегда добьется своего. Когда он увидит, какая ты сногсшибательная, он настежь распахнет дверь. Но послушай: давай без дураков! — Что ты хочешь сказать? — Скажешь, что мы женаты? Я не хочу, чтобы ты впуталась с ним в какую-нибудь историю. Ты понимаешь, о чем я говорю. Это было бы ужасно. Это бы разбило нам всем жизнь — какая награда за его гостеприимство, какая ирония. Так что гляди в оба, Юлиана. — Кстати, и поспоришь с ним, — сказала Юлиана, — насчет того, Италия ли стала причиной поражения, предав державы Оси, расскажешь ему то, что ты рассказывал мне. Джо кивнул. — Ну что ж, договорились. Мы обсудим все, что он написал. Они быстро мчались на север.

* * *

Остывший взор, слабость в желудке и так далее. Тошнота и угнетенное половое чувство. И все же — перед глазами ничего нет. Чем может ответить его тело? Бегством? Скрестив ноги, мистер Тагоми уселся прямо на полу своей гостиной и начал манипулировать с сорока девятью стебельками тысячелистника. Вопросы были безотлагательны, и он с лихорадочной быстротой проделал все необходимое, чтобы получить перед собой все шесть строчек. О ужас! Гексаграмма пятьдесят один! Бог является под знаком грома и молнии. Трубный глас — он непроизвольно прижал руки к ушам. Ха-ха! Хо-Хо! Мощный взрыв, что бросает его в дрожь и заставляет закрыть глаза от страха. Рев тигра, нервная суетня всполошившихся ящериц — и вот сам бог является миру. Что же это значит? Он оглядел комнату. — Приближение — чего? Он вскочил и неподвижно ждал, тяжело дыша. Ничего. Колотится сердце. Дыхание и все физиологические процессы, включая даже непроизвольные, управляемые подсознанием, близки к критическому уровню: адреналин, сильное сердцебиение, учащенный пульс, нарушение функций желез, комок в горле, застывший взор, слабость в желудке и так далее. Тошнота и угнетенное половое чувство. И все же — перед глазами ничего нет. Чем может ответить его тело? Бегством? Все готово к нему. Но куда бежать? И зачем? На ум ничего не приходило. Значит, невозможно. Дилемма цивилизованного человека: тело готово к чему угодно, но угроза туманна, не обозначена. Он вошел в ванную и начал намыливать подбородок, чтобы бриться. Зазвонил телефон. — Удар, — сказал он громко. Он отложил бритву. — Будь готов. Он быстро перешел из ванной в спальню. — Я готов. От поднял трубку. — Тагоми слушает. Голос его сорвался, и ему пришлось прочистить горло. Пауза, затем слабый, высохший, шуршащий, как старые опавшие листья, голос произнес: — Сэр, это Синиро Ятабе. Я прибыл в Сан-Франциско. — От имени Главного Торгового Представительства приветствую вас, — сказал мистер Тагоми. — Как я рад. Вы в добром здравии и в добром духе? — Да, мистер Тагоми. Когда я смогу увидеть вас? — Очень скоро. Через полчаса. Мистер Тагоми взглянул на настенные часы, с трудом разбирая время. — Третья сторона, мистер Бейнес. Я должен связаться с ним. Возможна задержка, но… — Мы можем условиться: через два часа, сэр, — сказал мистер Ятабе. — Хорошо, — сказал мистер Тагоми, поклонившись. — В вашей конторе в «Ниппон Таймз Билдинг». Мистер Тагоми поклонился вторично. Щелк. Мистер Ятабе опустил трубку. «Мистер Бейнес будет доволен, — подумал мистер Тагоми. — Он должен будет чувствовать то же, что кот, которому бросили кусок семги, например, отличный жирный хвост». Мистер Тагоми нажал отпустил рычаг, а затем спешно набрал номер отеля Абхирати. — Тягостное ожидание закончилось, — сказал он, услышав сонный голос мистера Бейнеса. Сон как рукой сняло. — Он здесь? — В моей конторе, — сказал мистер Тагоми, — в десять часов двадцать минут. До свидания. Он положил трубку и бросился в ванную заканчивать бритье. На завтрак не было времени, нужно будет велеть мистеру Рамсею что-нибудь сообразить, когда все будут в сборе. Все трое могут одновременно позволить себе удовольствие. Пока он брился, он думал о том, что именно заказать на завтрак.

* * *

Мистер Бейнес стоял в пижаме с трубкой в руке и нервно потирал лоб. «Какой стыд, — подумал он, — сломаться и выйти на связь с этим агентом. Если бы подождать всего день. Но, возможно, ничего плохого и не произошло. Однако, сегодня нужно вернуться в магазин. Предположим, я не откажусь? Это может вызвать цепную реакцию, они подумают, что меня убили, или что-то в этом роде. Попытаются меня отыскать. Но все это уже не столь важно, потому что он здесь. Наконец-то. Ожидание кончилось». Мистер Бейнес бросился в ванную и стал готовиться к бритью. Он решил, что не стоит сомневаться в том, что мистер Тагоми узнает его, как только увидит. «Теперь мы сможем отбросить это прикрытие: „Мистер Ятабе“. По существу, мы можем отбросить все прикрытия и все условности». Побрившись, он тут же поспешил под душ. «Наверное, уже поздно СД что-либо предпринимать, — подумал он, — даже если они разнюхали, поэтому мне, вероятно, может не беспокоиться. По крайней мере, будничные, мелкие заботы можно выкинуть из головы. Ничтожный страх за свою собственную шкуру. Что же касается всего остального — теперь придется беспокоиться всерьез».

Глава 11

Для Рейхсконсула в Сан-Франциско Фрейера Гуго Рейсса первое же дело этого дня было неожиданным и внушающим тревогу. Войдя в приемную, он обнаружил, что там его уже ждет посетитель, крупный мужчина средних лет с тяжелой челюстью и следами оспы на лице, с недобрым хмурым лицом. Мужчина встал и отдал партийный салют, одновременно пробормотав: — Хайль! — Хайль! — ответил Рейсс. Внутренне он застонал, хотя на лице его отразилась формальная деловая улыбка. — Герр Краус фон Меер? Я удивлен. Войдете? Он отпер дверь своего кабинета, удивляясь тому, куда запропастился его вицеконсул и кто позволил войти в приемную шефа СД. Однако, этот человек уже был здесь, и теперь с этим уже ничего не поделаешь. Войдя вслед за ним, сунув руки в карманы своего темного драпового пальто, Краус фон Меер сказал: — Послушайте, Фрейер, мы нашли парня из абвера. Это Рудольф Вегенер. Он показался на одной старой явке абвера, которая у нас под колпаком. Краус фон Меер захихикал, ослабившись и показывая при этом огромные золотые зубы. — Мы проследили его до самой гостиницы. — Прекрасно, — сказал Рейсс. Он заметил на своем столе почту. Значит, Пфердхоф где-то поблизости. Несомненно он оставил кабинет запертым, чтобы помешать шефу СД совать свой нос в их дела. — Это очень важно, — сказал фон Меер. — Я известил Кальтенбруннера самым безотлагательным образом. Теперь в любую минуту вы можете получить известие из Берлина, если только эти «Унратфреззеры» («Дерьмоеды») там, дома, все не перепутают. Он уселся за консульский стол, вытащил из кармана пачку сложенных бумаг и, шевеля губами, старательно развернул одну из них. — Фамилия для прикрытия — Бейнес. Выдает себя за шведского промышленника или коммерсанта, или за кого-то еще, связанного с промышленностью. Сегодня утром в восемь десять он отозвался на телефонный звонок насчет официального свидания в десять двадцать в японской конторе. Сейчас мы пытаемся проследить, откуда был сделан звонок. Возможно нам это удастся через полчаса сделать. Они мне перезвонят сюда. — Понимаю, — сказал Рейсс. — Теперь мы сможем подцепить этого молодца, — продолжал Краус фон Меер. — И если мы это сделаем, то, естественно, отошлем назад в Рейх на ближайшей ракете Люфтганзы. Однако японцы или Сакраменто могут запротестовать и попытаться помешать этому. Они адресуют протест вам, если решатся. Возможно, они даже окажут очень сильное давление и доставят в аэропорт целый грузовик агентов Токкоки. — Вы не можете сделать так, чтобы они никого не обнаружили? — Слишком поздно. Он же на пути на это свидание. Нам, возможно, придется брать его прямо на месте, ворваться, схватить и бежать. — Мне это не нравится, — сказал Рейсс. — А вдруг у него свидание с каким-то чрезвычайно важным, высокопоставленным японцем? Как раз сейчас в Сан-Франциско, по-видимому, находится личный посланец Императора. На днях до меня дошел слух… — Это не имеет значения, — перебил его фон Меер. — Подданный Германии должен подчиниться законам Рейха. «А мы хорошо знаем, что представляют из себя законы Рейха», — подумал Рейсс. — У меня наготове отделение коммандос, — продолжал Граус фон Меер. — Пятеро отличных ребят. Он снова хихикнул. — Выглядят как скрипачи. Чудные лица аскетов, грустные лица, такие, как, может быть, у студентов богословов. Когда они войдут, япошки сначала подумают, что это струнный квартет… — Квинтет, — подсказал Рейсс. — Да. Они подойдут прямо к двери, соответствующе одетые. Он внимательно осмотрел консула. — Почти так же, как вы. «Спасибо», — подумал Рейсс. — Прямо на виду у всех, не стесняясь, прямо к этому Вегенеру. Они окружат его, как-будто с ним совещаются. Мол, очень важное сообщение, — продолжал бубнить он, пока консул открывал свою почту. — Никакого насилия, просто: «Герр Вегенер, пройдемте с нами, пожалуйста. Вы же все понимаете». И между спинными позвонками маленькое острие. Миг. И высшие нервные центры парализованы. Рейсс кивнул. — Вы слушаете? — Да. — И снова на улицу в автомобили. Назад ко мне в контору. Япошки, конечно, переполошатся, но будут вежливыми до последнего момента. Краус фон Меер неуклюже отодвинулся от стола, пытаясь показать, как будут раскладываться японцы. Это же так грубо — обманывать нас, герр фон Меер. Однако, ничего не поделаешь, гуд бай, герр Вегенер… — Бейнес, — сказал Рейсс. — Разве не этой фамилией он пользуется на этих переговорах? — Бейнес. Очень жаль, что вы покидаете нас. В другой раз мы возможно, еще о многом с вами переговорим. На столе зазвонил телефон, и Краус фон Меер, перестал кривляться. — Это наверное мне. Он потянулся к трубке, но Рейсс его опередил. — Это Рейсс. — Консул, говорит «Ауслянд Ферншпрехамт» в Новой Шотландии, — проговорил незнакомый голос. — Вам трансатлантический вызов из Берлина, срочно. — Хорошо, — отозвался Рейсс. — Подождите минутку, консул. Послышались слабые разряды, треск, потом другой голос, женский. — Канцелярия. — Да, это «Ауслянд Ферншпрехамт» в Новой Шотландии. Вызывается рейхсконсул Гуго Рейсс. Сейчас консул на проводе. — Поддерживайте связь. Последовала долгая пауза, во время которой Рейсс одной рукой продолжал перебирать почту. Краус фон Меер равнодушно наблюдал за ним. — Герр консул, извините, что отнимаю у вас время, — раздался мужской голос. Кровь застыла в жилах Рейсса. Баритон, тщательно отработанный, гладкий, переливающийся голос, знакомый Рейссу много лет доктор Геббельс. — Это доктор Геббельс. — Да, канцлер. Следивший Краус фон Меер улыбнулся. Челюсть его больше не отвисала. — Только что меня попросил позвонить вам генерал Гейдрих. В Сан-Франциско сейчас находится какой-то агент абвера, его зовут Рудольф Вегенер. Вы должны всецело содействовать СД во всем, что она предпринимает по отношению к нему. На подробности в данный момент нет времени. Просто полностью предоставьте свою контору в их распоряжение. Заранее премного вам благодарен. — Понимаю, герр канцлер, — сказал Рейсс. — До свидания, консул. Краус фон Меер пристально посмотрел на Рейсса, как только тот положил трубку. — Я был прав? Рейсс пожал плечами. — О чем тут спорить? — Подпишите ордер на принудительное возвращение этого Вегенера в Германию. Вынув ручку, Рейсс подписал ордер, поставил на нем печать и протянул его шефу СД. — Благодарю вас, — сказал фон Меер. — Теперь, как только японские власти позвонят вам и станут жаловаться… — Если только станут. Краус фон Меер взглянул на него. — Станут. Они будут здесь — не пройдет и пятнадцати минут после того, как мы скребем этого Вегенера. Он перестал паясничать, лицо его стало серьезным. — Никакого струнного квинтета, — сказал Рейсс. Фон Меер не обратил внимание на укол. — Мы будем брать его вот-вот, так что будьте готовы. Можете сказать япошкам, что он гомосексуалист, фальшивомонетчик или что угодно в этом духе. Требуется вернуть его домой для предания суду как крупного уголовника. Не говорите им, что он политический. Вы же знаете, что они не принимают девяносто пяти процентов кодекса национал-социализма. — Это я знаю, — сказал Рейсс. — И что делать, я тоже знаю. — И что делать, я тоже знаю. Он чувствовал растущее раздражение и возмущение от того, что его снова провели. «Действуют через мою голову, — сказал он себе. — Как обычно. Меер связался с канцелярией, ублюдок». Руки его тряслись. Не от звонка ли Геббельса? Ужас перед его всемогуществом? Или это чувство обиды от ущемленности его прав? «Чертова полиция, — подумал он. — Они все сильнее и сильнее. Уже заставили работать на себя Геббельса. Они заправляют там, в Рейхе. А что я могу сделать? И кто тут может что-нибудь сделать? Лучше будет помочь им. Не такое нынче время, чтобы перечить этому типу. Вероятно, там в Берлине он может добиться чего угодно, даже увольнения любого неугодного ему человека». — Я давно понял, — сказал он вслух, — что вы вовсе не преувеличили значение этого дела, герр полицайфюрер. — Полагаю даже, что безопасность Германии зависит от того, насколько оперативно вы разоблачите этого шпиона и предателя. Ему самому вдруг стало страшно оттого, что он выбрал такие слова. Однако, Краус фон Меер, казалось, был польщен. — Благодарю вас, консул. — Возможно, вы спасли нас всех. — Ну мы его еще не взяли. Фон Меер нахмурился. — Давайте подождем. Думаю, что скоро позвонят. — Японцев я беру на себя, — сказал Рейсс. — Вы же знаете, у меня богатый опыт. Их жалобы… — Не сбивайте меня, — перебил Краус фон Меер. — Мне нужно подумать. Очевидно, его обеспокоил звонок из канцелярии. Теперь он понял, что положение серьезно. «А ведь, возможно, что этот молодчик уйдет, и это будет вам стоить вашей работы, — подумал консул Гуго Рейсс. — Моей работы, вашей работы — оба мы можем в любой момент очутиться на улице. Вряд ли у вас более безопасное положение, чем у меня. В самом деле, может быть, стоит вас слегка цапнуть за ног, чтобы поубавить спеси, герр полицайфюрер? Что- нибудь этакое провернуть, что никогда нельзя будет вменить в вину. Например, когда сюда придут жаловаться японцы, можно вскользь намекнуть на номер рейса Люфтганзы, которым уволокут отсюда этого парня, или, все отрицая, постепенно раздразнить их, ну, хотя бы тем, что самодовольно улыбаясь, дать понять, что Рейху на них наплевать, что маленьких желтеньких человечков не принимают всерьез. Их так легко уколоть. А если они достаточно разогреются, они могут довести свои жалобы непосредственно до самого Геббельса. Есть разного рода возможности. СД, в сущности, не может выдворить этого парня из ТША без моего активного сотрудничества. Если бы мне только точно знать, куда нанести удар! Ненавижу тех, которые лезут через мою голову. Это ставит меня в чертовски неудобное положение. Я начинаю нервничать до бессонницы, а если я не смогу спать, то не смогу и делать свое дело. Оставим Германии самой исправлять свои проблемы. И вообще, мне было бы намного спокойнее, если бы этого неотесанного баварца вернули домой, к составлению отчетов в каком-нибудь вшивом отделении полиции». Зазвенел телефон. На этот раз Краус фон Меер был первым у аппарата, и Рейсс не смог ему помешать. — Алло, — проговорил фон Меер в трубку. Он принялся слушать. «Уже?» — мелькнуло в голове Рейсса. Но шеф СД протянул трубку ему. — Это вас. Втайне облегченно вздохнув, Рейсс взял трубку. — Это какой-то школьный учитель, — пояснил Краус фон Меер, — допытывается, можете ли вы дать ему несколько австрийских театральных афиш для его класса.

* * *

Около одиннадцати утра Роберт Чилдан закрыл магазин и пешком направился в контору мистера Пола Казуора. К счастью, Пол не был занят. Он вежливо поприветствовал Чилдана и предложил ему чаю. — Я вас не задержу, — сказал Чилдан после того, как они оба принялись потягивать чай. Кабинет Пола, хотя и был невелик, но отличался современной и простой обстановкой. На стене всего дома одна, но превосходная литография: тигр работы Моккаи, шедевр конца тринадцатого столетия. — Всегда счастлив видеть вас, Роберт, — сказал Пол тоном, содержавшим, как показалось Чилдану, некоторый оттенок равнодушия. Возможно, это было просто его фантазией. Чилдан осторожно взглянул поверх чашки. Собеседник вроде бы казался добродушным и дружелюбным. И все же Чилдан ощутил некоторую перемену. — Ваша жена, — сказал Чилдан, — вероятно разочарована моим безвкусным подарком. Я мог бы и обидеться. Однако, когда имеешь дело с чем-то новым и неопробированным, как я уже говорил, предлагал вам этот подарок, трудно сделать надлежащую окончательную оценку — во всяком случае, человеку, привыкшему думать только о делах. Думаю, что вы и Бетти вместе имеете больше прав на высказывание суждения, чем я. — Она не была разочарована, Роберт, — сказал Пол. — Я не передавал ей той вещицы. Опустив руку в ящик стола, он извлек маленькую белую коробочку. — Она не покидала стен этого кабинета. «Догадался, — подумал Чилдан. — Ну и ловкач. Он даже не сказал ей. Вот так история. Теперь остается надеяться, что он не выйдет из себя и не обвинит меня в попытке соблазнить его жену. А он может стереть меня в порошок». Сохраняя на лице хорошую мину, он продолжал потягивать чай. — О, — мягко протянул он. — Интересно. Пол открыл коробочку, вынул из нее заколку и начал ее осматривать, повернув на свету и повертел из стороны в сторону. — Я нашел в себе смелость показать это кое-каким деловым людям, — сказал Пол, — разделяющим мои вкусы по отношению к американским историческим вещицам и реликвиям, имеющим общехудожественное эстетическое достоинство. Он взглянул на Роберта Чилдана. — Конечно, прежде никто из них ничего подобного не видел. Как вы объяснили мне, до настоящего времени такие вот современные изделия известны не были. Думаю также, что вы знаете, что являетесь единственным представителем этого направления. — Да, знаю, — отозвался Чилдан. — Хотите знать, как они отреагировали? Чилдан поклонился. — Они смеялись, — сказал Пол. Чилдан Молчал. — И я смеялся, — сказал Пол, — без вас, на другой день после того, как вы пришли и показали мне эту штуковину. Естественно, чтобы не расстроить вас, я скрыл свою реакцию. Вы несомненно помните, что я был более или менее равнодушен во внешних своих проявлениях. Чилдан кивнул. — Но тем не менее, — сказал Пол, — я уже несколько дней внимательно ее осматриваю и без всяких логических причин ощущаю определенную эмоциональную нежность. «Почему же?» — спрашиваю я себя. Ведь я даже не спроецировал на эту штуковину: как в германских психологических опытах, свое собственное естество. Я до сих пор не вижу никаких черт, никакой формы души. Но она каким-то образом имеет сопричастность к Тао. Понимаете? Он кивнул Чилдану. — Она уравновешена. Силы внутри этого предмета сбалансированы. Равнодействующая придет ей покой. Поэтому можно сказать, что эта штука пребывает в мире со вселенной. Она была вовлечена в ней, но ей тут же удалось придти в состояние гомеостазиса с нею, независимого состояния, поддерживаемого только внутренними, без внешнего вмешательства, ресурсами. Чилдан кивнул, изучая заколку, но Пол не обращал на него внимания, продолжал: — У нее нет «Ваби», — сказал он, — и не могло быть, но… Он тронул пальцами головку шпильки. — Роберт, у этой штуковины есть «ВУ». — Я верю вам, — сказал Чилдан. Он пытался вспомнить, что же такое «Ву» — слово не японское, оно китайское. Он вспомнил, что оно означает «мудрость» или «разумение», в любом случае, нечто в высшей степени значительное, хорошее. — Руки ремесленника, — сказал Пол, — обладали «Ву» и сделали так, чтобы «Ву» передалось этому предмету. Но он закончен, совершенен, Роберт. Размышляя над этим, мы сами приобретаем еще большее «Ву». Мы испытываем умиротворение, присущее, однако, не искусству, а священным предметам. Я припоминаю храм в Хиросиме, где можно рассматривать челюсть какого-то средневекового святого. Однако вот этот предмет — дело рук человека, а то была реликвия. Этот предмет живет в настоящем, в то время как тот — просто остался. В результате этих размышлений, занимавших меня со времени нашего последнего прихода, я определил ценность этой вещи, она заключается в отсутствии историчности. И я этим глубоко заинтересован, да вы и сами видите. — Да, — отозвался Чилдан. — Не иметь исторической ценности, не иметь художественных, эстетических достоинств, и тем не менее содержать оттенок некой неземной ценности — это какое-то чудо. И именно оттого, что эта безделушка такая жалкая, маленькая, вроде никчемная. Это, Роберт, только из-за «Ву». Потому что часто бывает, что «Ву» находится в самых на вид невзрачных предметах, о которых у христиан говорится: «Камни, отвергнутые мастером». Можно угадать «Ву» в таком хламе, как старая палка или ржавая жестянка из-под пива на обочине. Однако, в этих случаях «Ву» находится внутри самого смотрящего. Это религиозное переживание. Здесь же мастер вложил «Ву» в предмет, а не просто стал свидетелем «Ву», внутренне присущего этому предмету. Он поднял глаза. — Я достаточно излагаю свои мысли? — Да, - ответил Чилдан. Другими словами, это указывает на совершенно новый мир. И имя ему — не искусство, так как у него нет формы, и не религия. А что же? Я бесконечно долго размышлял над этой заколкой, но так и не смог ничего понять. У нас, очевидно, нет слова для определения такого вот предмета. Так что вы правы, Роберт. Это действительно, подлинная новая вещь перед лицом вселенной. «Подлинная, — подумал Чилдан. — Да, определенно, так оно и есть. Я ухватил его мысль. Что же касается остального…» — Придя же в своих размышлениях к такому выводу, — продолжал Пол, — я тут же позвал сюда тех же своих знакомых. Я взял на себя, так же как и сейчас с вами, труд донести до них те же соображения. Я попросил, чтобы они выслушали меня до конца — столь велика была сила воздействия этой вещи на меня, что вынудила отбросить всякий такт по отношению к ним. чилдан понимал, что значит для такого человека, как Пол, навязывать свои идеи другим людям. Задача совершенно невероятная. — Результат, — продолжал Пол, — был обнадеживающим. Они оказались в силах воспринять, подчиняясь моему давлению, мою точку зрения. Они постигли то, что я им обрисовал. Так что игра стоила свеч. Тогда я успокоился. Все, Роберт. Я выдохся. Он уложил заколку обратно в коробочку. — На этом моя миссия закончена. От дальнейшей ответственности я себя освобождаю. Он подтолкнул коробочку Чилдану. — Сэр, это ваше, — сказал Чилдан. Он чувствовал неведомый ранее страх: ситуация не подходила ни под одну модель, которую ему когда-либо приходилось переживать. Высокопоставленный японец, восхваляющий до небес полученный им подарок, а затем возвращающий его. Чилдан почувствовал, как у него затряслись колени. У него не было ни малейшего представления, что делать. Он стоял, как дурак, лицо его вспыхнуло. Спокойно, даже сурово, Пол сказал: — Роберт, вы должны с большой смелостью смотреть в лицо действительности… Побледнев, Чилдан произнес, запинаясь: — Я смущен, тем, что… Пол встал, глядя ему прямо в лицо. — Мужайтесь. Это единственная ваша задача. Вы являетесь единственным поверенным этого предмета и других такого же рода. Вы, кроме того, являетесь профессионалом. На некоторое время уйдите в себя, замкнитесь, поразмыслите, возможно, даже испросите совета у «Книги перемен», затем еще раз внимательно проверьте свои витрины, свою систему торговли. Чилдан широко разинул рот, не сводя с Пола глаз. — И вы увидите, что вам следует сделать, — сказал Пол, — как, каким образом сделать эти предметы популярным у покупателей. Чилдан застыл, как вкопанный. Этот человек уговаривал его, чтобы он взял на себя моральную ответственность за ювелирные изделия «ЭдФрэнка»! Сумасшедшее японское наркотическое видение мира: ничего нет, только все заслоняющая духовная и деловая связь с побрякушками, имеющим какую-то ценность в глазах Пола Казуора. самое худшее было то, что Пол говорил определенно со знанием дела, с авторитетом истинного носителя японской культуры и традиций. «Обязанность», — подумал он горько. Она могла прицепиться к нему на всю оставшуюся жизнь, до самой могилы. Пол, к своему удовлетворению, сумел от нее избавиться. Но для Чилдана, к сожалению, это клеймо может стать несмываемым. «Они выжили из ума, — сказал себе Чилдан. — Пример: именно из-за налагаемых на них обязательств перед будущим, вечностью они никогда не помогут вытащить человечество из помойной ямы. Как ждать от нации, которая, когда мы велели сделать копию английского эсминца, умудрилась воспроизвести заплаты на котлах так же, как и…» Пол неотрывно следил за его лицом. К счастью, Чилдан давно уже выработал привычку автоматически подавлять любые проявления подлинных чувств. Он сделал невыразительное, спокойное лицо, полностью соответствующее возникшей ситуации. На лицо его легла как бы маска. «Это ужасно, — понял Чилдан. — Катастрофа. Лучше бы Пол обвинил меня в том, что я пытался соблазнить его жену». Бетти. Теперь уже не было никакой возможности, чтобы она увидела его подарок, что ей станет известно о его чувствах. «Ву» было несовместимо с чувственностью, сексуальностью. Оно было, как сказал Пол, важным и священным, как всякая реликвия. — Каждому из этих людей я дал вашу визитную карточку, — сказал Пол. — Простите? — переспросил Чилдан, поглощенный собственными мыслями. — Ваши визитные карточки. Чтобы они могли придти к вам и посмотреть остальные вещи. — Понимаю, — сказал Чилдан. — И еще вот что, — добавил Пол. — Один из них желает обсудить с нами этот вопрос в своей конторе. Я написал его имя и адрес. Пол протянул Чилдану сложенный лист бумаги. — Он хочет, чтобы его коллеги по бизнесу тоже послушали. Он крупный импортер, осуществляет крупномасштабные операции на массовой основе, особенно в Южной Америке. Радио, фото, бинокли, диктофоны и тому подобное. Чилдан взглянул на листок. — Разумеется, он имеет дело с очень крупными партиями, — сказал Пол, — возможно с десятками тысяч единиц каждого товара. Его компания контролирует различные предприятия, которые производят для него товары по низкой цене. Все они на востоке, где труд дешевле. — Почему он… — начал Чилдан. — Предметы, подобные этой заколке, могут быть освоены в массовом производстве. Как в металле, так и в пластмассах. Литье по моделям в любом потребном количестве. Пол еще раз на секунду вынул заколку, а затем вернул ее в коробку и отдал Чилдану. Немного помолчав, Чилдан спросил: — А как же «Ву»? Оно разве останется в этих вещах? Пол не ответил. — Вы советуете мне с ним встретиться? — спросил Чилдан. — Да. — Почему? — Амулеты. Чилдан вопросительно посмотрел на Пола. — Приносящие удачу амулеты. Чтобы их носили. Сравнительно бедные люди. Целый ряд амулетов, которыми можно было бы торговать по всей Латинской Америке и Востоку. Вы знаете, что в своем большинстве широкие массы все еще верят в магию и заклинания, в заговоры и в чары. Скажу вам, что это очень крупное дело. Лицо Пола было неподвижно, голос лишен выразительности. — Похоже, — медленно произнес Чилдан, — что это связано с большими доходами. Пол кивнул. — Это была ваша идея? — спросил Чилдан. — Нет, — ответил Пол. Наступило молчание. «Ах вас наняли, — понял Чилдан. — Вы показали образец своему начальнику, знакомому этого импортера. Ваш начальник, или некое влиятельное вышестоящее лицо, кто-то имеющий над вами власть, кто-то богатый и значимый — связался с этим импортером. Вот почему вы вернули мне эту вещь. Вы не желаете быть в этом замешанным. Но нам же хорошо известно, как и мне самому, что я все-таки пойду по этому адресу и встречу этого человека. Я вынужден. Выбора у меня нет. Я продам ему лицензию на чертежи или буду в процентной доле. Какая-нибудь сделка между мной и им все равно возникнет. Через ваши руки. Исключительно. А теперь вы думаете, что я не буду вас останавливать, перебивать, спорить с вами, ибо это дурной тон». — Так что у нас есть возможность, — сказал Пол, — стать чрезмерно богатым. Взгляд его по-прежнему был непреклонно направлен куда-то за спину Чилдана. — Эта идея несколько ошарашила меня своей эксцентричностью, — сказал Чилдан. — Делать амулеты на счастье из таких вещей — это не укладывается у меня в голове. — Потому что весь ваш деловой опыт противоречит этому. Вы привыкли к предметам пикантности, которые доступны лишь посвященным. И я из этого же теста. и те лица, о которых я упомянул, те, которые в скором времени посетят ваш магазин. — А что бы сделали вы, будь вы на моем месте? — подхватил Чилдан. — Не надо недооценивать возможностей, таящихся в предложении этого почтенного импортера. Он очень прозорлив. Вы и я — мы не представляем себе, какое огромное число людей невежественно. Они могут радоваться штамповке — наслаждение, для нас недоступное. Мы должны быть уверены, что обладаем чем-то единственным в своем роде или, по крайней мере, чем-то редким, что есть у немногих, и, конечно же, чем-то истинно уникальным, подлинным, не копией и не дубликатом. Он продолжал смотреть мимо Чилдана в пустоту. — Что это — не что-нибудь, отливаемое в десятках тысяч экземпляров. «Интересно, а не пришла ли ему невзначай мысль о том, что львиная доля исторических предметов в магазинах, вроде моего, не говоря уж о большинстве экземпляров в его собственной коллекции всего лишь имитация? В его словах можно проследить некоторый намек. Будто бы про себя он говорит не что-то совершенно отличное от того, что говорит вслух, двусмысленность, столь характерная для Оракула, качество, как говорят, восточного склада ума. А на самом деле он произносит вот что: „Кто вы такой, Роберт? Тот, кого Оракул называет „нижестоящим человеком“, или тот, кому предназначены все добрые советы Оракула? Нужно решать прямо здесь. Выбрать можно либо один путь, либо другой, но не оба. А момент выбора наступил сейчас“». Роберт Чилдан спросил себя: «Каким же путем пошел бы „вышестоящий человек“, по крайней мере, по разумению Пола Казуора? А то, что здесь передо мной — это ведь не тысячелетнее собрание божественных мудростей, это просто мнение одного смертного, одного молодого японского бизнесмена. и все же тут есть рациональное звено, „Ву“, как сказал бы Пол. „Ву“ создавшегося положения состоит в том, что как бы мало нам это не нравилось, реальность, а тут не может быть сомнений, отвечает образу и подобию мыслей этого импортера. И если у нас такой узкий взгляд, это плохо. Мы должны, как утверждает Оракул, приспосабливаться. И ведь потом оригиналы все еще могут продаваться в моем магазине придирчивым покупателям. Ну, например, таким, как друзья Пола». — Вы колеблетесь, — заметил Пол. — В такой ситуации каждый, несомненно, предпочел бы побыть в одиночестве. Он направился к двери кабинета. — Я уже решил. Глаза Пола блеснули. Поклонившись, Чилдан сказал: — Я последую вашему совету. Сейчас я ухожу, чтобы навестить импортера. Он взял сложенный листок бумаги. Странно, но ему показалось, что Пол остался недоволен. Он пробормотал что-то невнятное и вернулся к своему столу. «Сдерживать свои эмоции они умеют до конца», — подумал Чилдан. — Спасибо вам большое за помощь, — сказал он. Он собрался уходить. — Когда-нибудь я получу возможность отплатить вам те же и всегда буду об этом помнить. Молодой японец все еще никак не реагировал. «Да уж, — подумал Чилдан, — правду говорят, что они непробиваемы». Провожая гостя до двери, японец, казалось, был поглощен только проводами, и вдруг неожиданно выпалил: — Американские ремесленники сделали это вручную, не так ли? Это плод их индивидуальности? — Да, от предварительного эскиза до окончательной полировки. — Сэр, а согласятся ли эти ремесленники? Я почему-то представил себе, что у них были совершенно другие планы, мечты касательно их товара. — Я беру на себя смелость утверждать, что их можно переубедить, — сказал Чилдан. Ему самому эта проблема казалась пустяком. — Да, — сказал Пол, — полагаю, что можно. Что- то в его голосе показалось для Роберта Чилдана неожиданным, что-то туманное было в его словах. Вдруг Чилдана осенило. Он без сомнения расшифровал всю эту двусмысленность, будто с глаз спала пелена. Конечно же то, что происходило на его глазах, было абсолютным и жестоким отрицанием американского таланта. Как это было цинично, а он, прости господи, заглотнул и крючок, и леску, и удочку. «Японец заставил меня согласиться, шаг за шагом ведя меня по узкой тропинке к пропасти, куда свалили продукцию американских мастеров, якобы ни на что уже более не пригодную, как только служить моделью каких-то вшивых амулетов. Вот так они и правят нами: не жестокостью, а утонченным, искусным, бесконечным коварством. Господи! Мы — варвары в сравнении с ними, — понял Чилдан. — Мы не более, чем деревенские простофили, перед лицом их безжалостной логики. Пол ведь не говорил — и так и не сказал мне — что наше искусство не имеет никакой ценности, он заставил меня самого признать это. и какая в конце концов ирония в том, что ему досадно высказанное мною. Мягкий, цивилизованный жест, которым он выразил скорбь по высказанной мной самим же правде». «Он сломал меня», — почти вслух подумал Чилдан. Но, к счастью, сдержался. Как и прежде, эта мысль осталась в глубине его мозга, обособленная и затаенная, предназначенная только для него одного. — «Он унизил меня и всю мою расу, а я совершенно беспомощен. У меня нет возможности отомстить ему за то. Мы побеждены, но побеждены, как и я, так тонко, так искусно, что едва ли способны постичь свое поражение. По сути, нам нужно подняться на гораздо более высокий уровень развития, чтобы понять, что это уже случилось. Какое еще нужно доказательство права японцев господствовать над другими народами?» Он почувствовал, что смеется, скорее всего, от такого вывода. «Да, — подумал он, — здорово, лучше любого анекдота. Его нужно запомнить, попозже посмаковать, даже рассказать его. Но кому? Вот вопрос. Анекдот слишком личный для того, чтобы кому-нибудь рассказать. В углу кабинета есть урна. Туда эту штуку, это захваченное „Ву“, ювелирную безделушку. Смог бы я это сделать? Смог бы вышвырнуть ее со всем этим прямо на глазах у Пола?» Сжимая в кулаке коробку, он обнаружил, что даже не сможет выбросить ее. «Я не должен, — подумал он, — если хочу еще раз увидеться со своим приспешником-японцем. Черт бы их пробрал, я не в силах освободиться от их влияния, даже под властью минутного импульса. Моя непосредственность куда-то пропала». Пол внимательно смотрел на него, не требуя объяснений: было достаточно одного того, что он не уходил. «Он поймал мою совесть в капкан, протянул невидимую струну от этой штуковины в моем кулаке через руку прямо к моей душе. Наверное я слишком долго прожил рядом с ними. Слишком поздно откалываться от них, возвращаться к жизни среди белых людей». — Пол… — выдавил из себя Роберт Чилдан. Голос его скрипнул, он это заметил, в нем не осталось твердости, уверенности, он не звучал. — Да, Роберт. — Пол, мне стыдно. Комната завертелась перед его глазами. — Почему же, Роберт? Голос его был внимателен, но бесстрастный. Он исключал всякое сочувствие. — Пол, одну минуту… Он извлек заколку, она стала от пота скользкой. — Я горжусь этой работой, а об этом хламе, об этих талисманах не может быть и речи. Я отказываюсь. И снова было совершенно неясно, как же прореагировал не это молодой японец. Он просто весь обратился в слух, выражая на лице только стремление понять Чилдана. — И тем не менее я вам благодарен, — продолжал Чилдан. Пол поклонился. Роберт Чилдан ответил тем же. — Люди, которые сделали это, — сказал Чилдан, — это гордые американские художники, и я с ними. Предложить нам выбросить свои творения на свалку для производства амулетов — это для нас оскорбление, за что вам придется извиниться. Последовала невероятно долгая пауза. Пол внимательно обозревал его, слегка подняв одну бровь и изогнув тонкие губы. Улыбается? — Я требую, — сказал Чилдан. И все. Больше он был не в силах нести эту взваленную им самим на себя ношу. Оставалось просто ждать. Но ничего не происходило. «Пожалуйста, — взмолился он. — Помоги мне». — Простите мое высокомерие, — сказал Пол. Он протянул руку. — Все в порядке, — ответил Роберт Чилдан. Они пожали друг другу руки. Спокойствие окутало душу Чилдана: «Я пережил это, и со мной ничего не случилось. Теперь все кончено. Слава богу: он еще существовал в нужный для меня момент. В другое время все могло получиться для меня иначе. Смогу ли я еще хоть раз отважиться на подобное? Скорее всего — нет». Ему стало грустно. Миг — будто выплыл на поверхности и почувствовал себя свободным от тяжкого бремени. «Жизнь коротка, — подумал он. — Искусство там, еще что-то, но не жизнь, существует долго, бесконечно извиваясь, как бетонная лента шоссе, плоская, белая, и ничто не может ее выпрямить, чтобы по ней не проезжало, хоть вдоль, хоть поперек. А вот я стою здесь, но дольше уже нельзя». Повернувшись, он засунул продукцию фирмы «ЭдФрэнк» в карман пиджака.

Глава 12

— Мистер Тагоми, к вам мистер Ятабе, — сказал мистер Рамсей. Он отошел в угол кабинета. Вперед вышел хрупкий пожилой джентльмен. Протянув руку, мистер Тагоми сказал: — Рад встретиться с вами лично, сэр. Легкая сухая старческая ладонь скользнула в его руку. Рука было принята и тут же почтительно и осторожно отпущена. «Надеюсь, — подумал Тагоми, — ничего не сломано». Он смотрел в лицо пожилого джентльмена и нашел его весьма приятным: твердый и ясных дух, никакого тумана в восприятии. Определенно, яркое проявление всех стойких древних традиций. Лучшее из качеств, которыми мог бы обладать старик. И тут же он обнаружил, что стоит лицом к лицу с генералом Тадеки, бывшим главой Имперского генерального Штаба. — Генерал, — сказал он и отвесил низкий поклон. — Где же третья сторона? — спросил генерал Тадеки. — Сейчас прибудет, — ответил мистер Тагоми. — Он проинформирован лично мной в номере гостиницы. В голове у него стоял грохот. Он сделал несколько шагов назад, согнулся и вряд ли был в состоянии снова разогнуться. Генерал сел. Мистер Рамсей, все еще не ведая истинного значения старика, услужливо помог ему сесть, не выказывая особого почтения. Мистер Тагоми нерешительно сел в кресло лицом к генералу. — Теряем время, — сказал генерал. — Очень жаль, но этого не избежать. — Конечно. Мистер Тагоми кивнул. Прошло десять минут. Никто из них не заговаривал. — Простите меня, сэр, — в конце концов обеспокоенно сказал мистер Рамсей. — Я пойду, если во мне нет необходимости. Мистер Тагоми кивнул, и мистер Рамсей вышел. — Чаю, генерал? — спросил мистер Тагоми. — Нет, сэр. — Сэр, — сказал мистер Тагоми, — я должен признаться, что мне страшно. Что-то жуткое мне чувствуется в этой встрече. Генерал склонил голову. — Мистер Бейнес, которого я принял, — продолжал мистер Тагоми, и которого приглашал к себе домой, заявил, что он швед. Однако, при ближайшем рассмотрении я убедился, что на самом деле это в некотором роде высокопоставленный немец. Я говорю об этом потому что… — Продолжайте, пожалуйста. — Спасибо, генерал. Его лихорадочное состояние, связанное с этой встречей, побуждает меня сделать вывод о том, что это связано с политическими сдвигами в Рейхе. Мистер Тагоми не стал упоминать о другом факте: о том, что ему известно, как генерал не смог прибыть в заранее установленное время. — Сэр, — отозвался генерал, — теперь не стоит строить догадки. Не та информация. Серые его глаза отечески светились. В них не было никакой злобы. Мистер Тагоми переварил упрек. — Сэр, мое присутствие на этой встрече — простая формальность, чтобы сбить с толку нацистских ищеек? — Естественно, — сказал генерал. — Мы заинтересованы в поддержании определенной легенды. Мистер Бейнес — представитель одной из стокгольмских фирм, чисто деловой человек. А я — Синиро Ятабе. Мистер Тагоми подумал: «А я — мистер Тагоми. Такова моя участь». — Несомненно, наци следят за всеми перемещениями мистера Бейнеса, — сказал генерал. Он положил руки на колени, сидя совершенно прямо… как если бы, подумал мистер Тагоми, он принюхивался к далекому, едва уловимому запаху кухни. — Но чтобы разоблачить его, они должны пользоваться законными методами. В этом и заключается подлинная цель: не введение и их в заблуждение, а соблюдение формальностей в том случае, если выявится, кто он такой на самом деле. Вы понимаете, что, например, для того, чтобы задержать мистера Бейнеса, им придется сделать больше, чем просто пристрелить его, что они могли бы сделать, если бы он приехал, ну, скажем безо всякого прикрытия. — Понимаю, — сказал мистер Тагоми. «Похоже на игру, — решил он, ибо склад мышления наци известен. Значит, предполагается, что я буду полезен». На столе зажужжал интерком. Раздался голос мистера Рамсея: — Сэр, мистер Бейнес здесь. Пригласить его к вам? — Да! — прокричал мистер Тагоми. Дверь открылась, и вошел мистер Бейнес, изысканно одетый, отутюженный, весь с иголочки. Лицо решительное, сосредоточенное. Генерал Тадеки встал и повернулся к нему. Мистер Тагоми тоже поднялся. Все трое раскланялись. — Сэр, — обратился мистер Бейнес к генералу. — Я — капитан Рудольф Вегенер из Военно-Морской контрразведки Рейха. Вы должны понять, что я никого здесь не представляю, кроме самого себя лично и некоторых анонимных лиц, не представляю я также никакого ведомства или бюро правительства Рейха. — Герр Вегенер, — ответил генерал, — я понимаю, что вы никоим образом не можете приписать себе представительство любого из подразделений правительства Рейха. я сам здесь являюсь неофициальной приватной стороной, которая благодаря прежнему положению в Императорской Армии, можно сказать, имеет доступ к тем кругам в Токио, которые хотели бы услышать все, что вы сочтете необходимым сообщить. «Удивительный разговор, — подумал мистер Тагоми, — но отнюдь не неприятный, в нем даже есть что-то музыкальное, освещающая легкость». Все сели. — Без всяких предисловий, сказал мистер Бейнес, — мне хотелось бы проинформировать вас и тех, к кому вы имеете доступ, что в Рейхе в стадии развития имеется некая программа под названием «Левензани». Одуванчик. — Да, — сказал генерал. Он кивнул, будто уже знал об этом, однако мистер Тагоми подумал, что он с нетерпением ждет продолжения рассказа мистера Бейнеса. — «Одуванчик» прежде всего включает в себя пограничное столкновение между Средне-Западными и Тихоокеанскими Штатами. Генерал кивнул, чуть-чуть улыбнувшись. — Войска США будут атакованы и перейдут в контрнаступление, перейдут границу и привлекая на себя регулярные войска США, расположенные поблизости. Войска США располагают подробными картами, где указано расположение войск Средне-Западной армии. Это шаг первый. Шаг второй включает в себя заявление Германии относительно этого конфликта. На помощь США будет послан отряд парашютистов-добровольцев. Однако все это — только маскировка. — Да, — сказал генерал, поглощенный рассказом. — Основной целью операции «Одуванчик», — продолжал мистер Бейнес, — является грандиозное атомное нападение на японские острова без какого-либо предварительного предупреждения. Сказав это, он надолго замолчал. — С целью уничтожения императорской семьи, сил самообороны, большей части императорского флота, гражданского населения, промышленности, естественных ресурсов, — продолжил генерал Тадеки, — после чего заморские владения будут поглощены Рейхом. Мистер Бейнес молчал. — Что еще? — спросил генерал. Казалось, что мистер Бейнес потерял дар речи. — Дата, сэр, — сказал генерал. — Все может измениться, — ответил мистер Бейнес, — вследствие смерти Мартина Бормана. По крайней мере, я так предполагаю. У меня нет сейчас связи с Абвером. Немного помедлив, генерал сказал: — Продолжайте, герр Вегенер. — Что мы рекомендуем, так это трезвый взгляд правительства Японии на ситуацию, создавшуюся в Рейхе. Я могу сообщить следующее. Определенные группировки в Берлине склоняются к осуществлению операции «одуванчик», некоторые не разделяют этих планов. Существовала надежда, что те, кто противится им, могли бы придти к власти после смерти канцлера Бормана. — Но пока вы были здесь, — сказал генерал, — герр Борман умер, и политическая ситуация получила свое разрешение. Рейхсканцлером теперь доктор Геббельс. Переход власти в другие руки завершился. Он сделал паузу. — А как эта группировка рассматривает операцию «Одуванчик?» — Доктор Геббельс, — сказал мистер Бейнес, выступает за претворение этой операции. Незамеченный ими мистер Тагоми закрыл глаза. — А кто же выступает против нее? — спросил генерал Тадеки. До слуха мистера Тагоми дошел голос мистера Бейнеса: — Генерал СС Гейдрих. — Вы меня изумили. Генерал, казалось, был застигнут врасплох. — Я очень подозрительный человек. Скажите, это точная информация или точка зрения, которой придерживаетесь вы и ваши коллеги? — Административное управление Востоком, — то есть территориями, ныне занимаемыми Японией — будет осуществляться Министерством Иностранных Дел, людьми Розенберга, работающими непосредственно подначалом рейхсканцелярии. Об этом были горячие споры на многих совещаниях руководства в прошлом году. У меня имеются фотокопии сделанных записей. Полиция требовала власти, но была отвергнута. Ей поручили осуществление колонизации космоса, Марса, Луны, Венеры. Это и должно стать ее сферой деятельности. Как только произошло разделение сфер влияния, полиция приложила все свои силы к осуществлению космической программы и стала выступать против операции «Одуванчик». — Соперники, — сказал генерал Тадеки. — Одна группировка против другой. Это устраивает Вождя. Именно поэтому его власть никем не оспаривалась. — Верно, — сказал мистер Бейнес. — Вот почему я был сюда послан с просьбой о вашем вмешательстве. Возможность вмешаться все еще существует. Положение до сих пор еще до конца не ясное. Пройдет еще ни один месяц, пока доктор Геббельс упрочит свою власть. Ему придется преодолеть сопротивление полиции, возможно даже убрать Гейдриха и других высших руководителей СС и СД. Как только это будет сделано… — Мы, значит, должны сказать всемерную поддержку СД, — перебил его генерал Тадеки, — наиболее злокачественной части немецкого общества? — Да, это так, — согласился Бейнес. — Император, — сказал генерал, — ни за что не допустит такой политики. Он рассматривает отборные войска Рейха, как бы они не назывались и что бы они не носили, черную ли форму, мертвые ли головы, в качестве носителей зла. «Зла, — подумал мистер Тагоми. — И все-таки это правда. И мы должны им помогать в борьбе за власть, чтобы спасти свои жизни? Не в этом ли парадокс возникшей на земном шаре ситуации? Я не могу смело встретить эту дилемму. Чтобы человек поступал в соответствии с такой моральной двусмысленностью. Здесь все пути ведут в тупик, все перепуталось, все представляет собой хаотическое нагромождение света и тьмы, тени и материи». — Вермахт, — сказал мистер Бейнес, — военные являются единственными в Рейхе обладателями водородной бомбы. Когда ее использовали чернорубашечники, то делали это только под надзором армии. Рейхсканцелярия при Бормане никогда не допускала никакой передачи ядерных вооружений в руки полиции. Операция «Одуванчик» вся будет осуществляться ОКБ. Верховным Армейским Командованием. — Это мне ясно, — сказал генерал Тадеки. — То, что творят чернорубашечники, своей жестокостью превосходит действия вермахта. Но у них нет власти. Нам следует размышлять на основе реальной обстановки фактической власти, а не на основе этических норм. — Да, мы должны быть реалистами, вслух сказал мистер Тагоми. Оба и мистер Бейнес, и генерал Тадеки посмотрели на него. Обращаясь к мистеру Бейнесу, генерал сказал: — Что вы предлагаете конкретно? Следует ли нам установить связь с СД здесь, в тихоокеанских Штатах? Вступить в переговоры непосредственно с… Не знаю, кто здесь является шефом СД. Какой-нибудь мерзавец, я думаю? — Местная СД ничего не знает, — возразил Бейнес. — Здесь шефом Бруно Краус фон Меер, партийный бонза прежних времен. Айн альтпартайнгеноссе. Дурак, каких мало. Никто в Берлине и не подумает о том, чтобы сказать ему хоть что-то, он просто выполняет текущие поручения. — Что же вы предлагаете? Голос генерала звучал уже сердито. — Консул здесь, или посол Рейха в Токио? «Эти переговоры завершатся провалом, — подумал мистер Тагоми, — вне зависимости от того, что стоит на карте. Мы не можем погрязнуть в чудовищном шизофреническом болоте междоусобных интриг нацистов. Наш разум просто не допустит этого. Он не сможет к этому приспособиться». — Все должно быть сделано чисто, — сказал Бейнес. — Через цепь посредников, через кого-то близкого к Гейдриху, который находился бы вне Рейха, в нейтральной стране. Или кого-нибудь, кто часто курсирует из Токио в Берлин и обратно. — У вас есть кто-нибудь на примете? — Итальянский министр иностранных дел граф Чиано. Интеллигентный, заслуживающий доверия, очень смелый человек, всецело преданный идее международного взаимопонимания. Однако у него нет никаких контактов с аппаратом СД. Но он мог бы работать через кого-то в Германии, например, через таких промышленников, как Крупп, или генералов, как Шпейдель, или даже через лиц из флотской СС. Флотские эсэсовцы наименее фанатичны, они в наибольшей степени соответствуют основному направлению немецкого общества. — А ваше учреждение, абвер — было бы, наверное, бесполезно подобраться к Гейдриху через вас? — Чернорубашечники на каждом шагу оскорбляют нас. Они уже двадцать лет пытаются заполучить одобрение партии на ликвидацию нас вообще. — Не подвергаете ли вы сейчас себя излишней опасности? — спросил генерал. — Насколько мне известно, здесь, на Тихоокеанском побережье, они весьма активны. — Активны, но неумелы, — заметил мистер Бейнес. — Представитель же Министерства Иностранных Дел Рейсс весьма способен, но противится СД. Он пожал плечами. — Мне хотелось бы получить ваши фотокопии, — сказал генерал Тадеки, — чтобы передать их моему правительству. Любые материалы, которыми вы располагаете, имеющие отношение к этим спорам в Германии. И… Он задумался. — Доказательства объективного характера. — Конечно, — сказал мистер Бейнес. Он сунул руку в пиджак и вытащил плоский серебряный портсигар. — В каждой сигарете вы найдете полный контейнер с микрофильмом. Он передал портсигар генералу. — А как же быть с самим портсигаром? — спросил генерал. Он осмотрел вещь. — Он выглядит слишком дорогим предметом, чтобы просто дарить его. Он принялся старательно вынимать из него сигареты. Улыбаясь, мистер Бейнес сказал: — Портсигар тоже. — Спасибо. Также улыбаясь, генерал положил портсигар во внутренний карман пиджака. На столе зажужжал интерком. — Сэр, на нижней лестнице в вестибюле группа людей из СД. Они пытаются захватить здание. Охранники с ними дерутся. Откуда- то издалека послышался звук сирены, снаружи, с улицы, далеко внизу под окном мистера Тагоми. — Военная полиция уже спешит сюда, плюс Кемпейтай Сан-Франциско. — Благодарю вас, мистер Рамсей, — сказал мистер Тагоми. — Вы поступили благородно, столь спокойно сообщив нам обо всем этом. Мистер Бейнес и генерал Тадеки выслушали сообщение. Они застыли в решительных позах. — Господа, — обратился к ним мистер Тагоми. — Мы несомненно перестреляем этих головорезов из СД прежде, чем они доберутся до нашего этажа. Обратившись к мистеру Рамсею, он сказал: — Отключите электропитание лифтов. — Слушаюсь, мистер Тагоми. Мистер Рамсей отключился. — Мы подождем, — сказал мистер Тагоми. Он открыл один из ящиков стола и извлек из него ящичек красного дерева. Отперев его, он вытащил прекрасно сохранившийся кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года, реликвию времен Гражданской войны США, бесценное сокровище для любого коллекционера. Внутри ящичка была коробка, из которой, он достал порох, пули и гильзы и стал заряжать револьвер. Мистер Бейнес и генерал Тадеки следили за его действиями, широко раскрыв глаза. — Это моей личной коллекции, — пояснил мистер Тагоми. — Много времени потрачено зря в тщеславных попытках быстро подготовить это оружие к стрельбе. Конечно, в свободное от работы время. Признаюсь честно, что добился неплохих результатов в сравнении с другими энтузиастами: мы соревновались на время. Но до сих пор серьезное использование этого умения откладывалось за ненадобностью. Держа револьвер по всем правилам, он направил его ствол в сторону двери и стал, сидя, ждать.

* * *

Фрэнк Фринк сидел за верстаком в подвале, поближе к шпинделю. Он держал наполовину завершенную серебряную серьгу возле вращающегося с шумом круга, на который была наклеена полоса из хлопчатобумажной ткани. Искры сыпались на его очки и почерневшие руки. Серьга в форме спиральной раковины от трения стала горячей, но Фринк упорно еще сильнее прижимал ее к кругу. — Зачем тебе, чтобы она так уж слишком сверкала? — вмешался Эд Мак-Карти. — Просто подравняй выступы, а впадины можешь оставить, как они есть. Фрэнк Фринк буркнул: Серебро покупают лучше, когда оно не очень сильно отполировано, — сказал Эд. — Серебряные вещи должны иметь такой вид, будто они старинные. «Рынок сбыта», — подумал Фринк, вздыхая. Они еще ничего не продали. Если не считать сдачи на комиссию в «Американские Художественные Промыслы», никто больше ничего у них не взял, хотя они и побывали в пяти магазина. «Мы еще ничего не заработали, — сказал себе Фринк. — Делаем все больше вещей, а они просто скапливаются вокруг нас». Застежка серьги зацепилась за колесо, и серьга выскочила из рук Фринка и полетела сначала на полировочный круг, а затем упала на пол. Он выключил мотор. — Смотри, не теряй эти штуки, — сказал Мак-Карти, не отрываясь от паяльной лампы. — Господи, она же не больше горошины, в руку не захватишь. — И все-таки как-нибудь подцепи ее. «Черт с нею», — подумал Фринк. — В чем дело? — спросил Мак-Карти, видя, что он не пошевелился. — Мы выбрасываем деньги на ветер, — сказал Фринк. — Мы можем предать только то, что произведем. — Пока что мы ничего не можем продать, — отозвался Фринк. — Произведенного или не произведенного. — Пять магазинов — это капля в море. — Но какова тенденция! — воскликнул Фринк. Пяти магазинов достаточно, чтобы ее выявить. — Не обманывай себя. — Я себя не обманываю, — сказал Фринк. — Так что же ты имеешь в виду? — А то, что самое время поискать, кому продать этот металлолом. — Хорошо, — сказал Мак-Карти. — Значит высвободишь себя из игры? — А куда деваться. — Я буду продолжать один. Мак- Карти снова поджег лампу. — А как же мы поделим барахло? — Не знаю. Что-нибудь придумаем. — Выкупи мою долю, — сказал Фринк. — Черта с два! — Выплати мне шестьсот долларов, — подсчитал Фринк. — Нет, бери половину чего угодно. — Половину электродвигателя? Оба на какое-то время замолчали. — Еще три магазина, — сказал Мак-Карти, — а тогда поговорим. Опустив на лицо щиток, он начал паять секцию из меди к браслету. Фрэнк Фринк встал из-за стола. Он нашел серьгу, в форме раковины, валявшуюся на полу и поместил ее в коробку с недоделанными изделиями. — Выйду покурить, — сказал он. Он пошел к лестнице, ведущей из подвала. Секундой позже он стоял на тротуаре, держа между пальцами сигарету с марихуаной. «Всему этому конец, — сказал он себе. — Чтобы понять это, мне не нужно оракул. Я знаю, какой сейчас момент. Чувствуется запах разложения. В сущности, даже трудно сказать, почему. Может быть логически, мы могли бы и продолжить. Магазин за магазином, другие города. Но — что-то здесь не так. Все эти попытки и ухищрения не изменят сути дела. Хотелось бы знать, почему. Но я никогда не узнаю. Что же мне делать? Чем заняться взамен? Мы выбрали не тот момент, воспротивились Тао, двинулись против течения, не в том направлении. И теперь — конец, распад. „Джин“ захватил нас. Свет показал нам свою задницу и куда-то исчез. Теперь остается только подчиняться». Пока он стоял так под карнизом здания, часто затягиваясь марихуаной и тупо глядя на уличное движение, к нему подошел совершенно заурядный на вид человек средних лет. — Мистер Фринк? Фрэнк Фринк? — Совершенно верно, — ответил Фринк. Человек достал сложенное удостоверение. — Полиция Сан-Франциско. Я уполномочен арестовать вас. Рука Фринка оказалась в его руке. Все произошло очень быстро. — За что? — спросил Фринк. — За обман мистера Чилдана из «Американских Художественных Промыслов». Полицейский силой повел Фринка по тротуару. К ним присоединился еще один переодетый фараон, зашедший к Фринку с другой стороны. Вдвоем они быстро затолкали Фринка в стоявший у тротуара ничем не примечательный автомобиль. «Вот чего требует от нас время», — подумал Фринк, бухнувшись на заднее сидение между двумя шпиками. Дверь захлопнулась, автомобиль, за рулем которого сидел третий шпик, одетый по форме, влился в уличный поток. «Мы вынуждены подчиняться этим сукиным детям». — У вас есть адвокат? — спросил один из фараонов. — Нет, — ответил Фринк. — Вам дадут в участке список. — Спасибо. — Что вы сделали с деньгами? — спросил вновь один из шпионов. Машина въехала в гараж полицейского участка на Керни-стрит. — Я их истратил. — Все? Он не ответил. Один из шпиков покачал головой и рассмеялся. Выходя из машины, он спросил у Фринка: — Ваша настоящая фамилия Финк? Финк похолодел от ужаса. — Финк, — повторил шпик. — Вы — обманщик. Он показал большую папку. — Вы беженец из Европы. — Я родился в Нью-Йорке, — возразил Фрэнк. — Вы смылись от наци, — сказал шпик. — И вам известно, что это значит. Фрэнк Фринк вырвался и побежал через гараж. Три шпика загалдели, и у ворот он наткнулся на полицейский автомобиль, загородивший ему выход из гаража. Полицейские в автомобиле засмеялись, и один из них, вытащив пистолет, выскочил из машины и защелкнул наручники вокруг кисти Фринка. Резко потянув его за руку — тонкий металл врезался в руку, казалось, до самой кости — фараон повел его назад по тому же пути, которым он перебегал гараж. — Назад, в Германию, — сказал один из шпиков. Он смерил его взглядом. — Я — американец, — сказал Фрэнк Фринк. — Ты — еврей, — ответил шпик. Когда его вели наверх один из шпиков сказал: — Его здесь пустят в расход? — Нет, — ответил второй. — Мы подождем германского консула. Они хотят поступить с ним в соответствии с германскими законами. Списка адвокатов, разумеется, не было.

* * *

Мистер Тагоми остался недвижим за своим столом в течение двадцати минут, направив дуло своего револьвера на дверь. Мистер Бейнес нервно шагал по кабинету, старый генерал, после некоторого раздумья поднял трубку и позвонил в японское посольство в Сан-Франциско. Однако, ему не удалось пробиться к барону Калемакуле: посол, как сказал ему чиновник посольства, была за пределами города. Генерал Тадеки принялся договариваться об трансокеанском разговор с Токио. — Я посовещаюсь с руководством военной Академии, — объяснил он мистеру Бейнесу. — Они свяжутся с имперскими военными подразделениями, расквартированными в ТША. Внешне он остался совершенно невозмутимым. «Значит, нас освободят через несколько часов, — сказал себе мистер Тагоми. — Может быть, японская морская пехота с одного из авианосцев, вооруженная автоматами и гранатометами. Действовать по официальным каналам в высшей степени эффективно, если иметь в виду конечный результат, но при этом неизбежна прискорбная задержка времени. Внизу же мародеры-чернорубашечники заняты избиением секретарш и клерков. Тем не менее, лично он не мог предпринять ничего большего». — Интересно, стоит ли связываться с Германским консулом? — спросил мистер Бейнес. Тотчас же перед мысленным взором мистера Тагоми возникла картина, как он вызывает мисс Эфрикян с ее неразлучным диктофоном и наговаривает срочный протест герру Гуго Рейссу. — Я могу позвонить герру Рейссу, — предложил мистер Тагоми, — по другому телефону. — Пожалуйста, — сказал мистер Бейнес. Не выпуская из рук своего драгоценного кольта сорок четвертого калибра, предел мечтания каждого коллекционера, мистер Тагоми нажал кнопку на столе. Появился незарегистрированный телефон, специально установленный для тайных переговоров. Он набрал номер германского консульства. — Добрый день. Кто у телефона? — раздался резкий официальный голос, скорее всего какой-то пешки. — Пожалуйста, его превосходительство герра Рейсса, — сказал мистер Тагоми. Срочно. Это мистер Тагоми, руководитель Главного Имперского Торгового Представительства. Голос его звучал уверенно и жестко. — Да, сэр. извольте подождать один момент. Слишком затянувшийся момент. Из телефона не доносилось ни звука, даже не трещало. Мистер Тагоми решил, что он просто стоит неподвижно с трубкой в руке, уклоняясь с типично нордической хитростью. — От меня, естественно, отделываются, — сказал он ходившему мистеру Бейнесу и генералу Тадеки, ждавшему у другого телефона. Наконец раздался голос дежурного на другом конце линии. — Извините за то, что заставили вас ждать, мистер Тагоми. — Ничего. — Консул на совещании. Однако… Мистер Тагоми опустил трубку. — Пустая трата сил, если не сказать большего, — вымолвил он. Он чувствовал себя неловко. Кому же еще позвонить? В Токкоку уже позвонили, так же как и в портовую военную полицию. Второй раз звонить туда не нужно. Позвонить непосредственно в Берлин рейхсканцлеру Геббельсу? Или на военный аэродром с просьбой о высылке вертолетного десанта? — Я позвоню шефу СД герру Краусу фон Мееру, — решил он вслух, — и начну горько жаловаться, а потом бранить его высокомерно и шумно. Он набрал телефон, официально зарегистрированный в телефонной книге как телефон охраны военных отправлений аэровокзала Люфтганзы. Услышав ответный сигнал незанятого телефона, он сказал: — Попробую подпустить истерики. — Желаю удачи, — сказал генерал Тадеки. Он улыбнулся. — Кто это? — послышался голос с явно выраженным немецким акцентом. — Поживее. Мистер Тагоми закричал изо всех сил: — Я приказываю арестовать и отдать под суд вашу банду головорезов и дегенератов, этих обезумевших светловолосых бестий-берсеркеров, не поддающихся никакому описанию! Вы меня знаете, Фринк? Это Тагоми, советник Имперского правительства. Даю вам пять секунд, или я наплюю на все законы и велю морским пехотинцам забросать ваших людей фосфорными бомбами. Какой позор для цивилизации! На другом конце провода стали что-то бессвязно лепетать. Мистер Тагоми подмигнул мистеру Бейнесу. — Мы ничего не знаем. Голос был как у студента, провалившегося на экзамене. — Лжец! — загремел мистер Тагоми. — Значит, у нас нет выбора. Он швырнул трубку. — Несомненно, это просто жест, — сказал он, обращаясь к Бейнесу и Тадеки. — Но в любом случае, вреда от этого не будет. Всегда есть какая-то возможность вызвать нервозность даже у СД. Генерал Тадеки начал что-то говорить по телефону, но в этот момент раздался чудовищный удар в дверь кабинета. Тадеки замолчал. В ту же секунду дверь распахнулась. Два дюжих белокурых молодчика, оба вооруженные пистолетами с глушителями, бросились к мистеру Бейнесу. — Дас ист эр, — сказал один из них. Мистер Тагоми, упершись в стол, направил свой допотопный кольт сорок четвертого калибра, предмет вожделений многих коллекционеров, и нажал на спуск. Один из эсэсовцев упал на пол, другой мгновенно повернул свой пистолет в сторону мистера Тагоми и выстрелил в ответ. Мистер Тагоми не услышал выстрела, только увидел тонкий дымок из глушителя и услышал свист пролетевшей рядом пули. С затмевавшей все рекорды скоростью он оттягивал курок своего револьвера однократного действия и стрелял снова и снова. Эсэсовцу разворотило челюсть. Куски кости, частицы плоти, осколки зубов разлетелись в разные стороны. Мистер Тагоми понял, что попал в рот. Ужасно уязвимое место, особенно, если пуля на взлете. В глазах лишившегося челюсти эсэсовца все еще теплилась какая-то искорка жизни. «Он все еще воспринимает меня», — подумал мистер Тагоми. Затем глаза потускнели и эсэсовец рухнул на пол, выпустив из рук пистолет и издавая нечеловеческие захлебывающиеся звуки. — Меня тошнит, — сказал мистер Тагоми. Другие эсэсовцы не появлялись в открытую дверь. — По-видимому, все кончено, — сказал генерал Тадеки, немного обождав. Мистер Тагоми, занятый утомительной трехминутной операцией по перезарядке, приостановился и нажал кнопку интеркома. — Вызовите скорую помощь, — распорядился он. — Здесь тяжело раненый бандит. Ответа не было, только ровное гудение. Наклонившись, мистер Бейнес подобрал оба принадлежащих немцам пистолета. Один из них он протянул генералу, а другой оставил себе. — Теперь мы и вовсе задавим их, — сказал мистер Тагоми. Он снова уселся за стол, как и прежде, с кольтом сорок четвертого калибра в руке. Сейчас в этом кабинете собрался весьма внушительный триумвират. Из приемной послышался голос: — Немецкие бандиты, сдавайтесь! — О них уже позаботились, — отозвался мистер Тагоми. — Они валяются мертвыми или умирающими. Входите и удостоверьтесь. Робко появилась группа служащих «Ниппон Таймз». У некоторых в руках было оружие против нарушителей: топоры, ружья, гранаты со слезоточивым газом. — Весьма благопристойный повод, — сказал мистер Тагоми, — чтобы правительство ТША в Сакраменто могло без колебаний объявить войну Рейху. Он оттянул затвор своего револьвера. — И все же с этим покончено. — Они будут отрицать свою причастность, — сказал мистер Бейнес. — Стандартная, отработанная техника, применявшаяся бессчетное число раз. Он положил оснащенный глушителем пистолет на стол мистера Тагоми. — Сделано в Японии. Он вовсе не шутил. Это было правдой: великолепный японский спортивный пистолет. Мистер Тагоми проверил его. — И не немцы по национальности, — добавил мистер бейнес. Он достал бумажник одного из белых, то есть, который был уже мертв. — Гражданин ТША, проживает в Сан-Хосе. Ничто с СД его не связывает. Фамилия Джек Сандерес. Он отшвырнул бумажник. — Просто бандитский налет, — сказал мистер Тагоми. — Мотив — наш запертый подвал, нисколько не связанный с политикой. Трясясь, он встал на ноги. В любом случае попытка убийства или похищения со стороны СД провалилась, по крайней мере, первая. Но совершенно ясно, что им известно, кем является мистер Бейнес, и та цель ради которой он сюда прибыл. — Прогноз, — сказал мистер Тагоми, — весьма удручающий. В этот момент он подумал о том, какая польза была бы сейчас от Оракула. Возможно, он смог бы защитить их, предупредить и прикрыть их своим советом. Все еще в состоянии унять дрожь, он начал вытаскивать сорок девять стебельков тысячелистника. Он решил, что в целом положение неясное и ненормальное, человеческому мозгу его расшифровать не дано, только объединенный разум пяти тысяч лет способен на это. Немецкое тоталитарное общество напоминает какую-то ошибочную форму жизни, намного худшую, чем естественные формы. Худшую во всех отношениях, сплошное попурри бессмысленности. Он подумал, что здесь местные агенты действуют как инструменты политики, полностью на соответствующей намерениям головы в Берлине. В чем смысл этого сложного существа? Чем в действительности является Германия? Чем она была? Всецело похожая на разлагающуюся на части кошмарную пародию проблем, с которыми обычно сталкиваются в процессе существования. Оракул может разобраться в этом. Даже в таком сверхъестественном отродье, как фашистская Германия, нет ничего непостижимого для «Книги Перемен». Мистер Бейнес, видя, как отрешенно мистер Тагоми манипулирует с горстью стебельков, понял, насколько глубоко душевное потрясение этого человека. «Для него, — подумал мистер Бейнес, — это событие — то, что ему пришлось убить и искалечить этих двоих — не только ужасно, для него это непостижимо. Что бы мне сказать такого, что утешило бы его? Он стрелял ради меня, следовательно, на мне лежит моральная ответственность за эти две жизни, и я беру ее на себя. Так себе я это представляю». Подойдя вплотную к Бейнесу, генерал Тадеки тихо произнес: — Вы сейчас являетесь свидетелем отчаяния этого человека. Он, вы должны понять, несомненно, воспитан в буддистском духе. Даже если это не проявляется внешне, влияние буддизма налицо. Религия, в соответствии с которой никакую жизнь нельзя отнимать, все живое священно. Мистер Бейнес склонил голову. — Он восстановит свое равновесие, — продолжал генерал Тадеки, — со временем. Сейчас ему еще не за что зацепиться, откуда он мог бы обозреть свой поступок и постичь его. Эта книга поможет ему, потому что даст ему внешнюю шкалу отчета. — Понимаю, — сказал мистер Бейнес. «Другой системой эталонов, которая могла бы ему помочь, — подумал он, — была бы доктрина изначального, первородного греха. Интересно, слышал ли он о ней? Мы все обречены на то, чтобы совершать акты жестокости, насилия и даже злодейства. Это наша судьба, уготованная нам издревле. Наша кара. Чтобы спасти одну жизнь, мистер Тагоми был вынужден отнять две. Логический, уравновешенный разум не может постичь смысла в этом. Добряк вроде мистера Тагоми может сойти с ума от соприкосновения с такой реальностью. Тем не менее критическая, решающая точка находится не в настоящем и даже не в момент моей смерти или смерти этих двух эсэсовцев. Она находится — гипотетически — в будущем. То, что случилось здесь, оправдано или неоправдано только с точки зрения того, что случится позже. Сможем ли мы спасти жизнь миллионов, по сути, всю Японию? Но человек, который сейчас орудует стебельками растений, не в силах подумать об этом в данный момент. Настоящее, окружающая его действительность захлестнула его, из его разума не выходят мертвый и умирающий немцы на полу его кабинета. Генерал Тадеки прав: только время может вернуть к реальности мистера Тагоми. Если же этого не случится, то он, вероятно, отступит в тень душевной болезни, отвратит навсегда свой взор от окружающей жизни, ошеломленный охватившей его безнадежностью. И фактически мы совсем и теми же трудностями. И поэтому, к несчастью, мы не можем оказать помощь мистеру Тагоми. Нам остается только ждать, надеясь, что в конце концов он найдет силы и сам воспрянет духом и не поддастся».

Глава 13

Магазины Денвера оказались современными и шикарными. Одежда, как показалось Юлиане, была потрясающе дорогой, но Джо, казалось, не обращал на это внимания. Он просто платил за все, что она отбирала, и они спешили в следующий магазин. Ее главное приобретение — после многих примерок и длительного размышления — было куплено к концу дня: светло-голубое платье итальянского производства с короткими рукавами-буфами и чрезвычайно низким декольте. Она увидела его на манекене в модном европейском магазине. Считалось, что это лучшая модель сезона, и обошлось оно Джо почти в двести долларов. Теперь к нему ей были необходимы три пары туфель, чуть побольше нейлоновых чулок, несколько шляп и новая черная кожаная сумка ручной работы. кроме того выяснилось, что декольте итальянского платья требует нового бюстгальтера, который прикрывал бы только нижнюю половину груди. Оглядев себя с головы до ног в зеркале, она почувствовала себя выставленной полуголой напоказ в витрине магазина и поняла, что нагибаться ей небезопасно. Но продавщица заверила ее, что этот полубюстгальтер прочно сидит на положенном ему месте, несмотря на отсутствие шлеек. «Только соски и прикрывает, — подумала Юлиана, глядя на себя в уединении примерочной, — ни миллиметром выше. А обошелся недешево». Продавщица объяснила, что он тоже импортный и тоже ручной работы. Потом продавщица показала ей спортивную одежду, шорты, купальные костюмы и махровый пляжный костюм, но тут Джо забеспокоился, и они пошли дальше. Когда Джо грузил пакеты и сумки в машину, она спросила: — Правда, я буду выглядеть потрясающе? — Да, - ответил он рассеянно, — особенно в этом голубом платье. Вот его и наденешь, когда мы пойдем туда, к Абендсену. Поняла? Последнее слово он произнес отрывисто, так, будто это был приказ. Его тон удивил ее. — У меня двенадцатый-четырнадцатый размер, — сказала она, когда они пошли в следующий магазинчик. Продавщица любезно улыбнулась и проводила ее к стойке с платьями. «Чего же мне еще? — подумала Юлиана. — Лучше, пока можно, взять побольше». Глаза ее тут же разбежались: кофты, свитера, спортивные брюки, пальто. — Джо, — сказала она, — мне нужно длинное пальто, он очень легкое. Они сошлись на легкой синтетической шубке немецкого производства — более ноской, чем натуральная, и не такой дорогой, тем не менее, возникла легкая досада, и, чтобы утешиться, Юлиана принялась рассматривать ювелирные изделия. На прилавке лежала отчаянно скучная, заурядная дрянь, сделанная без малейшего намека на воображение или оригинальность. — Мне нужны какие-то украшения, — объяснила она Джо. — Хотя бы серьги или заколки для этого голубого платья. Она вела его по тротуару к ювелирному магазину. — Да еще твой костюм, — вспомнила она виновато. — Надо же и тобой заняться. Пока она рассматривала украшения, Джо зашел в парикмахерскую подстричься. Когда через полчаса он вышел оттуда, она была ошеломлена: он не только остриг волосы как можно короче, но еще и покрасил их. Она едва узнала его: теперь он был блондином. «Боже мой, — подумала она, глядя на него. — А это для чего?» Пожав плечами, Джо сказал: — Надоело мне быть макаронником. Этим он ограничился в объяснениях. Теперь они пошли в магазин мужской одежды и начали делать покупки для него. Первым был отлично сшитый костюм из нового синтетического материала фирмы «Дюпон», дакрона, затем новые носки, белье и пара стильных остроносых туфель. «Что еще? — подумала Юлиана. — Сорочки и галстуки». Она вместе с приказчиком выбрала две белые сорочки с французскими манжетами, несколько английских галстуков и пару серебряных запонок. Все вместе заняло минут сорок. Она удивилась, насколько это быстрее, чем процедура ее собственного одеяния. Костюм еще нужно было подогнать, но Джо опять забеспокоился и торопливо оплатил счет банкнотами рейхсбанка, достав их из кармана. «Вот что нужно еще, — подумала она, — новый бумажник». Поэтому она с помощью продавца выбрала для него черный, крокодиловой кожи бумажник и на этом удовлетворилась. Они покинули магазин и вернулись к машине. Было уже четыре тридцать, и экипировка — по крайней мере, касательно Джо, — была завершена. — Ты не хочешь, чтобы тебе чуть заузили пиджака в талии? — спросила она, когда они влились в общее движение. — Нет. голос его, резкий и обезличенный, ее озадачил. — Что-нибудь не так? Может, я слишком много купила? «Конечно же, — сказала она про себя себе же в ответ, — я потратила многовато». - я могла бы вернуть несколько юбок. — Давай пообедаем, — сказал он. — Боже мой! Ты знаешь, о чем я забыла? О ночных рубашках! Он свирепо взглянул на нее. — Ты что, не хочешь купить мне пару новых пижам? — спросила она. — Чтобы я всегда была свежей и… — Нет. Она покачала головой. — И кончим на этом, лучше смотри, где нам лучше поесть. Нетвердым голосом Юлиана предложила: — Поедем сначала в гостиницу и снимем номер, чтобы переодеться, а потом уж поедим. «Лучше, если это будет по-настоящему хорошая гостиница, — подумала она. — Иначе все будет зря. Пока еще не поздно. А уж в гостинице мы спросим, где в Денвере лучшее место, где можно поесть, — и как называется хороший ночной клуб, где можно было бы хоть раз за всю жизнь увидеть не какие-нибудь местные таланты, а крупных звезд из Европы, вроде Элеоноры Перез или Вилли Бека. Я знаю, что крупнейшие имена студии „Уфа“ заезжают в Денвер, я же слышала об этом в объявлениях по радио. И ни на что меньшее я не согласна». Пока они искали гостиницу, Юлиана не переставала разглядывать своего партнера. Теперь, коротко остриженный, со светлыми волосами, в новом костюме он был совсем не похож на того Джо, каким был раньше. «Больше ли он такой мне нравится? Трудно сказать. Я и сама, когда сделаю себе новую прическу, становлюсь совершенно другим человеком. Мы сделаны из ничего, или, скорее, из денег. Но я обязательно должна сделать прическу». Большой роскошный отель они нашли в самом центре Денвера. У входа стоял швейцар в ливрее, взявший на себя заботу об устройстве машины на стоянке. Это было как раз то, что она хотела. Коридорный — фактически взрослый мужчина, хотя и одетый в идиотскую форму мальчика-рассыльного — быстро подскочил к ним и забрал все пакеты и багаж, оставив им только необходимость подняться по широкой, покрытой ковром лестнице, пройти под тентом через стеклянную дверь в раме красного дерева и попасть в вестибюль. По всему вестибюлю были разбросаны киоски — цветочные, сувенирные, кондитерские, стол для телеграмм, окошко авиакассы. Суета гостей перед портье и лифтами, огромные растения в горшках, ковры под ногами, толстые и пушистые — во всем присутствовала роскошь отеля, важность его постояльцев, важность их деятельности. Неоновые указатели обозначали ресторан, коктейль-холл, небольшую закусочную. Юлиана с трудом переваривала все это, пока они пересекали вестибюль, идя к стойке дежурного администратора. Здесь был даже книжный киоск. Пока Джо заполнял бланк, она извинилась и поспешила к книжному киоску, посмотреть, есть ли там «Саранча». Да, она была здесь, внушительная кипа экземпляров с рекламной надписью на витрине, где говорилось, как она популярна, и конечно же о том, что она запрещена на всех подконтрольных Германии территориях. Ее приветствовала улыбающаяся женщина средних лет. Книга стоила почти четыре доллара, что показалось Юлиане ужасно дорого, но она все же заплатила за нее купюрой рейхсбанка из своей новой сумки, а затем вприпрыжку пустилась назад, к Джо. Коридорный, подхватив багаж, пошел впереди них к лифту, который поднял их на третий этаж, где они прошли по тихому, теплому, покрытому коврами коридору в свой первоклассный, поражавший воображение номер. Коридорный отпер дверь, занес внутрь вещи, подошел к окну и приоткрыл занавески. Джо дал ему чаевых и он отправился восвояси, прикрыв за собой дверь. Все складывалось именно так, как хотела Юлиана. — Сколько мы пробудем в Денвере? — спросила она Джо. Джо стал разворачивать на кровати пакеты с покупками. — Потом ведь нам в Шайенн? Он не ответил: его совершенно захватило содержание саквояжа. — День или два? — настаивала она. Она сняла свою новую шубку. — А может быть, стоит остаться здесь и на три дня, как ты думаешь? Подняв голову, Джо ответил: — Мы отправимся туда сегодня вечером. Сначала она не поняла его, но когда осознала, то не могла поверить своим ушам. Она глядела на него во все глаза, а он ответил на этот взгляд насмешливой, почти зловещей ухмылкой. Лицо его приняло теперь настолько сосредоточенно-напряженное выражение, какого ей не приходилось видеть еще ни у одного мужчины за всю ее прошлую жизнь. Он не двигался, казалось, он был скован параличом на том месте, где оказался со своей новой, только что извлеченной из саквояжа одеждой в руках, наклонившись туловищем вперед. — После того, как пообедаем, — добавил он. Она лишилась дара речи. Ни одна мысль не шла ей на ум. — Так что надевай то голубое платье, которое так дорого стоит, — продолжал он, — которое тебе так понравилось. Нет, правда, прекрасное платье. Согласна? — Я собираюсь побриться и принять горячий душ. В его голосе было что-то механическое, будто он говорил откуда-то издалека с помощью какого-то устройства. Повернувшись, он прошел в ванную, рывками передвигая негнущиеся ноги. С большим трудом ей удалось вымолвить: — Сегодня уже слишком поздно. — Нет. Мы пообедаем где-то часам к шести, а до Шайенна можно добраться за два-два с половиной часа. Это будет только восемь тридцать, ну, допустим, самое позднее, девять. Мы можем отсюда позвонить Абендсену, предупредить его, что мы едем, и объяснить ситуацию. Это ведь произведет впечатление — междугородный разговор. Скажем, что летим на Западное побережье, в Денвере остановились только на одну ночь и что нас так увлекла эта книга, что мы решили заехать в Шайенн и вернуться обратно среди ночи, только ради того, чтобы… — Зачем? — перебила Юлиана. На глазах ее выступили слезы, она сжала руки в кулачки, засунув внутрь большие пальцы, как когда-то в детстве. Она чувствовала, как дрожит у нее челюсть, и когда заговорила, голос ее был едва слышен. — Я не хочу ехать к нему сегодня, не собираюсь. И вообще не хочу, даже завтра. Мне только хочется посмотреть здесь что-нибудь интересное. Ты же обещал мне. Пока она говорила, снова родился страх и сдавил ей грудь, неожиданная слепая паника, так, что почти даже не покидала ее в самые яркие мгновения общения с ним. Она заполняла все ее естество и подчинило ее себе. Она чувствовала, как эта паника мелкой дрожью трясет ее лицо, как она выпирает повсюду так, что ее можно заметить без особого труда. — Вот вернемся, устроим кутеж — все злачные места объедем. Он говорил рассудительно, но тем не менее с непреклонной твердостью, как будто отвечал хорошо выученный урок. — Нет, — ответила она. — Надень голубое платье. Он принялся рыться в пакетах, пока не нашел платье, бережно разложил его на кровати: казалось он не спешил. — Ну? Как? Ты будешь в нем сногсшибательной. Слушай, купим бутылку дорогого шотландского виски и возьмем с собой. «Фрэнк, — подумала она, — помоги мне. Я влипла во что-то, чего не понимаю». — Шайенн гораздо дальше, чем ты думаешь, — ответила она. — Я смотрела по карте. Будет на самом деле поздно, когда мы доберемся туда, скорее всего часов одиннадцать. Если не все двенадцать. — Надень платье, — сказал он, — или я тебя убью! Закрыв глаза, она нервно захихикала. «Моя тренировка, — подумала она. — Значит в конце концов все это было не зря. Ну что ж, посмотрим, успеет ли он убить меня до того, как я сдавлю нерв на его спине и искалечу его на всю жизнь? Но он ведь дрался с теми британскими коммандос, он уже прошел через все это много лет назад». — Я знаю, что ты, вероятно, сможешь швырнуть меня хорошенько, — сказал Джо, — а может, и нет. — Нет, на пол я тебя швырять не буду, я просто навсегда оставлю тебя калекой. Я сделаю это. Я жила на Западном побережье. Японцы научили меня этому еще в Сиэтле. Так что можешь сам ехать в Шайенн, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. И не пытайся меня принуждать. Я тебя боюсь и способна на что угодно. Голос ее сломался. — Я могу слишком резко обойтись с тобой при первой же попытке приблизиться. — Ну заладила! Да надень же это чертово платье! К чему все это? Ты что, чокнулась? Плетешь невесть что! Убью, изувечу! Из-за чего? Только из-за того, что я хочу посадить тебя в автомобиль и прокатить по автостраде, чтобы повидать того малого, который написал книгу, которую ты… Раздался стук в дверь. Джо бросился к ней и открыл. Рассыльный в форме сказал: — Гладильная служба, сэр. Вы справлялись у администратора, сэр. — Да. Джо шагнул к кровати, сгреб все белье, новые сорочки и отнес рассыльному. — Вы сможете вернуть их через полчаса? — В том случае, если только складки прогладятся, — сказал рассыльный. Он внимательно их осмотрел. — Не стирая. Да я уверен, что сможем, сэр. Когда Джо закрыл за ним дверь, Юлиана спросила: — Откуда тебе известно, что новую белую сорочку нельзя одевать, не погладив? Он ничего не ответил, только пожал плечами. — Я-то совсем забыла, — продолжала Юлиана. — Женщине следовало бы помнить, что когда вынимаешь их из целлофана, они все в морщинках и складках. — Когда я был помоложе, я любил хорошо приодеться и погулять. — А как же ты узнал, что в отеле есть гладильная служба? Я этого не знала. А ты в самом деле подстригся и покрасился? Я вдруг подумала, что твои волосы всегда были светлыми, и что ты носил парик. Разве нет? Он снова пожал плечами. — Ты, должно быть, эсэсовец, — продолжала она, — выдающий себя за шофера-итальянца, и никогда не дравшийся в Северной Африке, да? Тебе нужно было сюда приехать, чтобы убить Абендсена, разве не так? Я уверена, что именно так, хотя и признаюсь, что я ужасно глупая. Она почувствовала себя выжитой и опустошенной. Подождав, Джо сказал: — В Северной Африке я действительно сражался. Ну, не в артиллерийской части под командой Парди, конечно. В дивизии «Бранденбург». Затем он добавил: — Я был немецким разведчиком, проникал в английские штабы. Не вижу тут ничего такого: в любом случае у нас было дел по горло. И я был под Каиром. Там я заслужил медаль и повышение по службе. (Чин капрала). — Та авторучка — какое-то оружие? Он не ответил. — Бомба, — неожиданно поняла она, произнося это слово вслух. — Что-то вроде бомбы-ловушки, которая настраивается так, что взрывается, когда кто-то до нее дотрагивается. — Нет, то, что ты видела, это двухваттный приемопередатчик, чтобы я мог поддерживать связь. На тот случай, если произойдут изменения в первоначальном плане, прежде всего в связи с нынешней политической ситуацией в Берлине. — Ты свяжешься с ними в последний момент, перед тем, как это сделать? Для уверенности? Он кивнул. — Ты не итальянец, ты немец. — Швейцарец. — Мой муж еврей, — сказала она. — Мне безразлично, кто твой муж. Все, чего я хочу от тебя — это, чтобы ты надела платье и привела себя в порядок, чтобы мы могли пообедать. Сделай что-нибудь с волосами, мне бы хотелось, чтобы ты сходила в парикмахерскую. Может, салон при отеле еще открыт. Ты могла бы сделать прическу, пока я жду сорочки принимаю душ. — Каким же образом ты собираешься его убить? — Пожалуйста, надень новое платье, Юлиана. я позвоню вниз и спрошу насчет парикмахерской. Он направился к телефону. — Зачем я тебе нужна? Набирая номер, Джо сказал: — У нас заведено дело на Абендсена и, похоже, что его влечет к определенному типу смуглых, чувственных девушек, особенно к девушкам ближневосточного или средиземноморского типа. Пока он разговаривал с кем-то из персонала отеля, Юлиана подошла к кровати легла, закрыв глаза и прикрыв лицо руками. — У них есть-таки парикмахерская, — сказал Джо. Он положил трубку. — Она может заняться тобой прямо сейчас. Спустись в салон. Он на втором этаже. Он что- то сунул ей в руку. Открыв глаза, она увидела банкноты рейхсбанка. — Что бы с ней расплатиться. — Оставь меня в покое. Дай мне полежать здесь, пожалуйста. Он бросил на нее взгляд, полный любопытства и огорчения. — Сиэттл был бы похож на Сан-Франциско, — сказала она, — если бы в Сан-Франциско не произошел большой пожар. Настоящие старые деревянные дома и немного кирпичных, такие же, как и там, холмы. Японцы селились в нем еще задолго до войны. У них был целый деловой квартал, дома, магазины и все это было очень старым. Там есть порт. Маленький пожилой японец, который обучал меня — я пришла к нему с одним моряком с торгового судна и, пока жила в Сиэттле, брала у него уроки — Минору Ихоясу, он носил жилетку и галстук. Он был таким же круглым, как йо-йо. Давал уроки на верхнем этаже одной японской конторы, на его двери была старомодная медная табличка, а приемная напоминала кабинет дантиста. С журналами «Нейшнл Джиографик». Наклонившись над нею, Джо взял ее за руки и посадил, поддерживая в таком положении. — В чем дело? Ты ведешь себя как больная? Он пытливо заглянул ей в лицо. — Я умираю, — сказала она. — Это просто приступ неуверенности. Она тебя все время преследует. Сейчас найдем аптечку и дадим тебе успокоительного. Как насчет фенобарбитала? Да ты еще и голодная с утра. Все будет в порядке. Когда мы доберемся до Абендсена, тебе ничего не придется делать, только стой рядом со мной. Говорить буду я. Только улыбайся и все. Если почувствуешь, что он хочет уйти, заговори с ним, тогда он останется. Как только он тебя разглядит, я уверен, он нас впустит, особенно, если увидит это декольте на итальянском платье. Будь я на его месте, я непременно впустил бы тебя. — Позволь мне пройти в ванную, — взмолилась Юлиана. — Меня мутит. Пожалуйста. Она стала вырываться из его рук. — Мне очень нехорошо, пусти меня. Он отпустил ее, и она бросилась в ванную, закрыв за собой дверь. «Я могу это сделать», — подумала она. Она щелкнула выключателем, свет ослепил ее. Она скосила взгляд. «Я могу это найти». В аптечке, любезно предоставленной гостиницей, лежала пачка лезвий для безопасной бритвы, мыло, зубная паста. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она развернула новое, еще покрытое смазкой, иссиня-черное лезвие. Из душа текла вода. Она вошла под струю — боже! — прямо в одежде. Все испорчено. Платье прилипло к телу. Волосы распрямились. Ужаснувшись, она споткнулась, едва не упала, пытаясь наощупь выйти из-под душа. Вода мелкими струйками текла по чулкам. Она начала плакать. Войдя в ванную, Джо обнаружил ее возле умывальника. Она сняла с себя промокший костюм и стояла обнаженная, одной рукой держась за раковину, склонившись над ней, как бы желая набраться сил. — О, господи Иисусе, — воскликнула она. Она сообразила, что он здесь. — Не знаю даже, что делать. Костюм испорчен, это же шерсть. Она повела рукой. Он взглянул по направлению жеста и увидел грубую промокшую одежду. Очень спокойно — однако лицо его было перекошено — он сказал: — Что же, тебе все равно не пришлось бы это надевать. Белым мохнатым гостиничным полотенцем он вытер ее и повел из ванной назад в комнату. — Надень на себя белье, надень что-нибудь. Я велю парикмахерше подняться прямо сюда. Она обязана, как говорится в проспекте отеля. Он снова подошел к телефону и набрал номер. — Какие пилюли ты мне предлагал? — спросила она, когда он закончил. — Я и забыл. Сейчас позвоню и аптечный киоск. Нет, подожди, у меня что-то есть. Нембутал или какая-то другая дрянь. Он бросился к своему саквояжу и стал рыться в нем. Когда он протянул ей две желтые капсулы, она спросила: — А они меня не доконают? — и неловко взяла их в руку. — Что? Лицо его нервно передергивалось. «Сгниет мое лоно, — подумала она, — высохнет плоть». — Я хочу спросить, не отупею ли я от них? — Нет. Это сделано фирмой АГ Хемис, дома продается повсюду. Когда мне не спится, я всегда пользуюсь этим. Сейчас я дам тебе воды. Он поспешил в ванную. «Лезвие, — подумала она, — я проглотила его, теперь оно режет мне плоть. Наказание за то, что я, будучи замужем за евреем, якшаюсь с гестаповским убийцей». Она снова ощутила на глазах слезы, которые сжигали ее сердце. «За все, что я совершила, полный крах». — Дай пройти, — сказала она. Она выпрямилась. — Но ты же не одета! Он отвел ее в комнату, усадил и тщетно принялся натягивать на нее трусики. — Нужно, чтобы тебе привели в порядок голову, — сказал он жалобно. — Где же эта женщина? Она медленно, с трудом выговорила: — Из волос можно сделать швабру, которой можно отмывать пятна с голого тела. Как не беги от крючки, он всегда найдет тебя. Крючок господа Бога. «Пилюли разъедают меня, — подумала она. — В них, наверное, скипидар или какая-нибудь кислота. Буду гнить заживо до конца моих дней». Джо взглянул на нее и побледнел. «Должно быть, он читает мои мысли, — подумала она, — с помощью какой-то своей машины, которую я не смогла обнаружить». — Эти пилюли, — сказала она. — От них какая-то слабость, голова кружится. — Но ты же не приняла их. Он указал на ее сжатый кулак, и она увидела, что капсулы все еще там. — У тебя что-то с головой, — сказал он. Тут же он стал каким-то тяжелым, медлительным, как некая инертная масса. — Мы очень больна. Мы не можем ехать. — Не нужно доктора, — сказала она. — Сейчас все будет в порядке. Она попыталась улыбнуться, глядя на его лицо, чтобы по выражению его глаз понять, как ей это удалось. Отражение его мозга, схватившего ее сокровенные мысли. — Я не могу взять тебя к Абендсену, — сказал он. — Во всяком случае, сейчас. Завтра, может быть, тебе будет лучше. Попробуем завтра. Мы должны. — Можно мне опять в ванную? Он кивнул, едва ее слушая. Она вернулась в ванную и снова закрыла за собой дверь. Еще одно лезвие из аптечки она зажала в руке и снова вышла в комнату. — Бай-бай, — сказала она. Когда она открыла дверь в коридор, он взревел и кинулся к ней. Вжик! — Это ужасно, — сказала она. — Они режутся, мне следовало это знать. «Преграда для тех, кто вырывает сумки. Разным ночным бродягам. Теперь я определенно могу с ними управиться. А этот куда запропастился? Хватает себя за шею, исполняя дикий танец…» — Пропустил бы меня, — сказала она. — Не стой на дороге, если только не хочешь получить урок. К сожалению, только от женщины. Высоко подняв лезвие, она подошла к двери и открыла ее. Джо сидел на полу, в позе загорающего, прижав ладони к горлу. — Гуд бай, — сказала она. Она закрыла за собой дверь. Теплый, устланный ковром коридор. Женщина в белом халате, что-то напевая под нос, катит тележку, опустив голову, от двери к двери, проверяя номера. Она оказывается прямо перед Юлианой. Теперь она подняла голову, и глаза ее вылезли из орбит, а челюсть отвалилась. — Ну, конфетка… — говорит она, — ты просто пьяная, тебе парикмахер не поможет. А ну, вернись-ка в номер и надень что-нибудь, пока тебя не вышвырнули из этого отеля. Боже милосердный! Она открыла перед Юлианой дверь. — Вели своему приятелю, чтобы он привел тебя в чувство, а я скажу горничной, чтобы она принесла горячий кофе. Ну, скорее, прошу тебя, иди к себе. Она затолкнула Юлиану в номер, захлопнула за ней дверь и покатила свою тележку прочь. Юлиана наконец поняла, что это парикмахерша. Оглядев себя, она открыла, что на ней и вправду ничего нет. Женщина была права. — Джо, — сказала она, — они меня не выпустят. Она нашла кровать, нашла свой саквояж, открыла его и вывалила одежду. Белье, затем кофта и юбка, пара туфель на низком каблуке. — В таком виде уже можно, решила она. Найдя гребень, она быстро причесала волосы. Затем уложила их. — Представляю себе. Эта парикмахерша была права, когда чуть не свалилась с ног. Она встала и пошла искать зеркало. — Да, так лучше. Зеркало было на дверце гардероба. Подойдя к нему, она внимательно оглядела себя, поворачиваясь из стороны в сторону на носках. — Я так растерялась, — сказала она. Она поискала взглядом Джо. — Вряд ли я соображала, что делаю. Ты наверное что-то мне дал. Чтобы это ни было, вместо того, чтобы помочь мне, оно только меня доконало. Продолжая сидеть на полу, схватившись за одну сторону шеи, Джо сказал: — Послушай. Ну и хороша ты. Перерезала мне аорту, артерию на шее. Хихикнув, она хлопнула себя рукой по губам. — Боже, какой ты чудак. В смысле, ты умудряешься все говорить шиворот на выворот. Аорта у тебя в груди. А ты имеешь в виду сонную артерию. — Если я встану, — сказал он, — я истеку кровью за две минуты. Пойми это. Так что окажи мне хоть какую-то помощь, пришли врача или вызови скорую. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты сделаешь это? Ну, конечно сделаешь. Договорились: ты позвонишь или сбегаешь за кем-нибудь. Чуть поразмыслив, она произнесла: — Хорошо, попробую. — Приведи кого-нибудь ради моего спасения. — Сходи сам. — Да рана же не закрылась. Кровь сочилась сквозь его пальцы — она это видела — и стекала вниз по запястью. На полу натекла лужа. — Я боюсь двинуться. Она надела свою новую шубу, закрыла новую кожаную сумку, подхватила свой саквояж и столько пакетов, принадлежащих ей, сколько могла унести. Особо она постаралась унести большую коробку с аккуратно уложенным там голубым итальянским платьем. Открывая дверь в коридор, она обернулась к Джо. — Может быть, я смогу сказать администратору. Там, внизу. — Да, — с надеждой сказал он. — Очень хорошо. Я скажу им. И не ищи меня в Канон-Сити, потому что я туда не собираюсь возвращаться. Ведь при мне почти все ассигнации рейхсбанка, так что я, несмотря ни на что, в выигрыше. Прощай. Возле лифта ей помогли хорошо одетый пожилой бизнесмен и его жена: они взяли у нее пакеты и передали их внизу в вестибюле коридорному. — Спасибо, — сказала им Юлиана. Коридорный понес вещи через вестибюль на панель перед отелем, а она нашла служащего, который объяснил ей, как добраться до автомобиля. Вскоре она уже стояла в прохладном бетонном подземном гараже, ожидая, пока служащий выведет наружу ее «студебеккер». Она вынула из сумки горсть мелочи, дала служителю на чай и через мгновение уже поднималась по тускло освещенному пандусу на темную улицу, освещенную фарами ее и чужих автомобилей, отблесками неоновой рекламы. Швейцар в ливрее лично уложил ее багаж и пакеты в багажник и улыбнулся ей так чистосердечно, что она дала ему прежде чем уехать, громадные чаевые. Никто не пытался ее остановить, и это даже удивило ее. Никто даже бровью не повел. Она решила, что они, наверное, думают, что заплатит Джо, а, может быть, уже заплатил, когда брал номер. Ожидая зеленого света у светофора, стоя в ряду других машин, она вспомнила, что не сказала администратору, что Джо сидит на полу номера и нуждается в помощи врача, что он ждет и будет ждать до скончания века, или до тех пор, пока утром не появится уборщица. «Лучше мне вернуться, — подумала она, — или позвонить. Остановлюсь около телефона-автомата. Но ведь это так глупо, — подумала она тут же, продолжая выискивать место, где бы остановиться и позвонить. — Кто бы подумал такое всего лишь час назад, когда мы регистрировались, когда поднимались наверх. Мы уже собрались было идти обедать, мы, возможно, даже выбрались бы в ночной клуб». Она снова заплакала. Слезы капали с кончика носа на кофту, но она продолжала ехать. «Очень плохо, что я не посоветовалась с Оракулом, он-то знал бы все и предупредил бы меня. И почему я этого не сделала. В любое время я могла бы у него спросить в любом месте во время поездки или даже перед отъездом». Она невольно застонала. Эти звуки — какое-то завывание, никогда прежде ею не издаваемое — ужаснули ее, но она не могла сдержаться, несмотря на то, что сцепила зубы. Жуткое монотонное пение, причитания вместе со стенаниями, исторгались через нос. Она остановилась у обочины и долго сидела, не выключая мотора, вся дрожа, засунув руки в карманы пальто. «Господи, — говорила она себе, — как это все ужасно. Ну что ж, а иначе никак и не могло получиться». Она вышла из машины и вытащила из багажника свой саквояж, открыла его на заднем сиденье и принялась рыться в одежде и обуви, пока в руках не оказались два черных тома оракула. Здесь, на заднем сидении машины с включенным мотором, она начала бросать три монеты Средне-Западных Штатов. Единственным источником света служила витрина крупного универмага. «Что я должна сделать?» — это был ее вопрос оракулу. — «Скажи мне, что мне делать, пожалуйста». Гексаграмма сорок два с бегущей строкой, переходящей на гексаграмму сорок три. Прорыв. Она жадно набросилась на строчки гексаграммы, последовательно улавливая в своем сознании их скрытый смысл, постигая их значение. Гексаграмма точно описывала создавшееся положение — еще одно чудо. Все, что произошло, здесь представало перед ее взором схематично, в виде наброска: «Это содействует вопрошающему предпринять что-либо. Это способствует пересечь великие водные пространства». «Значит, надо ехать дальше и совершить нечто такое, что важно для меня, ни в коем случае не останавливаясь здесь. А теперь строчки, сопутствующие гексаграмме». Она читала их, шевеля губами: «Десять пар черепах не устоят перед ним. Непреклонное упорство приносит удачу. Король представляет его ногу». Теперь шестая строка на третьей полосе. Когда она прочла ее, у нее закружилась голова. «Несчастья ведут к обогащению. Не следует порицать за это, если ты искренен и стараешься идти прямо, а также никому не открываешься и только в тайном послании сообщаешь обо всем правителю». Правитель — имеется в виду Абендсен. Тайное послание — это новенький экземпляр его книги. Несчастья — Оракулу известно обо всем, что с ней произошло, о тех ужасах, которые она пережила, общаясь с Джо, как бы его не звали по-настоящему. Она прочла и шестую строку на четвертой полосе: «Если будешь идти прямо и сообщать обо всем правителю, он выслушает тебя». Она поняла, что должна туда отправиться, даже если Джо будет ее преследовать. С такой же жадностью она набросилась на последнюю бегущую строку, девятую строку. «Он никому не позволит возвыситься. Кто-то даже ударит его. Ему не удастся сохранить свое сердце в покое. Случиться беда». Она подумала, что речь идет об убийце, о людях гестапо, о том, что Джо или кто-то такой же, как и он, все-таки доберется туда и убьет Абендсена. Она быстро пробежала последнюю оставшуюся часть гексаграммы сорок три. Заключение. «Абсолютно необходимо изложить суть дела перед троном короля. Во всеуслышание выложить всю правду. Несмотря на опасность нужно уведомить свой собственный город. Не следует больше уповать только на оружие. Нужно предпринимать решительные шаги». Значит, нет смысла возвращаться в гостиницу и думать о судьбе Джо. Это бесполезно, потому что, если не он, так будут посланы другие. Снова оракул еще более настойчиво говорит, что нужно ехать в Шайенн и предупредить Абендсена, не обращая внимания на опасность, с этим связанную. «Я обязана открыть ему правду». Она закрыла книгу. Снова усевшись за руль, она дала задний ход и влилась в поток автомобилей. Она быстро сообразила, как выехать из центра Денвера на главное шоссе, ведущее на Север. Она ехала так быстро, как только мог ее автомобиль. Мотор ревел и трясся так, что временами ей казалось, что руль вырывается из рук, а сиденье вырывается из-под нее. Содержимое отделения для перчаток непрерывно тарахтело. «Спасибо доктору Тодту и его автотрассам», — говорила она себе, мчась сквозь тьму, озаряемую только светом ее фар и видя только разграничительные линии на шоссе. К десяти часам вечера все еще не добралась до Шайенна из-за аварии колеса, и потому ей оставалось только свернуть со скоростной магистрали и начать поиски места для ночлега. На дорожном знаке впереди было написано: «Грили. Пять миль». Медленно проезжая по главной улице Грили несколькими минутами позже, Юлиана решила, что завтра утром она поедет дальше. Она миновала несколько отелей с зажженными табло, говорившими, что есть свободные места, поэтому остановиться в одном из них не было проблемой. Она решила, что нужно сделать — так это позвонить Абендсену и сказать, что она приедет. Припарковавшись, она устало выбралась из машины и наконец-то разогнула ноги. Весь день с восьми утра она была в пути. Невдалеке виднелась открытая всю ночь аптека. Сунув руки в карманы пальто, она прошла к ней и вскоре уже была в закрытой телефонной будке и просила соединить ее со справочной в Шайенне. Слава богу, их телефон был в телефонной книге. Она бросила монету в двадцать пять центов, и телефонистка набрала номер Абендсена. — Алло, — отозвался вскоре энергичный женский голос, приятный голос молодой женщины, несомненно, примерно того же возраста, что и она сама. — Миссис Абендсен? — спросила Юлиана. — Можно мне поговорить с мистером Абендсеном? — Кто это, будьте любезны? — Я прочла его книгу, — сказала Юлиана, — и весь день ехала в машине из Канон-Сити, штат Колорадо. Сейчас нахожусь в Грили. Мне казалось, что я попаду в ваш город еще сегодня вечером, но не удалось, и поэтому мне хотелось бы узнать, смогу ли я увидеть его завтра в любое удобное для него время. После некоторой паузы миссис Абендсен ответила все тем же приятным голосом: — Сейчас уже поздновато, мы довольно рано ложимся спать. У вас есть какая-нибудь особая причина, почему вы хотите встретиться с моим мужем? Как раз сейчас у него особенно много работы. — Я хотела бы с ним поговорить, — сказала Юлиана. Ее совершенный голос звучал в ушах как-то безжизненно. Она глядела на стену кабинки, не в состоянии сказать ничего другого. У нее ныло все тело, во рту было сухо и гадко. За стеклом будки аптекарь за стойкой с соками готовил молочный коктейль для четверых подростков. Ей страстно захотелось оказаться там. Она едва обращала внимание на то, что говорила миссис Абендсен. Ей ужасно захотелось чего-нибудь освежающего, холодного, и еще бы хорошо сэндвич с рубленым цыпленком. — Готорн работает каждый день по-разному. Миссис Абендсен говорила оживленно и отрывисто. — Если вы приедете завтра, я ничего конкретного вам не смогу обещать, потому что он может быть занят целый день. Но если вы поймете это, прежде чем отправиться сюда… — Да, - прервала ее Юлиана. — Я уверена, что он будет рад поболтать с вами несколько минут, если удастся освободиться, — продолжала миссис Абендсен, — но, пожалуйста, не огорчайтесь, если по какой-либо причине он не сможет выкроить время, достаточное для разговора, а может быть, даже для встречи с вами. — Мы прочли его книгу, и она очень мне понравилась, — сказала Юлиана. — Она у меня с собой. — Понимаю, — добродушно сказала миссис Абендсен. — Мы остановились в Денвере и занялись покупками, а на это ушло слишком много времени. «Нет, — подумала она, — теперь все изменилось, стало шиворот-навыворот». — Послушайте, — сказала она. — О том, что мне надо ехать в Шайенн, сказал Оракул. — Боже мой! — воскликнула миссис Абендсен, как будто ей было известно об Оракуле, но тем не менее, не принимая ситуацию всерьез. — Я могу прочесть вам строчки. Она внесла в кабину Оракул. Положив оба тома на полку под аппаратом, она стала лихорадочно перелистывать страницы. — Минуточку, — сказала она. Найдя нужную страницу, она прочла сначала заключение, а потом предшествовавшие ему строки в трубку. Когда она дошла до девятой строки в вершине гексаграммы, она услышала, как миссис Абендсен вскрикнула. — Простите? — сказала Юлиана, останавливаясь. — Простите? — сказала Юлиана, останавливаясь. — Продолжайте, — ответила миссис Абендсен. В голосе ее зазвучала тревога, как будто что-то резкое появилось в нем. После того, как Юлиана прочла заключение гексаграммы сорок три, содержащее слово «опасность», наступило молчание. Ни миссис Абендсен, ни Юлиана не были в состоянии нарушить его. — Что ж, тогда мы завтра ждем встречи с вами, — в конце концов раздался голос в трубке. — Назовите, пожалуйста, свое имя. — Юлиана Фринк, — ответила Юлиана. — Большое, огромное вам спасибо, миссис Абендсен. В этот момент телефонистка весьма бесцеремонно объявила, что время разговора вышло, и поэтому Юлиана повесила трубку, подобрала сумку, тома Оракула, вышла из кабинки и направилась к стойке с соками. Она заказала сэндвич, кока-колу и села, покуривая сигарету и отдыхая, как вдруг с ужасом осознала, что ничего не было сказано об этом человеке из гестапо или СД или еще черт знает откуда, об этом Джо Чинаделла, оставленном ею в номере гостиницы в Денвере. «Как же я забыла! Он же совершенно выскочил у меня из головы. Как это могло случиться? Я, должно быть, чокнутая. Наверное, я совсем рехнулась, тронулась или сошла с ума». Какое- то время она рылась в сумке, стараясь найти мелочь для нового разговора. «Нет, — решила она, уже поднявшись было со стула, я не могу звонить им снова ночью. Пусть так и будет. Сейчас уже чертовски поздно. Я так устала, да и они, наверное, спят уже». Она съела сэндвич с рубленным цыпленком, запила его кока-колой и поехала в ближайший мотель, где сняла комнату и, дрожа, забралась в кровать.

Глава 14

«Ответа не существует, — подумал мистер Нобусуке Тагоми, — так же, как и понимания. Даже в Оракуле. И все же я должен продолжать жить изо дня в день, несмотря на это. Пойду и поищу что-нибудь маленькое. Буду жить незаметно, чего бы это мне не стоило, пока, как-нибудь позже не наступит…» Несмотря ни на что, он попрощался с женой и вышел из дому. Но сегодня он не направился, как обычно, в «Ниппон Таймз Билдинг». Нужно было дать себе разрядку, сходить в парк у «Золотых Ворот» с его зверинцем и аквариумами, посетить такое место, где обитатели безмозглы, не способны к мышлению, а тем не менее наслаждаться жизнью. «Время. Ехать туда на педикэбе очень долго, и у меня будет достаточно времени, чтобы постичь ситуацию. Если это так можно назвать. Но деревья и звери не имеют души. Мне нужно хвататься за какого-то человека. При этом можно превратиться в ребенка, хотя, наверное, именно это и хорошо. Я мог бы повернуть так, чтобы это было хорошо». Водитель педикэба пыхтел вовсю вдоль по Керни-стрит, направляясь к центру Сан-Франциско. «Может быть, дальше проехать на фуникулере? — неожиданно подумал мистер Тагоми. — Ведь это счастье — прокатиться на самом чистом и плавном виде транспорта, который должен был исчезнуть еще в начале века, но почему-то до сих пор сохранился». Он отпустил педикэб и пешком прошел по тротуару к ближайшей остановке. «Возможно, — подумал он, — я уже больше никогда не смогу вернуться в „Ниппон Таймз Билдинг“, пропитанный духом смерти. Карьера моя окончена, но в этом нет ничего дурного. Совет Торговых Представительств найдет ему замену. Но сам-то Тагоми все еще ходит, существует, помнит каждую подробность. Значит, ничего он не достигнет уходом от дел». «В любом случае операция „Одуванчик“ сметает нас всех с лица Земли, независимо от того, чем мы занимаемся. Нас уничтожит наш враг, плечом к плечу с которым мы сражались на прошедшей войне. И чем же он нас отблагодарил за это? Еще тогда, наверное, нам следовало бы драться с ними, или сделать так, чтобы Германия проиграла войну, помочь ее противникам, Соединенным Штатам, Британии, России. Куда ни кинь, всюду безысходность. Строки Оракула неопределенны и загадочны. Наверное, он покинул мир людей в печали, оставив им свою неподдающуюся разгадке мудрость. Мы достигли того момента, когда мы одиноки. Нам нечего ждать помощи, как в прежние времена. Что ж, — подумал мистер Тагоми, — возможно, это то же неплохо. Может быть, это и к лучшему. Каждый должен сам попытаться отыскать свою дорогу». На остановке Калифорния-Стрит он вошел в вагончик и доехал до самого конца линии. Он даже выпрыгнул из вагончика и помог повернуть его на деревянном поворотном круге. И это из всего, испытанного им во время прогулки по городу, имело наибольшее значение. Но скоро это чувство ослабело, он снова почувствовал себя на краю пропасти, почувствовал совершенно отчетливо, именно благодаря тому, что воспринимал теперь все окружающее иначе. Разумеется, назад он поехал в вагончике, но теперь поездка превратилась в пустую формальность, как он обнаружил, наблюдая улицы, дома, экипажи, проносившиеся мимо него уже в противоположном направлении. Возле Стоктона он поднялся, чтобы выйти из вагончика, однако на остановке, прежде чем он начал спускаться, его окликнул кондуктор. — Ваш портфель, сэр. — Спасибо. Он забыл его в вагончике. Поднявшись, он забрал его и инстинктивно пригнулся, когда вагончик с лязгом тронулся дальше. Он подумал, что у этого портфеля очень ценное содержимое: драгоценный кольт сорок четвертого калибра, предел мечтаний любого коллекционера. Теперь он старался всегда держать его при себе на тот случай, если мстительные хулиганы из СД попытаются ему отплатить. От них можно ждать чего угодно. И все же мистер Тагоми понимал, что это новая привычка, несмотря на все случившееся, была признаком истерии, того нервного состояния, в котором он пребывал. или по улицам с портфелем в руке, он снова и снова убеждал себя, что не должен поддаваться панике — сначала принуждение, затем одержимость навязчивой идеей и наконец страх. Он не мог освободиться от него. Он рождался в нем и овладевал им. «Значит, я утерял свое восторженное отношение к своему хобби — коллекционированию? — спросил он себя. — Неужели все перевернулось из-за того, что я совершил? Вся моя страсть к собирательству уничтожена, а не только отношение к этому одному предмету. Главная опора моей жизни, сфера, увы, где я существовал с таким удовольствием». Окликнув педикэб, он велел ехать на Монтгомери-стрит к магазину Роберта Чилдана. «Надо выяснить все до конца. Есть еще эта единственная связь, соединяющая меня с любимым занятием. И эта же связь соединяет меня с произошедшим событием. Я, возможно, смог бы справиться с собой, если бы схитрил: например, выменял бы этот пистолет на еще более ценный исторический предмет. Этот пистолет для меня уже слишком предметен, его качества как реликвии полностью уничтожены недавним употреблением. Но ведь это мое личное ощущение, никто больше не будет испытывать аналогичного чувства к этому пистолету, ему не передастся мой персональный опыт. Он существует только в моей душе. Нужно освободить себя, — решил он, все более волнуясь. — Когда исчезнет пистолет, останется только легкий налет прошлого, потому что это не столько к моей душе, а по теории историчности, в равной мере и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня с этим предметом. А вот и магазин. Сколько интересных приобретений сделал я здесь, — спокойно заметил он, как бы глядя на себя со стороны. — Это было и моим бизнесом, и моим увлечением». Расплатившись с рикшей, он подхватил портфель и быстро вошел в магазин. Мистер Чилдан, стоя у кассы, протирал тканью какой-то предмет. — Мистер Тагоми. — Чилдан поклонился. — Мистер Чилдан. Тагоми поклонился в ответ. — Какая неожиданность, какая честь! Чилдан отложил вещь и ткань и, обогнув прилавок, вышел навстречу гостю. Обычный ритуал, приветствия, поклоны и так далее, в том же духе. Однако мистер Тагоми почувствовал, что Чилдан сегодня какой-то не такой, как всегда, чуть более молчаливый, чем обычно. «Ну и хорошо, — решил он. — Обычно-то он такой шумный, назойливый, скачет туда-сюда. О может быть, это и не к добру». Тагоми положил портфель на прилавок и открыл его. — Мистер Чилдан, — сказал он, — мне бы хотелось обменять этот экземпляр, купленный у вас несколько лет назад. Насколько мне помниться, вы раньше не возражали против такой практики. — Да, сэр, — отозвался Чилдан. — Все зависит, к примеру, от состояния, ну и от некоторых других факторов. Он встревоженно и внимательно смотрел на мистера Тагоми. — Этот кольт сорок четвертого калибра, — сказал мистер Тагоми. Некоторое время оба молчали, глядя на револьвер, лежащий в открытом ящике красного дерева рядом с коробкой с частично израсходованными патронами. Легкая тень пробежала по лицу мистера Чилдана. Мистер Тагоми понял. Что ж, быть по сему. — Вас это не интересует? — угадал он. — Нет, сэр, — подтвердил мистер Чилдан твердым голосом. — Не буду настаивать. Силы, казалось, покинули мистера Тагоми. Придется отступить. Он почувствовал, как возвращаются прежние страхи. — Извините меня, мистер Тагоми. Мистер Тагоми поклонился, положил на место револьвер и коробку с боеприпасами и закрыл портфель. «Мне придется сохранить эту вещь. Такова судьба». — Вы кажется чем-то огорчены, — сказал мистер Чилдан. — Вы заметили? Его охватила паника. Неужели он приоткрыл кому-то свой внутренний мир? Он невольно вздрогнул. Определенно так. — У нас есть особая причина, почему вы хотите обменять этот предмет? — спросил мистер Чилдан. — Нет, — сказал он. Он в очередной раз прикрыл от постороннего взора свой личный мирок, что следовало бы сделать с самого начала. Преодолевая нерешительность, мистер Чилдан произнес: — Я очень сомневаюсь, что это было приобретено в моем магазине. Что- то не припоминаю, чтобы этот экземпляр проходил через мои руки. — Я уверен в этом, — сказал мистер Тагоми. — Однако это не имеет значения. Я понимаю вас и ничуть не обижаюсь. — Сэр, — сказал Чилдан, — позвольте мне показать вам новые поступления. У вас есть несколько свободных минут? Мистер Тагоми ощутил, как что-то старое и хорошо знакомое шевельнулось в нем. — Что-нибудь особенное? — Подойдите сюда, сэр. Чилдан пересек магазин, мистер Тагоми последовал за ним. В стеклянном закрытом прилавке на черном бархате лежали небольшие металлические узоры, в форме которых не сразу можно было разобраться. Мистер Тагоми нагнулся, чтобы получше их рассмотреть, и какое-то странное чувство стало им овладевать. — Я показываю это всем без исключения своим покупателям, — сказал Роберт Чилдан. — Сэр, вы знаете, что это такое? — Похоже на ювелирные украшения, сказал мистер Тагоми. Он заметил брошь. — Это все, разумеется, американского производства, но, сэр, это не старинные изделия. Мистер Тагоми вопросительно взглянул на него. — Сэр, это все — новые образцы. Бледное, отчасти маловыразительное лицо Роберта Чилдана загорелось страстью. — Это новая жизнь моей страны, сэр. Начало в виде крохотный, едва пробивающихся семян красоты. Выразив на лице заинтересованность, мистер Тагоми взял несколько вещиц, чтобы внимательно осмотреть их. Он решил, что в них было что-то новое, что оживило их. Закон Тао пробивался даже здесь. «Когда все окружено тьмой, первые проблески света неожиданно оживляют все вокруг, самые темные глубины. Мы все близки меж собой, каждому доводилось сталкиваться с чем-то на это похожим, точно так же, как я столкнулся здесь сейчас… и все же для меня это всего лишь металлолом. Я не могу восхищаться этим подобно Чилдану, к несчастью для нас обоих, но от этого никуда не уйти». — Весьма милые вещицы, пробормотал он. Он положил безделушки на место. Мистер Чилдан вымолвил: — Сэр, этого не понять так, сразу. — Простите. — Новая точка зрения вашей души. — Вы прямо-таки обрели новую веру, — сказал мистер Тагоми. — Хотелось бы и мне так. Но, увы, не могу. Он поклонился. — В другой раз, может быть, — сказал он Чилдану. Он проводил его к выходу. Мистер Тагоми заметил, что он даже не пошевелился, чтобы показать другие товары. — Ваша новая вера весьма сомнительного вкуса, — сказал мистер Тагоми. — Похоже, что вы пошли не совсем перспективным путем. — Прошу прощения, — сказал мистер Чилдан. Он не проявлял, однако, ни малейшего раболепия перед Тагоми. — Но все-таки я прав. Я вижу совершенно ясно в этих предметах пока еще только созревающий зародыш будущего. — Да будет так, — сказал мистер Тагоми. — Но ваш англо-саксонский фанатизм отнюдь не привлекает меня. И тем не менее определенно возникла какая-то надежда. Своя собственная надежда в своей душе. — До свидания. Он поклонился. — Я на днях еще загляну к вам. Возможно тогда мы сможем проверить, сбываются ли ваши пророчества. Мистер Чилдан поклонился, ничего не ответив. Захватив с собой портфель с кольтом сорок четвертого калибра, мистер Тагоми вышел из магазина. «Я покидаю это место с тем же, с чем и вошел, — размышлял он. — Поиски продолжаются. Поиски чего-то, что мне нужно, чтобы я был в состоянии возвратиться в этот мир. А что, если я куплю одну из этих странных, непонятных вещей, буду хранить ее, смотреть на нее вновь и вновь, размышлять, а впоследствии, благодаря ей, найду свой путь назад? Сомнительно. Это годится для Чилдана, но не для меня. И все же, если кто-то — даже один — находит свой путь, значит есть выход. Даже если мне лично и не удастся его найти. Я ему завидую». Повернувшись, мистер Тагоми зашагал назад к магазину. Там на пороге до сих пор стоял мистер Чилдан и смотрел на него. — Сэр, — сказал мистер Тагоми, — я куплю-таки одну из этих вещиц, любую, которую вы сами выберете. Веры у меня нет, но сейчас я согласен ухватиться и за соломинку. Он еще раз проследовал за мистером Чилданом к застекленному прилавку. — Я, неверующий, буду носить его при себе, время на время на нее поглядывать, раз в день, например. Месяца через два, если я так и не увижу… — В ы можете вернуть ее за полную цену, — сказал мистер Чилдан. — Благодарю вас, — сказал мистер Тагоми. Ему стало лучше. Он решил, что иногда нужно пробовать все подряд. И в этом нет ничего предосудительного, совсем наоборот, это признак мудрости, правильной оценки сложившейся ситуации. — Это успокоит нас, — сказал мистер Чилдан. Он вынул маленький серебряный треугольник, украшенный орнаментом из пустотелых капель, черный снизу, яркий и наполненный светом сверху. — Спасибо, — сказал мистер Тагоми.

* * *

Мистер Тагоми добрался на педикэбе до Портсмут-сквер, небольшого открытого парка на склоне холма, который возвышался над Керни-стрит и полицейским участком. Он устроился на скамейке под солнцем. По мощенным дорожкам ходили голуби в поисках пищи. На других скамейках плохо одетые люди читали газеты и дремали. Некоторые там и тут лежали прямо на траве, и казалось, спали. Вынув из кармана картонную коробочку, украшенную названием магазина мистера Чилдана, мистер Тагоми сидел, держа ее обеими руками, как бы стараясь согреться ее теплом. Затем он открыл коробочку и извлек из нее новое свое приобретение, чтобы здесь, в этом маленьком саду для стариков, оставшись с ним наедине, внимательно осмотреть. У него в руках была маленькая мудреная вещица из серебра. Подобно маленькому волшебному зеркальцу, она отражала полуденное солнце. Или — он вгляделся — и в ней содержалось нечто, скрытое от взора, что улавливало солнечные лучи. Значит, что-то все-таки в ней есть — размеры, форма. Он продолжал почтительно ее рассматривать. Принесет ли она ему мир, как предсказывал Роберт Чилдан? Прошло пять минут, десять. Он уже не мог сидеть просто так. «Время. Увы, вот чего нам всегда не хватает. Что же такое у меня в руках? Пока еще не вышло все мое время. Прости меня, — подумал мистер Тагоми, обращаясь к безделушке, — мирские хлопоты всегда заставляют нас подниматься и что-то делать». Огорченный, он принялся укладывать вещицу на ее прежнее место. Еще один последний, полный надежды взгляд. Он снова испытывающе посмотрел на покупку, вложив в этот взгляд все накопившееся в нем. «Как ребенок, — сказал он себе, — стараясь быть невинным и доверчивым, прижимает к уху случайно найденную на берегу моря раковину и слышит в ней морской гул. Только здесь ухо заменило глаз. Войди в меня и научи, что делать, что все это означает и почему. Сгусток понимания событий в одной маленькой безделушке. Слишком многого я хочу от нее и поэтому остаюсь ни с чем». — Послушай, — смиренно обратился он к вещице. — Разве я прошу так уж многого? «А что если я злобно встряхну ее, как старые, остановившиеся часы?» Он так и сделал: вверх-вниз. Или как кости перед решающим броском. Чтобы разбудить спящее в ней божество. Никому не известное. Мистер Тагоми снова яростно потряс зажатую в кулаке вещицу и потом опять принялся смотреть на нее. «Ты маленькая вещица, ты — пустышка, — подумал он. — Нужно ее обругать, испугать». — Мое терпение кончается, — сказал он тупо. «Ну и что дальше? Выбросить тебя в канаву? Подышать на тебя, потрясти, снова подышать? Принеси же мне выигрыш!» Он рассмеялся. Какая бессмыслица — здесь, на самом солнцепеке. Какой спектакль для прохожих. Он тайком огляделся, но никто на него не смотрел. Старики посапывали как и прежде. Он облегченно вздохнул. «Ну, кажется, я уже все перепробовал, — решил он, — умолял, старался вникнуть, угрожал, философствовал, сопоставлял. Что еще можно сделать? А может быть, просто побыть здесь еще чуть-чуть? Может быть, все-таки что-нибудь случится? Когда я был ребенком и мысли мои были ребяческими, но теперь я вырос из детского восприятия мира. Тогда было проще. Теперь я должен искать ответы на свои вопросы другими способами. А значит, и мой подход к этой вещице должен быть другим, соответствующим моему теперешнему мироощущению. Поход должен быть научным. Следует логически осмыслить каждый аспект систематически, классическим экспериментальным методом Аристотеля». Он приложил палец к правому уху, чтобы не слышать шума уличного движения и прочих отвлекающих звуков. Затем он плотно прижал серебряный треугольник, как раковину к левому уху. Ничего. Никаких звуков. Даже гула океана, а на самом деле шума собственного кровообращения не слышно. Ничего. Какое же тогда чувство может постичь скрытую в этой вещи тайну? От слуха, очевидно, пользы нет. Мистер Тагоми закрыл глаза и принялся ощупывать каждый миллиметр безделушки. Осязание дало тот же эффект: пальцы не смогли ему поведать ни о чем. Запах. Он поднес серебро поближе к носу и втянул запах. Слабый металлический запах, но он нес в себе какое-то другое значение. Вкус? Открыв рот, он вложил туда треугольник, попробовал его на зуб, словно это был пряник, но жевать не стал. Никакого иного содержания, не присущего серебру — просто нечто горькое, твердое и холодное. Он вновь держал ее на ладони. Значит, снова возврат к зрению, к этому наивысшему из чувств в соответствии с греческой шкалой ценности. Он поворачивал серебряный треугольник из стороны в сторону, стараясь увидеть его во всех возможных ракурсах. «Что же я вижу, — спросил он себя, — после всего этого упорного, терпеливого изучения? В чем ключ к истине? Ну уступи, выдай свою собственную тайну. Подобно морскому черту, вытащенному из глубины, которого поймали и приказывают рассказать обо всем, что находится там, внизу, глубоко в водяной бездне. Но черт ведь не притворяется, он безмолвно погибает от удушья, становится камнем или глиной, мертвым веществом, вновь возвращается в твердую субстанцию, обычную для неживого мира. Металл извлечен из земли, — подумал он, глядя на серебро, — снизу, из мест, спрятанных ниже всех других, из самых плотных слоев, из мира троллей и пещер, сырого, всегда мрачного мира тьмы, в ее безысходном, наиболее тоскливом виде, мира трупов, гниения, разложившихся останков, всего умершего, слой за слоем откладывающегося под нами и постепенно распадающегося на элементы, демонический мир неизменности, времени, которого не было. И все же здесь, на солнце, серебряный треугольник сверкает, отражает свет, огонь. Это вовсе не сырой или темный предмет, вовсе не отяжелевший, потерявший живое, а пульсирующий им. Он принадлежит к самой высшей сфере, сфере света, как и положено произведению искусства. Да, это работа настоящего художника: взять кусок скалы из темной безмолвной земли, а превратить его в сверкающий небесный свет, и тем самым вернуть жизнь мертвому. Труп превращается в тело, полное жизни; прошлое отступает перед будущим. Так кто же ты: темный мертвый мрак или ослепительно живой свет?» Серебряная вещица на ладони плясала и ослепила глаза. Он прищурился, наблюдая теперь только за игрой ладони. Какому пространству принадлежит эта вещь? Уходящему ввысь, к небесам. А какому времени? Изменчивому миру света. Да, эта вещь извергает свой дух — свет. И тем она приковала его внимание. Он не мог оторвать от него взора. Она как будто приворожила его к себе своей загадочностью, своей сверкающей поверхностью, и он уже был не в состоянии управиться с нею, не мог от нее избавиться по своей воле. «А теперь скажи мне что-нибудь, теперь, когда ты заполучила меня в свои силки. Я хочу услышать твой голос, ослепи меня чистым белым светом, таким, какой мы ожидаем увидеть только в загробной жизни. Но мне не обязательно дожидаться смерти, распада моего мира, того времени, когда душа будет искать иного прибежища. и все эти устрашающие или доброжелательные божества — мы обойдемся без них так же, как и без тусклого дымного света, и пройдем мимо совокупляющихся пар, мимо всего, кроме этого света. Я готов без страха стать к нему лицом. Замечаешь, что я не отвожу глаз? Я ощущаю, как горячие ветры кармы гонят меня, и тем не менее я остаюсь здесь. Мое воспитание было правильным: я не должен морщиться от чистого белого света, потому что если я это сделаю, я еще раз войду в круговорот рождения и смерти, никогда не познаю свободы, никогда не получу отпущения. Покровы бремени жизни, покровы „майя“ вновь ниспадут на меня, если я… Свет исчез. В его руках был всего лишь тусклый серебряный треугольник. Тень заслонила солнце. Мистер Тагоми поднял голову. Высокий полисмен в голубом мундире стоял, улыбаясь, рядом с его скамьей. — Что? — ошеломленно спросил мистер Тагоми. — Я просто наблюдал за вами, как вы орудуете с этой головоломкой. Полисмен двинулся по дорожке. — Головоломка? — эхом отозвался мистер Тагоми. — Это не головоломка. — Разве это не одна из тех небольших проволочных головоломок, где нужно разнять составные части? У моего сына их целая куча. Некоторые из них очень трудные. Полисмен пошел прочь. „Все испорчено, — подумал мистер Тагоми. — Мой шанс погрузиться в нирвану исчез, уничтожен этим белым варваром, неандертальцем — янки. Этот недочеловек предположил, что я ломаю голову над детской пустой забавой“. Поднявшись со скамьи, он сделал несколько неуверенных шагов. „Нужно успокоиться. Ужасная, свойственная низшим классам шовинистическая расистская брань, совершенно меня недостойная“. В груди яростно столкнулись необъяснимые, не имеющие никакого оправдания страсти. Он пошел через парк. „Нужно двигаться, — сказал он себе. — Очищение в движении“. Он вышел из парка. Тротуар Керни-стрит. Тяжелый гул уличного движения. Мистер Тагоми остановился около бордюра. Педикэбов не было видно. Он пошел пешком по тротуару и слился с толпой. Никогда не найдешь педикэба, когда он особенно нужен. Боже, что это? Он остановился, вытаращив глаза на чудовище, безобразное сооружение вдали. Как будто продолжение кошмарной американской горки, закрывающее все поле зрения. Огромное сооружение из металла и бетона, будто повисшее в воздухе. Мистер Тагоми обратился к прохожему, худому мужчине в мятом костюме. — Что это? — спросил он. Он указал на загадочное сооружение. Мужчина ухмыльнулся. — Жуткое зрелище, не правда ли? Это путепровод в порту. Очень многие считают, что он испортил весь вид. — Раньше я никогда не замечал его, — отозвался мистер Тагоми. — Значит вам везло, — сказал мужчина. Он пошел прочь. „Безумный сон, — подумал мистер Тагоми. — Нужно проснуться. Куда сегодня запропастились педикэбы?“ Он пошел быстрее. Все вокруг было каким-то тусклым, наполненным сизым дымом, вид имело мертвенный. Пахло чем-то горелым. Угрюмые серые здания, тротуар, какой-то особенно бешеный темп движения по тротуару. И до сих пор ни одного педикэба! — Кэб! — крикнул он, все прибавляя шагу. Безнадежно. Только автомобили и автобусы. Автомобили, похожие на жестокие огромные орудия разрушения, невиданных доселе форм. Он старался не глядеть на них и смотрел только перед собой. Это какое-то искажение зрения особо зловредного свойства, расстройство, вызвавшее нарушение чувства пространства. Горизонт впереди изгибался. Будто какой-то жуткий астигматизм неожиданно поразил его. Нужна передышка. Впереди грязная забегаловка, внутри одни белые, все поглощены ужином. Мистер Тагоми толкнул деревянную вращающуюся дверь. Запах кофе, нелепый музыкальный ящик в углу, оглушительно ревущий. Он поморщился и стал проталкиваться к стойке. Все места были заняты белыми. Мистер Тагоми громко вскрикнул, давая понять о своем намерении. Несколько белых оглянулись. Однако никто не покинул своего места, никто не уступил ему стула. Они просто продолжали свой ужин. — Я настаиваю, — громко сказал мистер Тагоми первому же белому. Он прямо- таки крикнул ему в ухо. Мужчина отодвинул чашку и сказал: — Полегче, япошка. Мистер Тагоми посмотрел на остальных белых. Все они следили за ним враждебными глазами, и никто из них не шевельнулся. „Загробное существование, — подумал мистер Тагоми. — Горячие ветры занесли меня неизвестно куда. Что это за видение, чего? Выдержат ли мои чувства все это? Да, „книга мертвых“ подготовила нас к этому: после смерти перед нами промелькнут многие, и все они будут казаться враждебными нам. Каждый будет противостоять этому в одиночку. Ужасный путь — и всегда через страдания, перерождение, будучи готовым воспринять какую-нибудь заблудшую, павшую душу. Страшная иллюзия“. Он отпрянул от стойки и выбежал из закусочной. Дверь пропищала за спиной, следующая ее створка подтолкнула его на тротуар. „Где я? Вне своего мира, своего пространства и времени. Серебряный треугольник сбил меня с толку. Я сорвался со своих швартовых, и меня ничто не удержит: вот конец всех мои попыток, урок мне навсегда. Зачем идти вразрез своему мироощущению? Для того, чтобы полностью заблудиться, потеряв все свои указательные столбы и остальные знаки, которыми можно было бы руководствоваться? Нужно прекратить это ужасное брожение среди теней, снова сосредоточиться и вернуться в свой мир“. Он ощупал карманы, но серебряного треугольника не обнаружил. Он исчез, остался на скамейке в парке вместе с портфелем. Катастрофа. Согнувшись, он побежал по тротуару назад в парк. Дремавшие бездельники удивленно глядели ему в вслед, когда он бежал по дорожкам. Вот та скамья, и портфель стоит возле нее. Серебряного треугольника не было видно. Он стал искать вокруг. Да, вот он, упал в траву и лежит почти незаметно там, куда он его в ярости зашвырнул. Он снова сел, стараясь восстановить дыхание — слишком уж он запыхался. „Еще раз внимание к треугольнику, — сказал он себе немного отдышавшись. — Внимательно гляди на него, даже насильно, и считай, ну, хотя бы до десяти, но медленно и громко. Что за идиотские сны наяву! Соперничество наиболее пагубных аспектов, присущих юности, но совсем нечистая непорочная невинность истинного детства. И не причем здесь мистер Чилдан или ремесленники. Надо винить только собственную жадность. Разве можно силой что-нибудь понять?“ Он медленно считал вслух, а затем вскочил на ноги. — Проклятая глупость, — резко сказал он. Туман рассеялся. Он огляделся. Муть уменьшилась, так ему, во всяком случае, показалось. Теперь он должным образом оценил язвительные слова святого Павла о том, что иногда мы видим мир в кривом зеркале. Это не просто метафора, а проницательный намек на оптические иллюзии. Мы действительно все видим астигматически, в самом глубоком смысле этого слова: наши ощущения пространства и времени — порождение нашей собственной души, и иногда эти ощущения изменяют нам — ну, как расстройство среднего уха лишает нас равновесия, и это бывает даже тогда, когда просто каким-нибудь необычным образом наклонить голову — и чувство равновесия исчезает. Он положил серебряную безделушку в карман пальто и некоторое время сидел с портфелем на коленях. „Что я должен сейчас сделать, — сказал он себе, — так это пойти и снова посмотреть на это отвратительное сооружение. Как это назвал его прохожий? Портовой путепровод. Если его еще можно видеть“. Но он чувствовал, что ему страшно двинуться с места. „И все же я не могу просто так сидеть здесь. На мне лежит бремя обязанностей, которые я должен выполнять. Как разрешить эту дилемму?“ Два маленьких мальчика-китайца с шумом бежали по дорожке. Стайка голубей захлопала крыльями и взлетела. Мальчики остановились. — Эй, молодые люди, — позвал их мистер Тагоми. Он стал рыться в кармане. — Подойдите сюда. Мальчики настороженно приблизились. — Вот десять центов. Мистер Тагоми бросил им монету, и мальчики стали, толкаясь, бороться за нее. — Выйдите на Керни-стрит и посмотрите, есть ли там педикэбы. Потом вернитесь и скажите мне. — А вы дадите нам еще одну монету, когда мы вернемся? — спросил один из мальчиков. — Да, — ответил мистер Тагоми. Но мы должны сказать мне правду. Мальчики пустились по дорожке. „Мне могут посоветовать, — подумал мистер Тагоми, — подать в отставку и жить в уединении, может даже покончить с собой“. Он вцепился руками в портфель. Внутри все еще лежало оружие, так что с этим никаких затруднений не будет. Мальчишки примчались назад. — Шесть! — кричал один из них. — Я насчитал шесть. — А я пять, — тяжело дышал второй. — Вы уверены, что это педикэбы? — спросил мистер Тагоми. — Вы отчетливо видели, что водители крутят педали? — Да, сэр, — вместе выпалили они. Он дал каждому по десятицентовику. Они поблагодарили его и убежали. „Назад в контору и за работу“, — подумал мистер Тагоми. Он встал и поудобнее взял портфель. Обязанности зовут. Еще один, заполненный текущими будничными делами день». Он еще раз прошел по дорожке вниз вышел на тротуар Керни-стрит. — Кэб! — громко позвал он. Тотчас же из уличного потока отделился педикэб. Водитель остановился у бордюра, на его худом лице блестел пот, грудь тяжело вздымалась. — Да, сэр. — Отвезите меня в «Ниппон Таймз Билдинг», — велел мистер Тагоми. Он поднялся на сиденье, водитель принялся ловко лавировать среди других кэбов и автомобилей.

* * *

До полудня оставалось совсем немного, когда мистер Тагоми добрался до «Ниппон Таймз Билдинг». Еще в вестибюле первого этажа он велел дежурной связать его с мистером Рамсеем наверху. — Это Тагоми, — сказал он, услышав ответ мистера Рамсея. — Доброе утро, сэр. Это большая радость для всех нас. Мы не видели вас утра, и со страхом позвонил вам домой в десять часов. Но ваша жена сказала, что вы ушли. — Там наверху весь беспорядок полностью устранен? — Никаких следов. — Абсолютно никаких? — Даю вам честное слово, сэр. Удовлетворившись, мистер Тагоми положил трубку, направившись к лифту. Уже наверху, войдя в свою контору, он позволил себе бегло осмотреть обстановку краем глаза. Действительно, как и утверждал мистер Рамсей, никаких следов не было. Ему стало легче. Никто бы не узнал о том, что здесь было, если бы сам не видел. Однако, теперь даже нейлоновый ковер на полу обладал историчностью. В конторе его встретил мистер Рамсей. — Ваша смелость — сегодняшняя тема для восхваления на страницах «Таймс», — начал он. — В статье описывается… Однако, увидев выражение лица мистера Тагоми, он внезапно умолк. — Что можно сказать о текущих делах? — спросил мистер Тагоми. — Где генерал Тадеки, то есть бывший мистер Ятабе? — Тайно возвращается в Токио на самолете с копченой селедкой, совершающем челночные рейсы. — А что насчет мистера Бейнеса? — Я не знаю. За то время, что вы отсутствовали, он появился на короткое время, как-то даже украдкой, но ничего не сказал. Мистер Рамсей в нерешительности замолчал. — Возможно, он вернулся в Германию. — Для него было бы куда лучше отправиться на Родные Острова, — сказал мистер Тагоми. Он обращался главным образом к самому себе. «Во всяком случае, — подумал он, — сейчас важнее всего генерал, а это уж вне пределов моего поля зрения. Никакого отношения не имеет ни ко мне, ни к моей конторе: мною здесь воспользовались, но это, конечно, так и должно быть. я был их — как это называется? — прикрытием. Я — ширма, прикрывающая действительность. За мною, спрятанная от чужих жадных глаз протекает главная реальность. Странно. Иногда важно быть просто картонной ширмой, неотъемлемой частью создаваемой иллюзии. И по закону экономии, присущему природе, ничто не пропадает зря, даже то, что нереально. Сколько всего скрыто в процессе генезиса природы». Появилась взволнованная мисс Эфрикян. — Мистер Тагоми, меня послали с телефонной станции. — Успокойтесь, мисс, — сказал мистер Тагоми. «Ведь жизнь продолжается», — подумал он. — Сэр, здесь германский консул. Он хочет с вами переговорить. Она перевела взгляд с него на мистера Рамсея и вновь посмотрела на мистера Тагоми. Лицо было неестественно бледным. — Мне сказали, что он был здесь в здании и раньше, но им было известно, что вы… Мистер Тагоми знаком остановил ее. — Мистер Рамсей, напомните, пожалуйста, фамилию консула. — Фрейер Гуго Рейсс, сэр. — Да, теперь я припоминаю. «Что ж, — подумал он. — Очевидно мистер Чилдан в конце концов сделал мне одолжение, отклонив просьбу вернуть пистолет». Взяв с собой портфель, он вышел из конторы и зашагал по коридору. В коридоре стоял аскетически сложенный, хорошо одетый белый. Коротко подстриженные, выгоревшие соломенные волосы, блестящие черные кожаные туфли европейского производства, напряженная поза и изысканный портсигар слоновой кости. Несомненно, это был он. — Герр Гуго Рейсс? — спросил мистер Тагоми. Немец поклонился. — Случилось так, — сказал мистер Тагоми, — что в прошлом вы и я поддерживали свои отношения по почт6, посредством телефона и тому подобного, но до сих пор ни разу не встретились лично. — Это большая честь для меня, — сказал Гуго Рейсс. Он сделал шаг навстречу. — Даже несмотря на досадные недоразумения. — Какие же, интересно? — осведомился мистер Тагоми. Немец поднял бровь. — Простите меня, — сказал мистер Тагоми. — Мне еще не совсем ясно, на какие недоразумения вы ссылаетесь. И как можно заключить заранее, объяснения ваши будут шиты белыми нитками. — Ужасно, — сказал Гуго Рейсс. Он покачал головой. — Когда я впервые… — Прежде, чем вы начнете свой молебен, позвольте сказать мне. Я лично застрелил двух ваших эсэсовцев, сказал мистер Тагоми. — Полицейское управление Сан-Франциско вызвало меня, — сказал Гуго Рейсс. Он окутывал обоих клубами противно пахнувшего дыма сигареты. — За несколько часов мне удалось побывать и в участке на Керни-стрит, и в морге, а затем меня ознакомили с показаниями ваших людей, данными ими следователю полиции. Это был кромешный ужас с начала и до конца. Мистер Тагоми не проронил ни слова. — Однако, — продолжал герр Рейсс, — утверждения о том, что эти головорезы каким-то образом связаны с Рейхом, оказались необоснованными. Мое собственное мнение заключается в том, что все это акция каких-то безумцев. Я уверен, что вы действовали абсолютно правильно, мистер Тагоми. — Тагоми. — Вот вам моя рука, — сказал консул. Он протянул руку. — Давайте пожмем друг другу руки в знак джентльменского соглашения не вспоминать больше об этом. Особенно в эти критические времена, когда любое глупое измышление может воспламенить умы толпы во вред интересам обоих наших народов. — И все же бремя вины лежит на моей душе, — сказал мистер Тагоми. — Кровь, герр Рейсс, никогда нельзя смыть так легко, как чернила. Консул, казалось, был в замешательстве. — Я страстно жду прощения, — сказал мистер Тагоми, — хотя вы и не можете мне его дать, а возможно, и никто не может. я собираюсь почитать дневник знаменитого богослова из Массачусетса, преподобного Мэсера. Мне сказали, что он пишет о виновности, об адском огне и тому подобное. Консул делал быстрые затяжки сигаретой, внимательно изучая мистера Тагоми. — Позвольте мне довести до вашего сведения, — сказал мистер Тагоми, — что ваша страна опустится до еще большей подлости чем прежде. Вам известна гексаграмма «Бездна?» Говоря как частное лицо, а не как представитель японских официальных кругов, я заявляю: сердце останавливается от ужаса. Нас ждет кровавая бойня, не имеющая аналогов. Но даже сейчас вы стремитесь к своим, не имеющим никакого значения эгоистическим целям и выгоде. Например: добиться какого-либо преимущества над соперничающей группировкой, скажем, над СД, не так ли? Устроить холодный душ герру Бруно Краусу фон Мееру… Дальше продолжать он не смог. Грудь его сдавило. «Как в детстве, — подумал он, — когда перехватывало дыхание, стоило мне рассердиться на свою старую воспитательницу». — Я страдаю, — объяснил он герру Рейссу. Тот уже выбросил свою сигарету. — От болезни, развивающейся все эти долгие годы, но принявшей опасную форму с того самого дня, когда я услышал о шальных выходках наших безнадежно безумных вождей. В любом случае, шансов на излечение никаких. И для вас тоже, сэр. Говоря языком преподобного Мэсера, если я правильно помню — покайтесь! Германский консул хрипло сказал: — У вас хорошая память. Он кивнул и дрожащими пальцами зажег новую сигарету. Из конторы появился мистер Рамсей, неся пачку бланков и бумаг. Обратившись к мистеру Тагоми, который молча пытался перевести дух, он сказал: — Пока он еще здесь. Текущие дела, связанные с его функциями. Мистер Тагоми машинально взял бумаги. Форма двадцать-пятьдесят. Запрос из Рейха через представителя в ТША, консула Фрейера Гуго Рейсса, о высылке под стражей какого-то уголовника, ныне находящегося под опекой Управления полиции города Сан-Франциско, еврея по фамилии Фрэнк Финк, гражданина — согласно законам Рейха — Германии, разыскиваемого с июня 1960 года, для передачи под юрисдикцию рейха и так далее. Он пробежал взглядом бумагу. — Вот ручка, сэр, — сказал мистер Рамсей, — и на сегодня наши дела с германским представительством закончены. Он с неодобрением взглянул на консула, протягивая ручку мистеру Тагоми. — Нет, — сказал мистер Тагоми. Он вернул форму двадцать-пятьдесят мистеру Рамсею, затем снова выхватил ее и наложил внизу резолюцию: «Освободить. Главное торговое Представительство, одновременно представляющее гражданскую власть Империи в Сан-Франциско. В соответствии с протоколом 1947 года. Тагоми». Он вручил один экземпляр германскому консулу, а остальные копии, вместе с оригиналом отдал мистеру Рамсею. — До свидания, герр Рейсс. Он поклонился. Германский консул также поклонился, едва удостоив взглядом врученный ему лист бумаги. — Пожалуйста, в будущем все дела ведите посредством промежуточных инстанций, как то: почта, телефон, телеграф, — сказал мистер Тагоми, чтобы исключить уличные контакты. — Вы возлагаете на меня ответственность за общие положения, находящиеся вне моей юрисдикции, — сказал консул. — Дерьмо собачье, — сказал мистер Тагоми. — Вот что я имел в виду. — Разве такими методами ведут дела цивилизованные люди? — сказал консул. — Вами руководят обида и месть, в то время как это должно быть просто формальностью, в которой нет места личным чувствам. Он швырнул на пол сигарету, повернулся и зашагал прочь большими шагами. — Подберите свою вонючую сигарету, — тихо сказал мистер Тагоми. Но консул уже скрылся за углом. — Я вел себя как ребенок, — сказал мистер Тагоми мистеру Рамсею. — Вы были свидетелем моей инфантильности. Он нетвердой походкой направился в контору. Теперь он уже совсем не мог дышать. Боль пронизала всю его левую руку, и одновременно с этим как будто огромная рука схватила его ребра и сдавила их. — Ух, — произнес он. Там, впереди, он увидел не ковер, покрывающий пол, а фейерверк из искр, красных, обжигающих рот. «Помогите, пожалуйста, мистер Рамсей», — хотел сказать он, но не смог вымолвить ни звука. Он весь подался вперед и споткнулся. И ничего вокруг, за что можно было бы ухватиться. Падая, он сжал в руке, засунутой в карман, серебряный треугольник, навязанный ему мистером Чилданом. «Он не спас меня, — подумал он. — И не помог мне. Все было впустую». Тело его грохнулось на пол. Задыхаясь, он ткнулся носом в ковер, свалившись на четвереньки. Лопоча какую-то чушь, к нему устремился мистер Рамсей, плетя какую-то ерунду, чтобы самому не потерять голову. — У меня небольшой сердечный приступ, — удалось выговорить мистеру Тагоми. Теперь уже несколько человек оказалось рядом и перенесли его на диван. — Спокойнее, сэр, — говорил ему один из них. — Уведомите жену, пожалуйста, — сказал мистер Рамсей. Скоро донесся шум скорой помощи, визг ее сирены на улице. И жуткая суматоха. Какие-то леди входили и выходили. Его накрыли одеялом почти до самой шеи, развязали галстук и расстегнули воротник. — Теперь лучше, — сказал мистер Тагоми. Ему было удобно лежать, и он даже не пытался пошевелиться. «Все равно моя карьера закончена, — решил он. — Генеральный консул, несомненно, поднимет крупный шум, будет жаловаться на неучтивость, вероятно даже на нанесенное ему оскорбление. Но в любом случае, что сделано, то сделано. Да и в более важном деле мое участие закончилось. я сделал все, что было в моих силах. Остальное — забота Токио и германских группировок. Но так или иначе, борьба будет проходить без меня. А я думал, что это всего-навсего пластмассы. Важный торговец прессформами. Оракул — то догадался, намекнул мне, а я…» — Снимите с него рубашку, — раздался голос. Скорее всего, местный врач. В высшей степени уверенный голос. Мистер Тагоми улыбнулся. Голос — это все. А может быть, то, что сейчас с ним произошло, и есть ответ? Каким-то таинственным образом организм сам знает, что делать, что настало время бросить работу, хотя бы частично, временно. «Я должен на это согласиться. Что сказал мне Оракул в последний раз? Тогда, когда я обратился к нему в кабинете, где лежали те двое мертвых или умирающих. Гексаграмма шестьдесят один. Внутренняя правда. Свиньи и рыбы наименее разумны из всех животных, их трудно убедить. Таков и я. Книга имела в виду меня. Никогда я не мог до конца понять происходящего: это естественно для подобных созданий. Или именно это и есть внутренняя правда — все то, что со мной произошло? Я подожду и увижу, в чем она состоит».

* * *

В этот же вечер, как раз после обеденного приема пищи к камере Фрэнка Финка подошел служащий полиции, отпер дверь и велел ему идти в дежурку и забрать свои пожитки. Вскоре он стоял перед участком на тротуаре на Керни-стрит среди толпы прохожих, спешащих по своим делам, среди автобусов, сигналящих автомобилей, выкриков рикш. Было холодно. Длинные тени легли перед каждым зданием. Фрэнк Финк какое-то мгновение постоял, а затем стал машинально переходить улицу вместе с другими в зоне перехода. Он подумал о том, что был арестован безо всякой существенной причины, без какой-либо цели и так же безо всякой причины отпущен. Ему ничего не объяснили, просто отдали сверток с одеждой, бумажник, часы, очки, личные вещи и вернулись к своим делам. Пожилой пьяница вывел его на улицу. «Чудо, — подумал он, — это чудо, что меня выпустили. В какой-то мере счастливая случайность. По всем правилам, я уже давно сидел бы на борту самолета, следующего в Германию, на пути к уничтожению». Он все еще не мог поверить ни тому, что его арестовали, ни тому, что его отпустили. Все это казалось нереальным. Он брел мимо закрытых лавок, переступая через всякий мусор, разносимый ветром. «Новая жизнь, — подумал он. — Как будто заново родился после того, как побывал в аду, а теперь очутился в другом аду. Кого же мне благодарить? Может быть помолиться? Хотел бы я все это понять, — сказал он себе, шагая вечерним тротуаром, забитым людьми, мимо неоновых реклам, хлопавших дверей баров на Грант-авеню. — Я хотел бы постичь это. Я должен». Но он знал, что никогда этого не поймет. «Просто радуйся, — подумал он, — и иди дальше». Что- то в мозгу подсказало, что нужно возвращаться к Эду, что он должен разыскать эту мастерскую, спуститься в подвал, продолжить дело, работать руками и не думать, не поднимать головы и не пытаться что-либо понять, всецело отдаться работе и сделать уйму вещей. Он быстро, квартал за кварталом пересек кутавшийся в сумерки город, изо всех сил, как можно быстрее стараясь вернуться к устойчивому, надежному месту, где он был до случившегося, и где все было понятно. Добравшись, он увидел, что Эд Мак-Карти сидит за верстаком и обедает. Два бутерброда, термос с чаем, банан, несколько штук печенья. Фрэнк Финк встал на пороге, стараясь отдышаться. Наконец, Эд услышал его дыхание и повернулся. — Я было подумал, что ты погиб, — сказал он. Он прожевал еду, проглотил прожеванное и откусил еще. Возле верстака стоял включенным небольшой электрокалорифер. Фрэнк подошел к нему и склонился, согревая руки. — Как я рад, что ты вернулся, — сказал Эд. Он дважды хлопнул Фрэнка по спине и вернулся к бутербродам. Он не сказал больше ничего. Единственным звуками были гудение вентилятора калорифера и чавканье Эда. Положив пальто на стул, Фрэнк набрал горсть наполовину завершенных серебряных сегментов и понес их к полировальному станку. Он насадил круг, войлочную шайбу на ось, включил мотор, смазал шерсть полировочным компаундом, надел защитные очки и, усевшись на высокий стул, начал снимать с сегментов, одного за другим, огненную чешую.

Глава 15

Капитан Рудольф Вегенер, теперь уже путешествующий под именем Конрад Гольп, оптовый поставщик медикаментов, смотрел в окно ракетного корабля Люфтганзы. Впереди уже была Европа. «Как быстро, — подумал он. — Мы сделаем посадку на аэродроме Темпельхоф примерно через семь минут. Интересно, чего же я добился?» Он глядел на то, как быстро приближается земля. «Теперь очередь за генералом Тадеки. Что он сможет предпринять на Родных Островах? Мы, по крайней мере, сообщили ему эту информацию. Мы сделали то, что могли. Однако, особых причин для оптимизма нет, — подумал он. — Вероятно, японцы ничего не смогут сделать для того, чтобы изменить курс германской внешней политики. В правительстве у власти Геббельс, и скорее всего, это правительство удержится. После того, как оно укрепит свое положение, оно снова вернется к идее „Одуванчика“. И еще одна важная часть планеты будет уничтожена вместе со всем населением ради сумасшедших идеалов фанатиков. В сущности можно предположить, что они, фашисты, уничтожат всю планету, оставят на ее поверхности лишь один стерильный пепел. Они на это способны: у них есть водородная бомба. Несомненно, в конце концов, они так и сделают. Их образ мышления ведет к этой „Гибели богов“. Возможно, что они даже жаждут этого, активно стремятся к этому фатальному светопреставлению, уничтожению всего на свете. Что же они оставят после себя, этот безумный третий Рейх? Будет ли он причиной конца всей жизни на земле, любого ее проявления, повсюду? И наша планета станет мертвой планетой от наших же собственных рук?» Он не мог в это поверить. «Даже если вся жизнь на нашей планете будет уничтожена, то должна же быть где-то еще другая жизнь, о которой мы просто ничего не знаем. Невозможно, чтобы наш мир был единственным. Должны быть и другие миры, нами незамеченными, в д ругой области пространства, либо даже в другом измерении, и мы просто не в состоянии их постичь. Даже если я не смогу доказать этого, даже если это не логично, я верю в это», — сказал он себе. Громкоговоритель объявил: — Майнен дамен унд геррен, ахтунг, битте. «Мы заходим на посадку, — сказал про себя капитан Вегенер, — я совершенно уверен в том, что меня встретят агенты СД. Вопрос только в том — какую из группировок они будут представлять? Поддерживающую Геббельса или Гейдриха? Допуская, что генерал СС Гейдрих еще живой. Пока я на борту этого корабля, его могли окружить и пристрелить. Все происходит так быстро во время переходного периода в тоталитарном обществе. В фашистской Германии быстро составляются пухлые списки лиц, перед которыми прежде большинство трепетало…» Несколькими минутами позже, когда ракета приземлилась, он встал и двинулся к выходу, держа пальто в руке. Перед ним и позади него были возбужденные быстрым перелетом пассажиры. «Среди них, — размышлял он, — на этот раз нет молодого художника нациста, нет Лотца, который изводил меня своим мировоззрением, уместным только для кретинов». Служащие, облаченные в авиаформу, как заметил Вегенер, такую же как и у самого рейхсмаршала, помогали всем пассажирам спуститься по наклонному трапу на поле аэродрома. Там, у входа в здание аэровокзала, стояла небольшая группа чернорубашечников. «За мной?» Вегенер стал медленно отходить от ракеты. На балконе здания аэровокзала поджидали встречающие мужчины и женщины, многие из них размахивали руками, что-то кричали, особенно детвора. Отделившись от остальных, к нему подошел один из чернорубашечников, немигающий блондин с плоским лицом, со знаками различия морской СС, щелкнул каблуками своих сапог выше колена и отдал честь. — Их битте, мих, цу энтсшульдиген. Зинд зи вихт капитан Рудольф Вегенер, фон дер Абвер? — Извините, — ответил Вегенер. — Я — Конрад Гольп, представитель АГ Хемикалиен по сбыту медикаментов. Он попытался пройти мимо. Двое других чернорубашечников, той же марки, подошли к нему. Теперь рядом с ним были все трое, так что, хотя он и продолжал все также идти в избранном направлении, он уже находился под их полным и действенным попечением. У двоих эсэсовцев под плащами были спрятаны автоматы. — Вы — Вегенер, — сказал один из них, когда они все прошли в здание. Он ничего не ответил. — У нас здесь автомобиль, — продолжил эсэсовец. — Нам велено встретить вашу ракету, связаться с вами и немедленно отвезти к генералу СС Гейдриху, который в настоящее время вместе с Зеппом Дитрихом находится в штабе одной из дивизий СС. В Особенности нас предупредили, чтобы мы не позволили вам подойти к каким-либо лицам из Вермахта или партийного руководства. «Значит меня не пристрелят, — сказал себе Вегенер. — Гейдрих жив, находится в безопасном месте и пытается усилить свои позиции в борьбе против правительства Геббельса. Может быть, правительство Геббельса все-таки падет». Его затолкнули в ожидавший их эсэсовский штабной лимузин фирмы «Даймлер». «Отряда флотских эсэсовцев, неожиданно ночью сменивших охрану рейхсканцелярии вполне достаточно. Тотчас же все полицейские участки Берлина выплюнут вооруженных людей из СД во всех направлениях — прежде всего, чтобы захватить радиостанцию, отключить электропитание, закрыть Темпельхоф. Грохот тяжелых орудий во тьме на главных улицах. Но какое все это имеет значение. Даже если доктор Геббельс свергнут и операция „Одуванчик“ отменена? Они все еще будут существовать эти чернорубашечники, нацистская партия, проекты, если не на востоке, то где-то в другом месте, на Марсе или на Венере. Не удивительно, что мистер Тагоми не смог этого вынести, — подумал он, — ужасной дилеммы нашей жизни. Что бы ни случилось, все будет злом, не имеющим равных. Для чего же тогда бороться? Зачем выбирать, если все альтернативы одинаковы? Очевидно, мы все-таки будем продолжать в том же духе, как и прежде, изо дня в день. В данный момент мы действуем против операции „Одуванчик“. Потом, мы будем бороться за то6 чтобы одолеть полицию. Но мы не можем сделать все сразу, должна быть определенная последовательность, непрекращающийся процесс. Мы сможем воздействовать на исход, только делая выбор перед каждым очередным шагом. Мы можем только надеяться, — подумал он, — и стараться изо всех сил. Где- нибудь, в каком-нибудь другом мире, все совершенно иначе. Дело обстоит лучше: есть ясный выбор между добром и злом. А не эта туманная путаница, которая затрудняет возможность выбора, особенно, когда нет соответственного орудия, с помощью которого можно было бы отделить переплетенные между собой составляющие. У нас совсем не идеальный мир, который нам бы нравился, где легко было бы соблюдать моральные принципы, потому что было бы легко распознать нарушение их. Где каждый мир мог бы безо всяких усилий поступать правильно, так как мог бы легко обнаруживать очевидное». «Даймлер» рванулся вперед. Капитана Вегенера поместили на заднее сидение, где с каждой стороны были чернорубашечники, держа на коленях автоматы. «Предположим, что даже сейчас это какая-то хитрость, — думал Вегенер, ощущая, как лимузин на высокой скорости проносится по берлинским улицам, — что меня везут не к генералу СС Гейдриху, находящемуся в штабе одной из дивизий, а везут меня в какую-нибудь их партийных тюрем, где меня изувечат и в конце концов убьют. Но я сделал выбор: я предпочел вернуться в Германию, избрал рискованный путь, связанный с тем, что меня могут схватить до того, как я доберусь до людей Абвера и окажусь под их защитой. Смерть в любое мгновение — вот единственная дорога, открытая для нас в любой точке. И тем не менее, мы выбираем ее, несмотря на смертельную опасность, либо же мы сдаемся и отступаем на нее умышленно». Он смотрел на проносившиеся мимо берлинские здания. «Мой родной „фольк“, родной народ: мы и я, снова мы вместе». Обратившись к троим эсэсовцам, он сказал: — Как дела в Германии? Есть что-нибудь свеженькое в политической ситуации? Я не был здесь несколько недель, уехал еще до смерти Бормана. Естественно, истерические толпы поддерживают маленького доктора, — ответил сидевший справа он него эсэсовец. — Именно толпа и вознесла его на пост канцлера. Однако, не очень-то похоже на то, что когда возобладают более трезвомыслящие, они захотят поддерживать ничтожество и демагога, который и держится-то только тем, что разжигает массы своим враньем и заклинаниями. — Понимаю, — сказал Вегенер. «Все продолжается, — подумал он, — междоусобица. Вероятно, именно в этом — семена будущего. Они в конце концов пожрут друг друга, оставив остальных здесь и там в этом мире, все еще в живых. Нас достаточно, что бы еще раз отстроиться, надеяться и жить своими немногочисленными, маленькими стремлениями».

* * *

В час дня Юлиана Фринк наконец добралась до Шайенна. в центре города, напротив огромного здания старого паровозного депо она остановилась у табачной лавки и купила две утренних газеты. Остановив машину у бордюра, она принялась просматривать газеты, пока не нашла наконец-то, что искала: «Отпуск заканчивается смертельным ранением». «Разыскивается для допроса относительно смертельной раны, нанесенной мужу в роскошном номере отеля „Президент Гарнер“ в Денвере, миссис Джо Чинаделла из Канон-Сити, уехавшая по показаниям служащего отеля, немедленно после того, что, должно быть, послужило трагической развязкой супружеской ссоры. В номере были найдены лезвия бритвы, которыми, как на зло, снабжаются постояльцы отеля в виде дополнительно услуги. Ими-то, по всей видимости, и воспользовалась миссис Чинаделла, которую описывают как смуглую, стройную, хорошо одетую женщину в возрасте около тридцати лет, для того, чтобы перерезать горло своему мужу, чье тело было найдено Теодором Феррисом, служащим гостиницы, получасом раньше забравшим сорочки у Чинаделла и, как ему было велено, пришедшим, чтобы вернуть их владельцу выглаженными. Он стал первым свидетелем вызывающий ужас сцены. Как сообщает полиция, в номере отеля найдены следы борьбы, указывающие на то, что окончательным аргументом…» «Значит он мертв», — подумала Юлиана. Она сложила газету. И не только это узнала она — у них не было ее настоящего имени, они не знали, кто она, и вообще ничего о ней. Теперь уже не такая взволнованная, она поехала дальше, пока не нашла подходящую гостиницу. Здесь она получила номер и занесла туда багаж, вынув его из автомобиля. «Теперь мне не нужно спешить, — сказала она себе. — Я могу даже подождать до вечера и только тогда пойти к Абендсену. В этом случае мне представиться возможность надеть мое новое платье. В нем просто не полагается показываться днем — такие платья надевают только в сумерки. И я могу спокойно закончить чтение книги». Она расположилась поудобнее в номере, включила радио, принесла из буфета кофе, взобралась на тщательно застеленную кровать со своим новым, нечитанным, чистеньким экземпляром «Саранчи», купленным в книжном киоске отеля в Денвере. Не выходя из номера, она дочитала книгу к четверти седьмого. «Интересно, добрался ли до ее конца Джо? В ней так много такого, что он вряд ли понял, что хотел сказать Абендсен этой книгой? Ничего о своем выдуманном мире. Разве я единственная, кто понимает это? Держу пари, что я права: никто больше не понимает „Саранчу“ чем я — они только все воображают, что понимают по-настоящему». Все еще слегка потрясенная, она уложила книгу в саквояж, надела пальто, вышла из мотеля, чтобы где-нибудь пообедать. Воздух был очень чист, а вывести и рекламы Шайенна как-то по-особенному волновали ее. Перед входом в один из баров ссорились две хорошенькие черноглазые проститутки-индианки. Юлиана остановилась посмотреть. Тучи автомобилей, огромных, сверкающих, проносились мимо нее по улицам, все окружающее дышало атмосферой праздности, ожидания чего-то, глядело в будущее куда охотнее, чем в прошлое, с его затхлостью и запустением, с его обносками и выброшенным старьем. В дорогом французском ресторане — где служащий в белом кителе заводил на стоянке автомобили клиентов, и на каждом столе стояла зажженная свеча в большом бокале для вина, а масло подавалось не кубиками, а набитое в круглые белые фарфоровые масленки — она с нескрываемым наслаждением пообедала, а затем, имея еще массу свободного времени, медленно прогулялась к своему отелю. Банкнот рейхсбанка у нее почти уже не осталось, но она не придала этому значения. Это мало ее заботило. «Он поведал нам о нашем собственном мире», — подумала она. Она отперла дверь своего номера. «Об этом самом мире, который сейчас вокруг нас». В номере она снова включила радио. «Он хочет, чтобы мы увидели его таким, каким он является на самом деле. Я вижу его, и с каждым мгновением многие другие начинают прозревать и видеть его». Вынув из коробки голубое итальянское платье, она тщательно разложила его на кровати. Оно ничуть не было испорчено. Все, что нужно было сделать — это самое большее, хорошенько пройтись щеткой, чтобы убрать приставшие ворсинки. Но когда она открыла другие пакеты, то обнаружила, что не привезла из Денвера ни одного из своих шикарных полубюстгальтеров. — Ну и черт с ними, — сказал она. Она погрузилась в кресло и закурила сигарету. Может быть, она сможет надеть его с обычным лифчиком? Она сбросила кофту и юбку и попробовала надеть платье. Но бретельки от лифчика были видны, и к тому же торчали его верхние края, поэтому она отбросила эту мысль. «А может быть, — подумала она, — пойти вообще без лифчика?» Такого с ней не было уже много лет. Это напомнило ей былые дни в старших классах школы, когда у нее были очень маленькие груди. Это даже очень беспокоило ее тогда. Но потом, по мере взросления и занятий дзю-до, размер груди дошел у нее до тридцатого номера. Тем не менее, она попробовала надеть платье без бюстгальтера, встав на стул в ванной, чтобы видеть себя в зеркале аптечки. Платье сидело на ней потрясающе, но, боже милостивый, слишком рискованно было его так носить. Стоило ей только пригнуться, чтобы вынуть сигарету или отважиться на то, чтобы выпить — и могла случиться беда. Булавка! Она могла бы надеть платье без лифчика, собрав переднюю часть булавкой. Вывалив содержимое своей коробки с украшениями на кровать, она стала раскладывать броши и сувениры, которыми она владела долгие годы. Некоторые подарил ей Фрэнк, некоторые — другие мужчины еще до замужества. Среди них была и одна, которую купил ей Джо в Денвере. Да, небольшая серебряная булавка в виде лошадиной головы, из Мексики. Вполне подойдет. Она нашла и нужное место, где следовало заколоть, так что в конце концов она все-таки сможет надеть это платье. «Я сейчас рада чему угодно», — подумала она. Произошло так много плохого, так мало осталось от прежних замечательных планов и надежд. Она энергично расчесала волосы, так что они начали потрескивать и блестеть, и ей осталось только выбрать туфли и серьги. Затем она надела пальто, взяла с собой новую кожаную сумочку ручной работы и вышла из номера. Вместо того, чтобы самой ехать на своем старом «студебеккере», она попросила хозяина мотеля вызвать по телефону такси. Пока она ждала в вестибюле мотеля, ей неожиданно пришла в голову мысль позвонить Фрэнку. Почему ей это стукнуло в голову, она так и не могла понять, но идея застряла в голове. А почему бы и нет? Она могла бы и не платить за разговор. Он был бы настолько рад и ошеломлен тем, что слышит ее, что сам с удовольствием заплатил бы. Стоя у стойки администратора в вестибюле, она держала трубку, приложив ее к уху и с восторгом прислушиваясь, как телефонистки международных станций переговаривались между собой, стараясь установить для нее связь. Она слышала, как далекая отсюда телефонистка из Сан-Франциско звонит в справочную относительно номера, затем много треска и щелчков в трубке и наконец долгие гудки. Такси могло показаться в любой момент, но ему пришлось бы обождать, таксисты к этому привыкли. — Ваш абонент не отвечает, — наконец сказала ей телефонистка в Шайенне. — Мы повторим вызов через некоторое время позже и… — Не нужно. Юлиана покачала головой. Ведь это был всего лишь мимолетный каприз. — Меня здесь не будет. Спасибо. Она положила трубку — хозяин мотеля стоял неподалеку и следил за тем, чтобы по ошибке плата за разговор не была перечислена на его счет — и быстро вышла из мотеля на холодную, темную улицу, остановилась там и стала ждать. К бордюру подрулил сверкающий новый автомобиль и остановился. Дверь кабины открылась, и водитель выскочил на тротуар, спеша к ней. Через мгновение она уже упивалась роскошью заднего сиденья такси, направляясь через центр к дому Абендсена.

* * *

Во всех окнах дома Абендсена горел свет. Оттуда доносились музыка и голоса. Это был одноэтажный оштукатуренный дом с довольно приличным садом из вьющихся роз и живой изгородью. Идя по дорожке, она подумала: «А смогу ли я попасть туда?» Неужели это и есть Высокий Замок? А какие слухи и сплетни? Дом вполне обыкновенный, в хорошем состоянии, сад ухожен. На длинной асфальтовой дорожке стоял даже детский трехколесный велосипед. А может быть это совсем не тот Абендсен? Она нашла адрес в телефонной книге Шайенна, и телефон совпадал с номером телефона, по которому она звонила вчера вечером из Грили. Она взошла на крыльцо, огороженное литым ажурным узором железных решеток, и нажала кнопку звонка. Через полуоткрытую дверь была видна гостиная, довольно много стоявших там людей, поднимавшиеся жалюзи на окнах, фортепиано, камин, книжные шкафы. «Отличная обстановка», — подумала она. Люди собрались на вечеринку? Но одеты они были не для этого. Взъерошенный мальчик лет тринадцати, одетый в тенниску и джинсы, широко распахнул дверь. — Да? — Это дом мистера Абендсена? — спросила она. — Он сейчас занят? Обращаясь к кому-то в доме позади него мальчик крикнул: — Мам, она хочет видеть папу. Рядом с мальчиком возникла женщина с каштановыми волосами, лет тридцати пяти, с решительными, немигающими серыми глазами и улыбкой настолько уверенной и безжалостной, что Юлиана сразу же поняла, что перед ней Каролина Абендсен. — Это я звонила вам вчера вечером, — сказала Юлиана. — О, да, конечно. Улыбка ее стала еще шире. У нее были отличные белые ровные зубы. юлиана решила, что она ирландка. Только ирландская кровь могла придать такую женственность этой челюсти. — Позвольте взять вашу сумочку и шубу. Вам очень повезло: здесь у нас несколько друзей. Какое прелестное платье! Из дома моделей Керубини, не так ли? Она провела Юлиану через гостиную в спальню, где сложила вещи Юлианы вместе с другими на кровати. — Муж где-то здесь. Ищите высокого мужчину в очках, пьющего, как было принято в старину. Из глаз ее полился вдруг полный понимания свет, губы изогнулись. «Мы так хорошо понимаем друг друга, — поняла Юлиана. — Разве это не удивительно?» — Я проделала долгий путь, — сказала она. — Да, я понимаю. Сейчас я сама поищу его. Каролина Абендсен снова провела ее в гостиную и подвела к группе мужчин. — Дорогой, — позвала она, — подойди сюда. Это одна из твоих читательниц, которой не терпится сказать тебе несколько слов. Одни из мужчин отделился от группы и подошел к Юлиане, держа в руке бокал. Юлиана увидела чрезвычайно высокого мужчину с черными курчавыми волосами. Кожа его была смуглой, а глаза казались пурпурными или коричневыми, еле отличавшимися по цвету от стекол очков, за которыми скрывались. На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм из натуральной ткани, скорее всего из английской шерсти. Костюм, нигде не морщась, еще больше увеличивал ширину его дюжих плеч. За всю свою жизнь она еще ни разу не видела такого костюма. Она чувствовала, что не может не смотреть на него. — Миссис Фринк, — сказала Каролина, — целый день ехала из Канон-Сити, Колорадо, только для того, чтобы поговорить с тобой о «Саранче». — Я думала, что вы живете в крепости, — сказала Юлиана. Пригнувшись, чтобы лучше разглядеть ее, Готорн Абендсен задумчиво улыбнулся. — Да, мы жили в крепости, но вам приходилось подниматься к себе на лифте, и у меня возник навязчивый страх. Я был изрядно пьян, когда почувствовал этот страх, но, насколько я помню сам судя по рассказам других, я отказался ступить в него потому, что мне показалось, что трос лифта поднимает сам Иисус Христос, ну и всех нас заодно. И поэтому я решил не заходить в лифт. Она ничего не поняла, но Каролина ей объяснила: — Готорн говорил, насколько я его понимаю, что как только он в конце концов встретится с Христом, он сядет: стоять он не собирается. А в лифте сесть было не на что. «Это из церковного гимна», — вспомнила Юлиана. — Значит, вы бросили Высокий Замок и переехали назад в город, — сказала она. — Я бы хотел налить вам чего-нибудь. — Пожалуйста, — сказала она. — Только чего-нибудь нынешнего, не древнего. Она уже мельком увидела буфет с несколькими бутылками виски, все высшего качества, рюмками, льдом, миксером, настойками, ликерами и апельсиновым соком. Она шагнула к нему, Абендсен не сопровождал. — Чистого «Хорнера» со льдом, — сказала она. — Мне всегда нравился этот сорт. Вы знакомы с оракулом? — Нет, — сказал Готорн, готовя выпивку. Она удивленно уточнила: — С книгой перемен? — Нет, — повторил он. Он передал ей бокал. — Не дразни ее, — сказала Каролина Абендсен. — Я прочла вашу книгу, — сказала Юлиана. — В сущности, я дочитала ее сегодня вечером. Каким образом вы узнали обо всем этом другом мире, о котором вы написали? Он ничего не сказал. Он потер суставом пальца верхнюю губу, хмуро глядя куда-то за ее спиной. — Вы пользовались Оракулом? — спросила она. Готорн взглянул на Юлиану. — Я не хочу, чтобы вы дурачились или отшучивались, — сказала Юлиана. — Скажите мне прямо, не пытаясь изображать что-нибудь остроумное. Покусывая губу, Готорн уставился на пол. Обняв себя руками, он покачивался на каблуках взад-вперед. Остальные, собравшиеся в комнате, притихли. Юлиана заметила, что и манеры их изменились. Теперь они уже не казались такими беззаботными, после того, как она сказала эти слова, но она не постаралась ни смягчить их, ни взять назад. Она не притворялась. Это было слишком важно. Она проделала такой длинный путь и так много сделала, что теперь могла требовать от него правду и только правду. Он уже не был вежливым, не был радушным хозяином. Юлиана заметила краем глаза, что и у Каролины было выражение едва сдерживаемого раздражения. Она плотно сжала губы и больше не улыбалась. — Вашей книге, — сказала Юлиана, — вы показали, что существует выход. Разве вы не это имели в виду? — Выход? — иронически повторил он. — Вы очень много сделали для меня, — продолжала Юлиана. — Теперь я понимаю, что не нужно чего-либо бояться, жаждать тоже нечего, как и ненавидеть, и избегать, и преследовать. Он взглянул ей в лицо, вертя в руках бокал, и, казалось, изучал ее. — Мне кажется, что многое в этом мире стоит свеч. — Я понимаю, то что происходит у вас в голове, — сказала Юлиана. Для нее это было старое, привычное выражение лица мужчины, но здесь оно нисколько не смущало ее. Она больше не видела себя такой, какой была прежде. — В деле, заведенном на вас в гестапо, говорится, что вас привлекают женщины, подобные мне. Абендсен не изменил выражения лица и сказал: — Гестапо не существует с 1947 года. — Тогда значит СД или чего-то в этом роде. — Объясните, пожалуйста, — резко сказала Каролина. — Обязательно, — ответила Юлиана. — Я до самого Денвера ехала с одним из них. Они со временем собираются показаться и здесь. Вам следует переехать в такое место, где они не смогут вас найти, а не держать дом открытым, как сейчас, позволяя всем, кому заблагорассудится, входить сюда — ну хотя бы так, как я. Следующий, кто сюда доберется — ведь не всегда найдется кто-то, вроде меня, чтобы остановить его — сможет… — Вы сказали «следующий», — проговорил Абендсен после небольшой паузы. — А что же случилось с тем, кто ехал вместе с вами до Денвера? Почему он здесь не показался? — Я перерезала ему горло, — ответила она. — Это уже что-то, — сказал Готорн. Чтобы такое сказала девушка, которую я никогда в жизни раньше не видел… — Вы мне не верите? Он кивнул. — Конечно, верю. Он улыбнулся ей насмешливо, очень слабо, даже нежно. По- видимому, ему и в голову не пришло ей не поверить. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста, спрячьтесь от них, — сказала она. — Что ж, — ответил он, — как вам известно, мы уже пробовали. Вы могли прочесть об этом на обложке книги — все об арсенале и проволоке под напряжением. Вы велели напечатать это, чтобы создалось впечатление, что мы до сих пор предпринимаем все меры предосторожности. Голос его звучал устало и сухо. — Ты мог бы хоть носить при себе оружие, — сказала жена. — Я уверена, что когда-нибудь, кто-то, кого ты пригласишь и с кем ты будешь разговаривать, пристрелит тебя. Какой-нибудь фашистский профессионал отплатит тебе, а ты будешь все так же рассуждать на темы морали. Я это чувствую. — Они доберутся, — сказал Готорн, — если захотят, независимо от того, будет ли проволока под напряжением и Высокий Замок или нет. «Вот какой у вас фатализм, — подумала Юлиана, — такая покорность перед опасностью своего уничтожения. Вы об этом знаете точно так же, как знаете о мире из вашей книги». Вслух же она сказала: — Вашу книгу написал оракул. Не так ли? — Вы хотите услышать правду? — спросил Готорн. — Да, хочу и имею на это право, — ответила она, — за все то, что я сделала. Разве не так? Вы же знаете, что это так. — Оракул, — сказал Абендсен, — спал мертвым сном все то время, пока я писал эту книгу, мертвым сном в углу кабинета. В глазах его не было и следов веселости, напротив, лицо его еще больше вытянулось, стало еще более угрюмым, чем прежде. — Скажи ей, вмешалась в разговор Каролина, что она права. Она имеет право на это, за то, что совершила ради тебя. Обращаясь к Юлиане, она сказала: — Тогда я скажу вам, миссис Фринк. Готорн сделал выбор возможностей один за другим, перебрал тысячи вариантов с помощью строчек. Исторический период. Темы, характеры, сюжет. Это отняло у него годы. Готорн даже спросил у Оракула, какого рода успех его ожидает. Оракул ответил, что будет очень большой успех: первый настоящий успех за всю его карьеру. Так что вы правы. Вы, должно быть, и сами воспользовались Оракулом для того, чтобы узнать это. — Меня удивляет, зачем это Оракулу понадобилось написать роман, — сказала Юлиана. — Спрашивали ли вы у него об этом? И почету именно роман о том, что германцы и японцы проиграли войну? Почему именно эту историю, а не какую-нибудь иную. Что это — то, что он не может сказать непосредственно, как говорил всегда прежде? Или это должно быть что-то другое, как вы думаете? Ни Готорн, ни Каролина не проронили ни слова, слушая ее тираду. Наконец, Готорн сказал: — Он и я давным-давно пришли к соглашению относительно своих прерогатив. Если я спрошу у него, почему он написал «Саранчу», я полажу с ним, возвратив ему свою долю. Вопрос подразумевает то, что я ничего не сделал, если не считать того, что печатал на машинке, а это будет с одной стороны неверно, а с другой — нескромно. — Я сама спрошу у него, — сказала Каролина, — если ты не возражаешь. — Разве это твой вопрос, чтобы спрашивать? — сказал Готорн, — Пусть уж лучше спросит она. Обернувшись к Юлиане, он сказал: — У вас какой-то сверхъестественный ум. Вы об этом знаете? — Где ваш Оракул? — спросила Юлиана. — Мой остался в автомобиле в отеле. Я возьму ваш, если позволите, если же нет, то вернусь за своим. Готорн вышел из гостиной и через несколько минут вернулся с двумя томами в черном переплете. — Я не пользуюсь тысячелистником, — сказала Юлиана. — Мне не удается сохранить полную связку, я все время теряю стебельки. Юлиана чела на кофейный столик в углу гостиной. — Мне нужна бумага, чтобы записывать вопросы и карандаш. Все подошли к ним поближе и образовали что-то вроде кольца вокруг нее и Абендсена, наблюдая за ними и прислушиваясь. — Вы можете задавать вопросы вслух, — сказал Готорн. — У нас здесь нет друг от друга секретов. — Оракул, — спросила Юлиана, — зачем ты написал «Саранча садится тучей?» О чем мы должны были узнать? — У вас приводящий в замешательство, суеверный способ изложения своего вопроса, — сказал Готорн. Он присел, чтобы лучше видеть, как падают монеты. — Давайте, сказал он. Он передал ей три старинные китайские монеты с отверстиями в центре. — Обычно я пользуюсь этими монетами. Она начала бросать монеты. Чувствовала она себя спокойной и свободной. Он записывал выпадающие строчки. Когда она шесть раз бросила монеты, она взглянула на его записи и сказала: — Вы знаете, какая получится гексаграмма? Не пользуясь картой. — Да, ответил Готорн. — Чанг Фе, — сказала Юлиана. — Внутренняя правда. Я знаю это, не заглядывая в карту, как и вы, и я знаю, что она означает. Подняв голову, Готорн пристально посмотрел на нее. У него было почти дикое выражение лица. — Она означает, что все, о чем сказано в моей книге — правда? — Да, - ответила она. — Что Германия и Япония потерпели поражение? — спросил он. — Да, — ответила она. Тогда Готорн захлопнул оба тома и выпрямился. Долгое время он молчал. — Даже вы не сможете смело посмотреть в лицо правде, — сказала Юлиана. Он какое- то время размышлял над ее словами. Взгляд его стал совершенно пустым, и Юлиана заметила это. Она поняла, что он смотрит внутрь, поглощен собой. Затем его взор снова прояснился, и он, хмыкнул, сказал: — Я ни в чем не уверен. — Верьте, — сказала Юлиана. Он мотнул головой. — Не можете? — спросила она. — Вы уверены в этом? — Хотите, чтобы я поставил автограф на вашем экземпляре? Он встал. Она тоже поднялась. — Думаю, мне пора уходить, — сказала она. — Большое спасибо. Извините, что я испортила вам вечер. С вашей стороны было так любезно принять меня. Пройдя мимо него и Каролины, она направилась сквозь кордон из гостей к двери в спальню, где были ее шуба и сумочка. Когда она надевала на себя шубу, рядом с ней оказался Готорн. — Вы знаете, кто вы? Он повернулся к Каролине, стоявшей рядом с ним. — Это девушка просто какой-то демон, маленький дух из преисподней, который… Он поднял руку и потер ею бровь, приподняв очки, чтобы сделать это. — …который без устали рыщет по лику Земли. Он водрузил очки на место. — Она совершает инстинктивные поступки, просто выражая этим, что существует. У нее и в мыслях не было показаться здесь или причинить кому-то вред. Это просто так получилось у нее, как случается для вас погода. Я рад, что она пришла, и ничуть не жалею, что узнал об этом, об откровении, которое помогла ей постичь книга. Она не знала, что ей предстоит здесь сделать и что обнаружить. Я думаю, что всем нам в чем-то повезло. Так что не будем на нее сердиться. Ну как, о'кей? — Она несет в себе чудовищный дух разрушения, — сказала Каролина. — Такова реальность, — сказал Готорн. Он протянул Юлиане руку. — Спокойной ночи, — сказала она. — Слушайте свою жену, по крайней мере не расставайтесь с каким-нибудь оружием. — Нет, — сказал он. — Я решил так давным-давно. Я не хочу, чтобы это меня беспокоило. Я могу положиться на Оракула и сейчас, и потом, если меня будут тревожить страхи, особенно ночью. Положение не так уж и скверно. Он слегка улыбнулся. — Фактически, меня беспокоит сейчас больше всего то, что пока мы здесь беседуем, я точно знаю, что все эти бездельники, которые околачивались возле нас и прислушивались к каждому нашему слову, вылакают все спиртное в доме. Повернувшись, он большими шагами направился к буфету, чтобы бросить в свой бокал свежий кусочек льда. — Куда же вы теперь собираетесь направиться? — спросила Каролина. — Не знаю. Эта проблема мало тревожила ее. «Я должно быть очень похожа на него, — подумала Юлиана. — Не позволяю себе беспокоиться о некоторых вещах, какими бы серьезными они не казались». — Возможно, я вернусь к своему мужу, Фрэнку. Я пыталась созвониться с ним сегодня вечером. Возможно, я попробую еще раз. В зависимости от настроения и самочувствия. — Несмотря на то, что вы для нас сделали, либо то, что вы сказали, что сделали… — Вы хотите, чтобы я больше никогда не появлялась в вашем доме? — сказала Юлиана. — Если вы спасли жизнь Готорна, то это ужасно с моей стороны, но я настолько внутренне разбита, что не могу постичь того, что вы сказали, и что ответил Готорн. — Как странно, — сказала Юлиана. — Я бы никогда не подумала, что правда может так сильно вас рассердить. «Правда, — подумала она, — такая же ужасная, как смерть. Но откопать ее гораздо труднее. Мне повезло». — Я думала, что вам будет также приятно, как мне. — Это недоразумение, не так ли? Она улыбнулась. После некоторого молчания миссис Абендсен тоже удалось улыбнуться. — Что ж, в любом случае, спокойной ночи. Миг — и Юлиана вышла на дорожку, прошла освещенные пятна окон гостиной и окунулась во мрак, лежавший перед домом на неосвещенном тротуаре. Она шла, не оглядываясь на Абендсена, и искала взглядом какой-нибудь кэб или такси, что-нибудь движущееся, яркое и живое, на чем она могла бы вернуться в мотель.

Север Гансовский
Демон истории

Есть мнение, будто существует муза истории — Клио, кажется, ее звать. Величественная женщина с прямым греческим носом и твердой мраморной грудью, одетая в белоснежную тунику. Говорят также, что ей свойственно влечение к особо одаренным, выдающимся личностям и что, полюбив одного такого, она уже не изменяет ему, проводя своего избранника через все ею же самой воздвигаемые в ходе времен препоны. Что всевозможные исторические события, несчастья и трагедии именно таким упорством ее симпатий и объясняются.
Но сомнительно все это. Сомнительно даже, что муза истории — вообще муза. Согласно последним научным данным Клио и не прекрасная женщина совсем, а господин в пыльного цвета сюртучке, который, помните, являлся однажды к гениальному немецкому композитору Адриену Леверкюну. (При этой встрече, кстати, выяснилось, что он в известном смысле самим Леверкюном и был.)

I

«…20 июля Астер подписал указание № 8 под названием „Методы ведения войны“. В тот же день, чтобы ободрить своих генералов, он собрал их в глубочайшем бомбоубежище виллы „Уца“. Сохранившийся отчет об этой беседе является одним из наиболее ярких документов, раскрывающих личность руководителя Объединенных Земель.
— Я созвал вас, — сказал Отец, открывая совещание, — чтобы сообщить о своих мыслях по поводу надвигающихся событий. Мой разум полон настоящего, прошедшего и будущего. Я отдаю себе полный отчет в том, что нам предстоит пережить, и моя воля достаточно сильна для принятия самых жестоких решений. — При этих словах он прошелся по залу и остановился, закусив губу, оглядывая генералов своим завораживающим взглядом. Его тщательно убранная борода, известная всему миру по миллионам портретов, вызывающе выдавалась вперед. — Напомню вам, что одним из главных факторов сегодняшнего исторического развития является моя собственная личность — при всей скромности своей утверждаю: незаменимая. Людей такого масштаба не было и нет. Но как долго будет действовать этот фактор? Сейчас мне пятьдесят. Через десять-пятнадцать лет будет уже шестьдесят или шестьдесят пять, и преимущество, которым родина обладает, имея меня, перестанет играть такую огромную роль. Поэтому, если мы хотим чего-нибудь достигнуть, нужно действовать немедленно. Судьба всех вас, здесь присутствующих, будущее Объединенных Земель и человечества зависят от меня, и я намерен поступать соответственно. Но сначала несколько слов о вашем поведении при встрече с будущим противником — заметьте, что я еще не сказал, кто он. Определяющим тут должна быть решимость. Не бойтесь поступков, которые могут оказаться неправильными; я всегда предпочту того, кто вынес ошибочное решение, тому, кто не принял никакого. Во всем имейте перед собой конечную цель — то есть благо Объединенных Земель. С противником — я опять-таки еще не называю его — не разговаривайте. Этого противника вам, кстати, никогда и не переговорить. Меньше слов и дебатов. Полагайтесь во всем на свою волю, которая — я верю в это — сама собой и, возможно, даже вопреки логике (оно, между прочим, и лучше, если вопреки) произведет на свет единственно правильное решение. Плюньте также на нравственность. Если ваша цель будет достаточно велика, она оправдает любую жестокость и сделает ее гуманной. Помните, что нет подлости вообще. Есть подлость лишь по отношению ко мне, вашему Отцу, и по отношению к Объединенным Землям…
Так разглагольствовал Отец, подавляя слушателей жуткой силой воли, сверля их свойственным одному ему в целом мире пугающим, гипнотизирующим взглядом, который редкий человек мог выдержать больше двух-трех секунд. Бредом могла показаться эта речь, но за ней уже стояли последние достижения науки, миллионы рабочих уже собирали на заводских конвейерах оружие, были приготовлены огороженные колючей проволокой „резервации воодушевления“, и огромные эвроспиртовые котлы ждали поступления первых тысяч жертв. В течение целых пяти часов не закрывал рта Юрген Астер, а из генералов, сидевших тут, в зале, никто не задавался вопросом о том, что мания величия, овладевшая Отцом, уже сделала их обожествляемого руководителя безумцем…»
Чисон откинулся на спинку стула.
Толстая историческая книга лежала перед ним. На две тысячи страниц, из которых добрые тысяча девятьсот были заполнены описаниями предательств, массовых казней, дипломатической лжи, разрушений и убийств. И не такая уж давняя то была история. Отец самого Чисона потерял всех своих родных и сам едва спасся, когда на их город обрушился снаряд «Мэф». А про эвроспиртовые котлы до конца своих дней так и не могла забыть тетка, которая в свое время единственная уцелела в одном из тех колоссальных, в сто тысяч человек, транспортов, которые по приказам Юргена Астера гнали и гнали в каменоломни Лежера.
Ужасом веяло от книги в желтой обложке. Плотным кирпичом она лежала на гладкой поверхности стола, освещаемой зеленоватым светом настольной лампы, и страдания миллионов были заключены в ней.
Чисон оглядел свою уютную комнату, пустоватую, правда, с голыми стенами, но с удобной атмосферической постелью и со вторым стулом из дерева, что по нынешним временам тоже было роскошью.
В углах комнаты дремала темнота.
Опять он подвинул книгу к себе. Даже страшно было читать дальше. Теперь он подошел к тем главам, где тысячи мелких подлостей должны были слиться в одно, а небольшие захваты и войны уже перерастали в великую войну — самую ужасную в истории цивилизации.
На рассвете 15 августа воодушевленные бешеными речами Отца колесные полчища Объединенных Земель ринулись вперед. Катающиеся мины прокладывали путь пехоте в противогазных шлемах, длинные — в сорок метров, — низко летящие снаряды быстро разрушили пограничные укрепления противника, и словацкие крестьяне удивленно смотрели, как с грохотом развертывается перед ними несокрушимая военная машина Астера.
15-го же в британское посольство в столице Объединенных Земель пришла радиограмма из Лондона на имя посла сэра Эдгара Андерсона. Послу предписывалось не позднее трех часов дня встретиться с министром иностранных дел Объединенных Земель. Две недели назад Объединенным Землям был вручен меморандум с предложением немедленно удалить войска из Болгарии. Ответа не было, и теперь английский премьер пришел к заключению, что Астер хочет захватить как можно больше и словацкой территории, прежде чем начнутся переговоры. Чтобы избегнуть этого, британский руководитель предупредил, что, если ответ от Астера не поступит до 6 утра 16 августа, Англия и Франция объявят о состоянии войны с Объединенными Землями.
Однако французский Совет национальной обороны был далеко не единодушен. Генералы сомневались относительно возможности защищаться, не говоря уж о наступлении. По словам Кулондра, Франция могла рассчитывать на победу лишь в долгой войне, а к активным операциям подготовилась бы только через три-четыре года. Разгорелись споры. Тогда в момент кризиса Ренувен поставил перед Советом два вопроса:
1. Может ли Франция оставаться пассивной, если Чехословакия и Польша (либо одна из этих стран) будут стерты с карты Европы?
2. Какие меры против этого могут быть предприняты немедленно?
В конце концов все согласились, что ответы тут могут быть только военного характера. После дискуссии Совет вынес решение, тут же зафиксированное в протоколе:
«В настоящий момент Франция не так сильна, как Объединенные Земли. Однако в ближайшие месяцы потенциальный враг может только усилиться, поскольку получит в свое распоряжение экономические ресурсы Чехословакии и, возможно, Польши.
Таким образом, у Франции нет выбора».
Придя к этим выводам, французское правительство начало действовать. На следующий день пограничные части были приведены в состояние боевой готовности, девятьсот тысяч резервистов стали под ружье, и официальное коммюнике уведомило английского премьера, что союзник «выполнит свой долг».
И тем не менее мир еще можно было спасти. Несмотря на то, что срок британского ультиматума истек целых семьдесят два часа назад, правительство Ее Величества медлило. У Эдгара Андерсона возникла идея потребовать у агрессора лишь «символического отвода войск» из Чехословакии — бог знает, что он при этом имел в виду. Он же красочно описывал благоденствие, царящее в «усыновленной Болгарии», и обе телеграммы горячо обсуждались в парламенте.
Между тем в Чехословакии группы армий Объединенных Земель — «Север» и «Юг» — уже с двух сторон шли на соединение. Снаряд «Мэф» упал на маленький чешский городок, розовое зарево пожаров освещало путь мотоотрядам, катящим к металлургическим заводам. А Юрген Астер со своей кликой продолжал безмолвствовать выжидая.
Но тут уже начало проявлять нетерпение французское правительство. По телефону в частной беседе Кулондр, вытирая со лба градом катящийся пот, сказал британскому премьеру, что, если Англия и впредь будет оттягивать свое выступление, он не сможет далее контролировать колеблющийся Совет обороны.
Тогда, наконец, Великобритания решилась. 20 августа Андерсон, крайне тяготясь выпавшей на его долю миссией, отправился в министерство иностранных дел Объединенных Земель с документом, где значилось:
«…поскольку правительство Объединенных Земель за истекшие четверо суток не ответило на ноту Великобритании и поскольку агрессия против Чехословакии продолжается, а атаки на ее войска усиливаются, я имею честь уведомить Вас, что состояние войны между нашими двумя странами существует с 20 августа с 9 часов утра».
В этот исторический день официальный переводчик мининдела Объединенных Земель доктор Райски встал слишком поздно и едва успел в кабинет министра, чтоб от его имени принять английского посла. «Андерсон выглядел очень серьезным, — вспоминал впоследствии Райски. — Мы пожали друг другу руки, однако он отклонил мое предложение сесть и, стоя посреди комнаты, торжественно прочел ноту». Попрощавшись с послом — они снова обменялись рукопожатием, переводчик бегом отправился в Ассамблею. В комнатах, окружающих контору, было полно народу. «Когда я вошел в зал, — значится в мемуарах доктора Райски, — там были только Отец, руководитель полиции и министр промышленности. (Позднее он стал министром уничтожения и одним из главных убийц в окружении Отца.) Трое посмотрели на меня. Я остановился в двух шагах от стола и медленно, слово за словом, перевел английский текст. Отец закусил губу, задумавшись. Плечистый министр промышленности, глядя перед собой тяжелым взглядом, тихо сказал: „Не приведи бог проиграть эту войну…“ Носатый, преждевременно поседевший руководитель полиции добавил: „Тогда нам конец“.
Вечерние газеты в столице Объединенных Земель вышли с огромными заголовками:

БРИТАНСКИЙ УЛЬТИМАТУМ
ОТВЕРГНУТ
АНГЛИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ
ОБЪЕДИНЕННЫМ ЗЕМЛЯМ!
МЕМОРАНДУМ МИНИНДЕЛА
СРЫВАЕТ С АНГЛИЧАН МАСКУ
ОТЕЦ ОТБЫВАЕТ НА ФРОНТ
СЕГОДНЯ НОЧЬЮ!

Под утро 21 августа по приказу Юргена Астера сто пятьдесят субмарин всплыли на всем протяжении водного пути, связывающего Старый и Новый Свет, и первые торпеды ударили в мирные пассажирские суда. Среди потопленных на рассвете кораблей был и лайнер „Уэллс“, на борту которого находилось двести американских граждан — в том числе восемнадцать детей.
Величайшая всемирная война началась».
Снова Чисон отодвинул книгу.
Безнадежным все представлялось в ней. Повсюду, буквально на каждой странице, был там этот Отец, зловещий баловень истории. С нечеловеческой энергией он произносил свои ежедневные трех- и пятичасовые речи на митингах и совещаниях, сыпал приказами и издавал законы. Он лично руководил военными операциями, и лишь благодаря его жуткому упорству Объединенные Земли, поставленные перед катастрофой на второе лето войны, сумели преодолеть этот кризис и еще пять лет длить свою агонию, унося в могилу новые десятки миллионов. По распоряжению Астера газовые облака повисли над Софией и Веной, и по его указанию флот Объединенных Земель стер с лица земли все до одного города Атлантического побережья Европы. Уже позднее, когда повсюду дымились руины и кучка приспешников Отца трусливой толпой стала перед Высоким судом, с полным основанием обвиняемые ссылались во всем на своего руководителя, загадочно погибшего в авиационной катастрофе. В самом деле, казалось, что не будь этого неисчерпаемого, почти немыслимо изобильного источника организующей злой силы, история последних десятилетий выглядела бы по-другому.
А называлась книга «Расцвет и падение Объединенных Земель».
Чисон подвинул стул ближе к столу и перемахнул сразу сотню страниц.
Так и есть: лежерские каменоломни!
«…транспортами, а когда они не работают, просто по лестницам человеческий материал подается наверх, на высокую эстакаду, которая пересекает всю большую впадину, соединяя ее край с первым замаскированным под большую скалу котлом. С эстакады людям предлагают пройти вперед по снижающейся скользкой поверхности. Уклон здесь постепенно увеличивается, жертвы начинают падать и скользить, а некоторые даже сами садятся, чтобы не идти, а ехать вниз, сберегая силы, истраченные во время трудного подъема. Этот путь устроен таким образом, что лишь с первого поворота люди начинают видеть, что их ждет впереди, и именно на этом участке, по свидетельству немногих оставшихся в живых, возникает паника. Однако никто уже не может замедлить свое движение, и страшная новость никогда не поднимается по дороге смерти выше, чем…»
Не хотелось продолжать читать. Он, кстати, знал дальнейшее по рассказам тетки.
Чисон встал, выпрямился, расправил плечи, прошелся по комнате взад-вперед и опять сел к столу.
Ну неужели всего этого нельзя было предотвратить? И почему он стал таким — этот Юрген Астер? Откуда это все взялось у него?
Чисон раскрыл книгу на первых главах, где описывались ранние годы великого изверга.
Ничего особенного. Детство как детство. Он родился в семье почтальона в Крайне, на берегу Савы, в городке Лайбахе, столь ничтожном, что жители там не только все друг друга, но и каждый прыщ на лице друг у друга знали. Народная школа, и после нее три класса музыкального училища при монастыре бенедиктинцев… Юность в столице семивековой Габсбургской династии, где молодой Юрген сначала рассыльный в нотариальной конторе, затем ученик шлифовальщика, служащий на карусели и, позже, музыкант в маленьком ресторанном оркестре… Попытка поступить в Музыкальную академию и снова тот же оркестр… Случайная встреча в ресторане с доктором Люгером, посещение митинга христианских социалистов в Пратере и первое выступление в качестве политического оратора на собрании гернальских лавочников. (Пока что за исключением непобедимой лени, которая вынуждает Юргена каждый год менять профессию, в личности будущего вождя нации нет ничего из ряда вон выходящего.) Он еще не очень-то красноречив, ни в коем случае не обладает сильной волей и весьма трусоват.
«…20 июня того же года случилось происшествие, едва не оборвавшее в самом начале карьеру будущего государственного деятеля. Во время большого митинга на лугу возле Ротонды молодой Юрген заспорил с неким приезжим коммивояжером. Коммивояжер (история не сохранила имени этого лица), вспыльчивый и физически очень сильный человек, отвел Юргена в глубь леса и там едва не задушил его. Позднее место этой драки было сделано исторической святыней, и в течение целых пятнадцати лет на ежегодных встречах „У раздвоенного дуба“ молодежь славила мужество вождя, выстоявшего в неравной борьбе.
Теперь уже невозможно установить, как в действительности вел себя Астер во время той схватки. Известно, однако, что в дальнейшем он, не колеблясь посылавший на смерть и отдельных людей и целые народы, сам до конца дней ни разу не подвергал себя физической опасности и даже по аллеям тщательно охранявшегося парка „Уца“ прогуливался лишь в сопровождении нескольких специально тренированных вооруженных телохранителей».
— Черт возьми! — Чисон вскочил из-за стола. — Ну черт же возьми! Неужели тот коммивояжер не мог?.. — Он задумался. — Ну что ему стоило? Тогда б, возможно, не было каменоломен Лежера, всех других мерзостей и даже самой всемирной войны.
В этот момент позади него в углу комнаты раздался шорох и чей-то надтреснутый голос спросил:
— Да?
Чисон вздрогнул и обернулся.
Господин в пыльного цвета сюртучке стоял в темном углу возле стены. В первые несколько секунд Чисон был больше всего озадачен необъяснимостью его появления тут: дверь-то заперта, а ключ лежал в кармане. Но затем его внимание привлекла удивительная физиономия незнакомца. Все ее части находились в состоянии странного движения и изменения. Нос то удлинялся, то сам собой укорачивался, подбородок делался то острым, то тупым и раздвоенным, глаза ежесекундно меняли цвет, и все как бы искало нужный размер и нужную форму.
На миг Чисону показалось, что это один из его знакомых. Тотчас физиономия удивительного субъекта стала совершенно напоминать того знакомого по фамилии Пмоис. Но тут Чисон сообразил, что Пмоис никак не мог бы к нему зайти, поскольку находится в отъезде, и подумал о другом. Как бы отвечая на это и господин в сюртучке услужливо перекроил свою физиономию соответствующим образом. А когда Чисон на секунду вспомнил о своем друге Лихе и о его приятельнице Ви Лурд, незнакомец сразу же укоротил нос, удлинил глаза и стал ну просто родным братом этой дамы.
Что-то тут было нечисто…
Осторожно Чисон скосил глаза книзу. В груди у него похолодело, горло само собой заперлось и щелкнуло, перехватив дыхание. Из-под обшлага недлинной брючины у господина нагло высовывалось не что иное, как раздвоенное козлиное копыто.
Ах, вот в чем дело!.. Все сразу сделалось Чисону ясно. Стараясь сохранить спокойствие, он сделал шаг назад, сел на стул и откашлялся.
— Гм… Так, собственно, чему обязан честью?
— А, бросьте! — развязно сказал господин, как бы отметая формальности. Быстрым дробным шажком он подошел к Чисону. (Вблизи от него пахло серой. Но не сильно — как от новой автомобильной покрышки.) — Вы хотели бы, чтобы еще в то время, да?.. И в таком духе, не так ли?
— В известной степени, пожалуй, — согласился Чисон. — Но это не повод, чтобы вот так врываться.
Глаза у господина нехорошо сверкнули. В руке у него вдруг появился свиток наподобие тех папирусных, на которых делали свои записи древнеегипетские жрецы. Господин поднял этот свиток; и не успел Чисон прикрыть голову руками, как неожиданно сильный удар оглушил его.
Он начал терять сознание. Все, что было в комнате, потускнело и заволоклось туманом. Красные, сыплющие раскаленными искрами колеса завертелись у него перед глазами. Резкий, наглый смех раздался рядом; он делался все громче, стал звучать, как удары колокола, и Чисон почувствовал, что летит куда-то вкось, вниз, в черноту…

II

Был яркий солнечный день. Он спрыгнул со ступеньки вагона и огляделся. Тело чувствовалось большим, сильным, тренированным; он ощущал, как при каждом движении перекатываются плечевые и грудные мышцы.
Спеша к седеющему генералу, пробежал носильщик. Двое прошли рядом, разговаривая:
— И знаешь, кому он оказался племянником, этот «племянник»? Графу Лариш-Менниху!
Молодой человек с пышными усами, одетый в рваное грязное пальто, слишком длинное для него, стоял неподалеку на перроне. На его худом лице было обидчивопрезрительное выражение. Он скорчил злобную гримасу вслед генералу, затем, оглянувшись на застывшего монументом жандарма неподалеку, сделал приезжему какой-то знак рукой.
Тот нетерпеливо пожал плечами в ответ.
Усатый еще раз бросил взгляд на жандарма и скользнул к приехавшему.
— Разрешите?..
— Что?
— Вещи.
— Ах, вещи! Ну конечно.
Молодой человек взял чемодан с саквояжем. В его фигуре была некая странность: руки казались слишком короткими для сравнительно длинного туловища. Вдвоем обладатель грязного пальто и приезжий прошли через вокзал на площадь. Над городом только что отплясал короткий летний дождь. Камень мостовой светлел подсыхая. Торговки-лоточницы наперебой предлагали груши, сливы, цветы. Треща крыльями, голуби опускались на кучку дымящихся конских яблок.
Поравнявшись с извозчиком, пышноусый спросил:
— В гостиницу?
— Да.
— В какую? Если в «Тироль», тут близко. Не надо брать извозчика. Я донесу и так.
Приезжий задумался на миг. Он как бы рылся в самом себе. Потом твердо кивнул:
— В «Тироль».
Но тут же выяснилось, что усатый молодой человек переоценил свои силы. Они свернули налево с площади и не прошли еще пятидесяти шагов, как он начал задыхаться. Угреватое лицо покрылось капельками пота, шея налилась кровью, на тощих, бледных запястьях набухли синие жилы. Он шагал все медленнее, потом остановился.
— Ф-ф-фу!..
Приезжий усмехнулся.
— Дайте я возьму.
Он легко подхватил чемодан.
Но и один саквояж скоро оказался слишком тяжел для усатого. Он дышал тяжело и со свистом, сильно кренясь в сторону ноши, перехватывая ее в другую руку через каждые несколько шагов. Возле кофейни с выставленными наружу столиками он с сердцем грохнул саквояж на тротуар.
— Железо у вас тут, что ли? — Лицо его исказилось злостью. — Вот всегда так получается: кто слабее, вынужден носить для сильного. — Короткой, похожей на тюлений ласт ручкой он вытер пот со лба. — Подождем минуту.
Приезжий опять усмехнулся.
— И при этом вы себя считаете носильщиком? Тогда хоть дорогу показывайте.
Он взял саквояж и пошагал широким шагом. Молодой человек, путаясь в длинном пальто, семенил за ним. «Тироль» был вовсе не рядом. Они прошли одну длинную людную улицу, вторую и лишь в конце ее увидели подъезд отеля.
Портье с просвечивающей сквозь начесанные волосы лысиной почтительно склонился.
— У меня тут должен быть заказан номер.
Портье взялся за регистрационную книгу.
— Фамилия господина?
Приезжий задумался.
— Разве вы меня не знаете?
Портье пожевал губами, глядя в сторону. Потом лицо его просветлело.
— Господин Адам Морауэр?
— Конечно.
— Тогда вот ваш ключ. Пожалуйста. Второй этаж.
Приезжий направился было к лифту. В этот момент рядом прозвучало обиженное:
— А я?
— Ах, верно, — сказал приезжий. Он повернулся к короткорукому. — Хотя помощь была не такой уж большой. — Он вынул кредитку из бумажника. — Вот.
— Спасибо.
Короткорукий направился к двери. Портье ошеломленно посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на приезжего.
— Что вы делаете? Вы же ему дали десять крон!
Выскочив из-за стойки, он ринулся на улицу. Приезжий последовал за ним.
— Эй!..
Молодой человек был уже шагах в двадцати. Он не оглянулся, решив, видимо, сделать вид, будто не услышал.
— Эй, любезный!..
Спина молодого человека вздрогнула. Он втянул голову в плечи, ускорил шаг, потом побежал и скрылся в толпе.
— Мы заявим в полицию, господин Морауэр, — сказал портье взволнованно. — Так этого нельзя оставить. — Его разыщут.
— Ничего. — Приезжий положил на плечо портье большую мягкую ладонь. — В конце концов это пустяки. Скажите-ка мне лучше, какое сегодня число?
— Сегодня? Пятнадцатое. — Глаза портье чуть расширились.
— Ну-ну, — сказал приезжий. — Не надо так удивляться. Бывают же разные чудачества. Мне, например, вздумалось забыть число и даже месяц… Но то, что сегодня только пятнадцатое, не так хорошо. Ждать еще целых пять дней. Так где, вы сказали, мой номер?
На самом-то деле он понимал, что вышло не худо с этими пятью днями. Получилась возможность освоиться, осмотреться, отдохнуть, ничего не делая.
А город вокруг был удивительно приспособлен именно для такого препровождения времени. Одна из красивейших столиц в Европе, город чиновников, аристократов и просвещенных королей. Здесь Иосиф Второй, сын Марии Терезии, мягко указал Моцарту на то, что в его пьесах слишком много нот, отнюдь не настаивая, правда, на немедленном их числа сокращении. Здесь же воспиталась и музыка новых времен — от Брамса, Брукнера, Малера до чарующих Штраусовых вальсов. Тут писали свои картины Ганс Макарт и несравненный Мориц фон Швинд. Здесь умели наслаждаться жизнью, в этой столице рококо и барокко, столице зеленых парков, тончайше отполированного камня и камня нарочито грубого, в городе просторных, протянувшихся на целые кварталы низких зданий и устремленных вверх изящных, нервных новых. Повсюду звучала музыка, шуршали фонтаны, на каждом шагу можно было найти свободную скамью, чтобы присесть, вытянув ноги, да подумать о том, чем же, собственно, сейчас заняться. По улицам разносился запах мокко из бесчисленных кофеен, где не только все европейские ежедневные газеты, но и целую энциклопедию обязательно держал в зале хозяин для любителей побездельничать три-четыре часа подряд, и где каждый официант умудрялся совмещать глубочайшее, почти неправдоподобное уважение к самому себе с еще большим уважением к посетителю.
Впрочем, недалеко нужно было ходить за объяснением всему этому. В течение веков город был конторой по управлению обширным поместьем Габсбургов. «Мы, милостью божьей… король Венгрии, Богемии, Далмации, Крайны, Славонии, Галиции и Иллирии; король Иерусалима, герцог Австрийский, великий герцог Тосканы и Кракова, герцог Зальцбурга, Штирии, Каринтии и Буковины; великий герцог Верхней и Нижней Силезии, Модены, Пармы…» и еще пятьдесят титулов. Сюда стекались подати и дани. Здесь не производили, а администрировали.
Правда, уже кончалось время империи, и мор пошел на династию. В 1867 году мексиканцы расстреляли императорова брата Максимилиана, в 1889 единственный сын-наследник покончил с собой, в 1897 году сестра сгорела во время пожара в Париже, а жену в 1898 заколол в Женеве анархист-итальянец. Облысевшим, с выпавшими перьями сидел на фамильном гнезде геральдический орел. Да и вообще, если присмотреться, не так уж благополучно жил город. Ночами в Пратере опасно было свернуть с главной аллеи, в семьях бедноты дети начинали клеить коробки или сортировать бисер с пяти-шести лет. Окраина вставала на Центр, всеобщая стачка уже однажды сотрясла страну. Политические партии боролись за власть, ораторы на митингах требовали крайних мер.
Но это если присмотреться. А приезжий не хотел присматриваться. Зачем? Куда приятнее было бездумно бродить по улицам, любоваться поднимающейся к небу готикой собора святого Стефана, странной, как бы смиренно сжавшейся Миноритен-кирхе или затейливостью орнамента тонущих в зелени дворцов. Уходить в узкие тупички, где еще живо дышали XIV и XV века. Тишина, тень, непонятно как сюда проникший ломкий солнечный луч, сырость, запах затхлости. А во мраке нищей еврейской лавчонки неподвижно сидящая девушка, «белая, как шелковая лента», с глазами такой исступленной ветхозаветной красоты, что, казалось, все проблемы мира могли бесповоротно потонуть в них.
В такие минуты он забывался, цель делалась смутной, терялась совсем, и он становился просто Адамом Морауэром, коммивояжером. Но и в этом состоянии он не мог избавиться от ощущения, что все, с ним происходящее, — повторение. Куда б он ни шел, он шагал по своим следам, двойную ниточку которых видел всякий раз, оглядываясь.
Во время таких скитаний он дважды встречал озлобленного короткорукого молодого человека. Один раз в очереди в ночлежку на Мельдеманштрассе. Второй — утром на Иозефштрассе недалеко от парламента. Проходили войска. Под музыку полкового оркестра шагал пеший строй драгун в синих венгерках. Молодой человек, сидя на скамейке со своим грязным пальто через руку, завороженно смотрел на слитно ударяющие по земле ноги.
Приезжий присел рядом. Усатый повернулся, вяло приподнял брови, показывая, что узнал его, затем опять стал смотреть на солдат.
— Как это удивительно, — сказал он глухо. — Такая масса людей, масса мускулов и мяса, и все это зависит от одной воли. — Он сладострастно вздохнул. Даже нездоровая, серая кожа его щек порозовела. — Неужели такого можно достигнуть? Все подчинить!
— А с какой целью? — спросил приезжий. — Чтобы делать что?
— Неважно. — Усатый пожал плечами. — Но подчинить! Неужели вы не чувствуете, какое в этом наслажденье?
Приезжий вдруг взял его за руку. У молодого человека в уголках непромытых с утра глаз белели светлые капельки грязи.
— Слушайте, вы бы хоть мылись. От вас даже пахнет.
— Я не ел со вчерашнего дня, — сказал усатый гордо. — А вы мне говорите о мытье.
Приезжий секунду смотрел на него, затем усмехнулся.
— Ладно. Пойдемте закусим где-нибудь. Но только держитесь от меня чуть подальше. Хотя бы на шаг.
Они пообедали у Городского парка на открытой веранде. Молодой человек ел жадно и неряшливо, кусочки рыбы и желе от яблочного пирога падали у него изо рта. Насытившись, он отвалился на спинку стула и, презрительно сощурив глаза, скрестил на груди коротенькие ручки.
На Ринге уже начался обычный променад. Женщины, роскошно одетые, в ажурных юбках, сквозь которые можно было видеть чулки до колена, в синих, зеленых платьях с большим вырезом, покрытым газом, с выставленными напоказ драгоценностями. Мужчины с тростями, в шляпах, цилиндрах, молодые с усиками «кайзер», постарше в бакенбардах. Слышалась то темпераментная венгерская речь, то гнусавый немецкий говор аристократов из Богемии, и чешская фраза перебивала порой польскую или итальянскую.
— Хоть бы война какая-нибудь началась, что ли! — сказал вдруг пышноусый. Им овладел приступ злобы.
— Зачем?
— Чтобы все полетело к черту! — Взмахом руки он обвел и полную народом улицу, и здание Оперы с канделябрами дальше влево, и зелень каштанов, и голубое яркое небо. — Чтобы все пошло на мыло! — Затем он осекся и, переменив тон, искательно заглянул приезжему в глаза. — И кроме того, на войне можно выдвинуться, верно ведь?
Тому сразу сделалось скучно. Он вздохнул.
— Так вы куда сейчас?
— В Пратер. Там сегодня митинги. Буду открывать дверцы у карет.
— Какие митинги?
— Ну, христианских социалистов, например.
Приезжий вдруг забеспокоился.
— А какое сегодня число?
— Двадцатое июня.
Приезжий встал.
— Отлично. Поедемте вместе.
Асфальт Рингштрассе медленно тек под копыта коней, потом он сменился торцовой мостовой Главной Аллеи. Кончилась весна, полно и властно вошло в свои права лето. Могучие каштаны аллеи отцветали, легкий ветер нес в воздухе трепетные белые лепестки. Фиакр повернул к Ротонде: смягчая июньскую жару, донеслось дыхание водной глади Дуная. За береговой дорогой река изредка просверкивала золотом между домами и деревьями, и там, на другой стороне, над заливными лугами виднелись уже сельские домики с черепичными крышами, с аистиным гнездом возле трубы.
Тишина, уют, ласковое довольство…
Приезжий вдруг совсем забыл, зачем он здесь. Голубая бабочка села ему на колено — маленький комочек жизни, аккуратная, с белыми ножками под сереньким мохнатым туловищем. Он смотрел на нее, и крошечное животное отвечало ему покойным взглядом неподвижного, обведенного желтой каемочкой темного глаза.
Он схватился за голову. Кто он сам такой? Что он тут делает?.. Он дико оглянулся на пышноусого оборванца.
Возле здания Ротонды кучер обернулся.
— Господа прикажут здесь?
На поляне было пусто, но у входа теснился народ. Митинг начался.
Трое молодых людей стояли неподалеку от дверей, держась особняком от толпы. Один, в офицерском гусарском мундире, длинноносый, совсем юный, но уже потасканный, раскуривал сигаретку. Второй, плечистый, крутогрудый и, видимо, необычайно сильный, осматривался вокруг равнодушным тяжелым взглядом. Он был в штатском, как и третий, вертлявый, вислозадый, с белесыми ресницами на розовом поросячьем лице.
Пока приезжий расплачивался с кучером и шел к Ротонде, вертлявый успел дважды вынуть из кармана зеркальце и дважды самодовольно посмотреться в него.
Возле дверей в зал приезжий остановился. Налегая друг другу на спины, тесно стояли ремесленники, торговцы, служанки. Толпа молчала. Внутри очередной оратор рассуждал о городском самоуправлении.
Приезжий закусил губу. Он должен был что-то сделать здесь. Нечто большое и страшное начиналось на мирном лугу. Ему следовало что-то предпринять, чтобы остановить это. Но он не мог собраться с мыслями.
— Позвольте!
Его сильно толкнули. Он моментально пришел в себя.
Трое молодых людей стояли рядом. От всех несло пивом.
— Осторожнее!
Потасканный офицерик презрительно спросил:
— А что будет?
— Пощечина, — ответил приезжий. Его сильное тело напряглось, красные пятна гнева поплыли перед глазами.
— Ну-у?.. — недоверчиво протянул плечистый каким-то жутко пустым, равнодушным тоном. Он поднял палец, поводил им перед самым носом приезжего. В другой руке у него была толстая трость. — Ты что, кусаешься?
Третий, вислозадый, опять озабоченно глянул в зеркальце. (Как если б в его физиономии могли произойти изменения за истекшие несколько минут.) Вообще он был похож на актера, готовящегося к выходу. Он сказал:
— Оставьте, господа. Не время.
Чей-то голос произнес над самым ухом приезжего:
— Не связывайтесь. Это же Юрген Астер.
Толпа уже расступилась, готовя проход для троих.
Юрген Астер!.. Приезжий сжал зубы и лихорадочно огляделся. Юрген Астер, будущий «Отец» и «Руководитель»! Вдруг все ему сделалось ясно. Здесь, в этом мирном парке, в летний светлый день начинается дорога к каменоломням Лежера. Сегодня 20 июня 1914 года. Подходит исторический рубеж. Уже близок конец австрийской империи и всей прежней «мирной» Европы. Считанные дни остались до начала первой мировой войны, которая перекроит лицо земли. Он сам сейчас в Вене, в парке Пратер. На митинге, где своего первого большого успеха добьется будущий руководитель Объединенных Земель. И от него, от приезжего коммивояжера Адама Морауэра, который одновременно является и кем-то другим, зависит, возможно, дальнейший ход времен.
Трое уже входили в зал.
Он бросился за ними и взял вислозадого за плечо.
— Господин Астер. На два слова.
Тот недоумевающе обернулся.
— Всего два слова. Вопрос необычайной важности. О вашем будущем. О будущем вашего движения.
Вислозадый приосанился. Затем он глянул на часы.
— Что такое? У меня только пять минут.
Офицер и плечистый недоверчиво и подозрительно смотрели на приезжего.
Он заторопился.
— Этого достаточно. Но я могу сказать только вам лично. Выйдемте отсюда.
Взяв вислозадого под руку, он повлек его за собой. Поляна распахнулась перед ними. Почти бегом, таща своего спутника, он бросился тропинкой между кустами сирени. Лужок, заросший зеленой муравой, мелькнул слева. Тропинка кончилась. Куда?.. Он пробежал еще десяток шагов вперед и остановился.
Рядом был огромный раздвоенный дуб.
— Ну так что? — спросил вислозадый. Он поправил сбившийся на сторону черный галстук. — Тут нас никто не услышит. Не надо дальше.
Приезжий тяжело дышал. Потом, как в омут бросаясь, спросил:
— Вас зовут Юрген Астер?
Вислозадый кивнул.
— Мне кажется, у вас большие планы. Вы считаете, что история предназначила вас для великих дел.
Некое подобие мысли мелькнуло на пустой физиономии вислозадого. Он нахмурил брови, стараясь придать своему лицу выражение значительности.
— М-может быть. Видите ли, я думаю объединить всех людей с чистой кровью. По всей Европе и, конечно, прежде всего в нашей стране.
— А что будет с теми, у кого она нечистая? У кого она, по-вашему, нечистая?
Тот оглянулся.
— Вы читали Гобино или Хаустона Чемберлена? Они говорят о расе сильных. Я считаю, что это правильно. Чистые и сильные должны управлять, а нечистые подчиняться. Ну, при этом часть слабых и ненужных придется, наверное, уничтожить. Тут уж ничего не поделаешь. Вам-то, по-моему, нечего беспокоиться. — Он с уважением оглядел рослого, крепкого приезжего.
— Но ведь им будет больно, — сказал приезжий. (Он чувствовал, что пора начинать. Но как?)
— Больно… Кому?
— Тем, кого придется уничтожить.
— Естественно, — согласился вислозадый. — Но такова историческая необходимость. — Он лицемерно вздохнул. — С другой стороны, не советую вам слишком увлекаться жалостью. Быть на стороне слабых можно, только чувствуя, что сам слаб. Зачем вам? Ведь в конечном-то счете все разговоры о том, что нужно помогать угнетенным, — это самозащита. — Он взглянул на часы. — Но у меня нет времени. Что вы хотели сказать?
Неподалеку прошелестели листья, раздался голос офицерика (того длинноносого, которому надлежало стать руководителем полиции).
— Юрген!
— А как вы их будете уничтожать? — спросил приезжий. — Вот так?
Он протянул руки, схватил вислозадого за горло и сильно сдавил. Полсекунды на лице Астера сохранялось выражение самодовольства, потом его сменили удивление и ужас. Щеки и лоб побагровели, глаза выпучились. Он слабо пискнул, стараясь оттолкнуть приезжего.
Того прошиб пот. Он чувствовал омерзение. В голове у него мелькнуло: «О господи! Ведь я же убиваю человека…» Но затем ему представились тысячи газет с портретами чванного бородатого «Отца», митинги, где тот, величественно протягивая руку, станет указывать своим бандитам путь то на запад, то на восток, торпедированные, переворачивающиеся корабли, бесчисленные повестки о смерти, разносимые почтой, города, объятые пламенем, с повисшим в высоте снарядом «Мэф», извергающим длинные искры, «резервации воодушевленья», где под однообразный барабанный бой тысячные шеренги людей с потухшим взглядом будут вышагивать взад и вперед, эвроспиртовые растворительные котлы, и матери, которые, идя дорогой смерти, станут закрывать ладонью лица детей, чтоб те не видели, что их ждет. Весь мрак и ужас наступающей эпохи…
Нет, этого нельзя допустить!
Он судорожно набрал воздуха в легкие, стиснул челюсти, один раз ударил вислозадого головой о ствол дуба, затем с удесятеренной силой еще и еще… Что-то дважды противно хрустнуло, и будущий вождь Объединенных Земель перестал существовать.
Приезжий, дрожа, шагнул в сторону. Его тошнило, он отряхнул руки. В тот же миг кусты зашелестели рядом. На поляну, глядя на лежащее навзничь тело, вышел плечистый. Он поднял пустые глаза на приезжего, что-то крикнул и взмахнул тростью.
Последнее, что тот увидел в этом мире, был удивленный, жадный взгляд неожиданно появившегося из-за деревьев молодого человека с пышными усами.
Теменью заволокло глаза, он стал задыхаться, погружаясь в черную болотную воду. Ударил колокол громко и торжественно. Раз, второй… Черные воды смыкались над головой теснее. Он агонизировал, тело страшно напряглось, выгнулось. Колокол сыпал все чаще, звук делался нагловатым, похожим на смех. Последним усилием он разорвал воротничок рубашки, развел руки, взмахнул ими, вдруг куда-то вынырнул и хватил воздуха.
Туман окружал его. В нем смутно сияло зеленое пятно.
Чисон вздохнул и помотал головой. Что такое?..
Туман окружал его, потом он стал рассеиваться. Обозначились зеленая лампа и полированная поверхность стола.
Сознание он потерял, что ли?
Он оглядел комнату. Кто-то здесь был недавно. Или это галлюцинация?.. Но пахло серой, и отзвуком уходил, растворялся в тишине чей-то ехидный смешок.
Толстая в коричневой обложке книга лежала на столе. Он открыл ее.
«…тической борьбы в десятых годах был весьма высок. Доходило даже до убийств. Так, например, 20 июня 1914 года незадолго перед выстрелом в Сараеве, приехавший из Линца с образцами шлифованного стекла коммивояжер Антон (или Адам?) Морауэр задушил в Пратере во время митинга Юргена Астера, одного из молодых демагогов, быстро завоевавших влияние в кругах мелкой буржуазии. Партия христианских социалистов ответила…»
Чисон вздрогнул.
Выходит, то был не сон, и он действительно задушил этого изверга еще в зародыше. Если так, тогда жуткая воля Астера уже не повлияет на ход событий, и в книге многое должно перемениться.
Он лихорадочно перекинул сотни полторы страниц.
«23 ноября главнокомандующий пригласил весь состав Генерального штаба в свою резиденцию в столице. Благодаря сохранившимся дневникам участников совещания теперь можно довольно точно восстановить ход этой встречи.
— Мой разум, — заявил вождь, — полон настоящего, прошедшего и будущего. У меня есть отчетливое представление об ожидающемся движении событий, и, вооруженный им, я ощущаю в себе силы для принятия самых жестоких решений. Имейте в виду, что важнейшим фактором сегодняшней обстановки в мире является моя собственная личность — при всей скромности своей утверждаю — незаменимая. Того, чего я достиг, не добивался еще никто на протяжении веков. Восполнить потерю меня не смог бы сегодня никакой другой гражданский или военный руководитель. Я есть воплощение воли и энергии нашего великого народа. А может быть, и наоборот: он является воплощением великого меня — тут еще надо будет подумать. Во всяком случае, родина должна использовать это единственное обстоятельство, пока я еще есть я и не перестал быть мной.
Тут главнокомандующий умолк на миг и оглядел генералов, которые все сидели, не шелохнувшись. Он тряхнул челкой, известной всему миру, размноженной в миллионах газетных оттисков, лезущей всем в глаза с плакатов, марок и денежных знаков.
— Нам следует нанести неожиданный удар, подкрепив трезвый расчет теми гениальными озарениями, которые посещают меня, а потом уже специально назначенных мною по старшинству лиц. Но сначала несколько слов о предполагаемом противнике…»
Что такое?
Он открыл книгу наугад в другом месте.
«На рассвете 1 сентября воодушевленные бешеными речами своего главнокомандующего бронированные полчища Третьей империи ринулись вперед. Огнеметное пламя прокладывало путь пехоте в рогатых шлемах. Самолеты с черными крыльями пересекли польскую границу, неся с собой тот ужас ожидания падающей с небес смерти, которому на долгих шесть лет предстояло стать привычным для мужчин, женщин и детей повсюду в Европе и в половине Азии.
В тот же день в британское посольство в столице Третьей империи пришла радиограмма из Лондона на имя посла сэра Невиля Гендерсона. Послу предписывалось…»
Неужели ничего не переменилось? Неужто и каменоломни Лежера появятся снова? Но ведь Юрген-то Астер не существует! Чисон перевернул несколько десятков страниц.
«Прежде всего по прибытии людей заставляют пройти мимо трех врачей, которые на месте выносят мгновенное решение о судьбе каждого. Те, кто еще могут быть использованы в качестве рабочей силы, направляются в лагерь, остальных гонят прямо в блоки уничтожения. Массовое убийство организовано таким образом, что лишь на последнем этапе люди узнают об ожидающей их участи. Согласно показаниям палачей, захваченных в плен советскими солдатами, жертвы до последнего момента…»
Чисон вздохнул и отодвинул книгу в коричневой обложке. Теперь она называлась уже иначе — «Величие и падение Третьей империи».
Какой-то процесс происходил в его сознании: уходило все то, что было связано с личностью бородатого «Отца». Одно представление о прошедшей эпохе сменялось другим, и то, прежнее, растворялось безвозвратно в небытии.
Нет, не о снарядах «Мэф» рассказывал в детстве отец — они назывались «ФАУ». И не было эвроспиртовых растворительных котлов. Это о газовых камерах и трубе крематория в Треблинке до конца своих дней не могла забыть тетка…
Такие вот дела, уважаемые товарищи. В этой связи становится ясно, что не стоит повторять старые сказки о симпатиях и влечениях богини Клио. Никакой такой музы, как выясняется нет, и истории безразлично один, второй или третий. Если исчезает «Отец», возникает кто-нибудь другой. Не будем поэтому валить все на личность Юргена Астера или этого, как его… следующего. Суть не в личности, а в чем-то большем: в инерции обстоятельств, экономике, расстановке классовых сил и самой системе капитализма, рождающей диктаторов. Ведь в конце-то концов никто не силен настолько, чтоб одним собой образовать атмосферу времени.
И оставим также разговоры о необыкновенных якобы индивидуальных качествах так называемых «избранников истории». Их «непобедимая железная воля» — лишь следствие угодничества окружающих, а «красноречие» и «смелость» развиваются только за счет тех, кому надлежало бы быть мужественными. Сила Юргена Астера и того, второго, кто его сменил, выросла не сама из себя, а сложилась из тупости, эгоизма, злобы, свойственных прусской военщине, юнкерству, воротилам промышленного капитала и вообще немецкому мещанству той эпохи…
Да, кстати! Шикльгрубер была фамилия пышноусого, с болезненной физиономией и странно короткими ручками молодого оборванца в Вене… Гитлер!

Кит Робертс
Павана

Пролог

Теплым июльским вечером 1588 года в Лондоне в гринвичском королевском дворце лежала на смертном одре женщина — пули убийцы засели у нее в груди и животе. Смерть похитила все ее величие: черты лица исказились, губы посинели. Но отзвук ее последнего хрипа потряс полмира. Ибо в могилу сошла сама Королева-Фея, Елизавета I, верховная владычица Англии… Ярости англичан не было предела. За неосторожное слово, даже шепотом произнесенное, можно было поплатиться головой. Одного туповатого юнца, благожелательно отозвавшегося о папе римском, толпа мигом разорвала на куски. Уже обобранные до нитки непомерными штрафами, еще втайне скорбящие о казненной шотландской королеве, еще лелеющие память о славных деньках мятежа единоверцев на севере, английские католики стали жертвами очередных погромов. Дабы оборониться от соотечественников, пришлось им браться за оружие, когда от вспыхнувшей в Вальсингаме искры заполыхала вся страна и повсюду сигнальные костры принялись перемигиваться со зловещими всполохами аутодафе. Весть пошла гулять по свету: не миновала ни Парижа, ни Рима, ни таинственной крепости Эскориал, где Филипп II не оставлял мысли прибрать к рукам Англию. Слух о том, что в стране брат пошел на брата, достиг грозных кораблей Армады, как раз огибающих мыс Лизард, чтобы соединиться на фламандском берегу с готовой к вторжению армией Пармы. Целые сутки, пока Медина-Сидония в раздумьи мерил шагами палубу «Сан-Мартина», судьба половины мира висела на волоске. Но вот он принял окончательное решение. Поочередно все галеоны и караки, все галеры и неуклюжие уркасы развернули носы на север в сторону английского берега. В сторону Гастингса и места давней битвы при Сантлахе, где судьба страны решалась несколько веков назад. В результате последовавших событий Филипп очутился на английском троне, а во Франции сторонники Гиза, окрыленные победами католиков по ту сторону Ла-Манша, свергли ослабленную династию Валуа. «Война Трех Генрихов» завершилась полным триумфом Священной лиги, и римско-католическая церковь вернула утерянную было безграничную власть. А победители своего не упустят. Коль скоро власть католической церкви стала незыблемой, то крепнущая нация британцев все силы обратила на службу папам: привела в покорность нидерландских протестантов, после продолжительных антилютеранских войн поставила на колени все германские города-государства. Поселенцы на североамериканских землях остались под властью испанцев. Капитан Кук водрузил над Австралией синий стяг Престола Петра. В самой же Англии на пространствах, где ветхая старина соседствовала с робкой новизной, где, словно в варварские времена, воздвигались сословные, национальные и языковые барьеры, по-прежнему процветали средневековые замки. Мили и мили непроходимых чащоб разделяли жителей новой эпохи. Одни упивались наступившими временами в уверенности, что сбылись их упования и восторжествовал Божий Промысел. Другие полагали, что сгустилась тьма средневековья и воспрянуло к жизни все вроде бы безвозвратно канувшее в прошлое, чего и вспоминать-то не хотелось. Леса заполнились медведями и дикими кошками, наглыми волками и злющими гномами. Над всем и всеми царила карающая и милующая папская десница духовенство Воинствующей Церкви властвовало безраздельно. Однако к середине двадцатого столетия глухой ропот стал раздаваться все слышней. В который раз запахло бунтом…

Фигура первая

«Леди Маргарет» Дурновария, Англия, 1968 год. В назначенное утро предавали земле прах Илая Стрэнджа. Лишенный черных и пурпурных покровов гроб опускается в отверстую могилу; белые ленты скользят в ладонях могильщиков. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Земля принимает ей принадлежащее. Неподвижно стоящая в нескольких милях от кладбища «Леди Маргарет» взревела, пустив струю пара, и огласила окрестные холмы громовым ревом морского чудища. Уже в три часа дня в депо царил полумрак, напоминая о приближении ночи. Свет, сизый и тусклый, просачивался сквозь длинные световые люки, и поперечные балки крыши поблескивали, будто металлические ребра. Под ними томились в ожидании локомотивы: корпус каждого — в два человеческих роста, а кабины чуть не касаются потолка. Тут и там скользили блики света отражения то ли хомутов парового котла, то ли звездчатого рельефного орнамента на маховике. Массивные ведущие колеса утопали в густой тени. В полумраке шагал мужчина. Он двигался уверенно, насвистывая сквозь зубы и постукивая подошвами ботинок об истертый кирпичный пол. На нем были джинсы и толстая фуфайка буксировщика с поднятым от холода воротником. На голову натянута шерстяная шапочка — когда-то красная, а теперь почерневшая и засаленная. Фонарь покачивался в его руке, и отблески света метались по темно-бордовым полосам на боках локомотивов. Он остановился у последнего в ряду локомотива, дотянулся до буксовой челюсти и повесил на нее фонарь. На мгновение застыл, любуясь здоровенными корпусами машин, безотчетно потер руки, вдохнул привычный ненавязчивый запах дыма и машинного масла. Затем взобрался по лесенке в незастекленную кабину и распахнул дверцы топки. Присел и принялся размеренно трудиться. Кочерга звякала о чугунные решетки, пар от дыхания вился у плеч. Растопка готовилась со всей тщательностью: сперва обрывки бумаги, потом сложенные крестиком щепки, наконец несколько лопат угля, брошенных ритмичными движениями из тендера. Поначалу пламя должно быть небольшим — в самый раз для холодного парового котла. Если сразу наддать жару, то расширение будет внезапным, пойдут трещины, начнутся протечки на изгибах воздуховодов хлопот не оберешься. Такие могучие с виду локомотивы на самом деле капризны как дети: их надо ублажать, с ними надобно нянчиться, и только тогда они проявят всю свою силищу. Мужчина отложил лопату и склонился над зевом топки, разбрызгивая парафин из склянки. Теперь смоченный лоскут, спичка… Чирк — и затрещал огонек, вспыхнуло масло. Он затворил дверцы, повернул ручку регулятора, чтобы создать тягу. Выпрямившись, вытер руки ветошью, выбрался из кабины и машинально стал протирать тряпкой полированные поверхности. Над его головой виднелась длиннющая надпись с чванливыми завитушками — название фирмы: «Стрэндж и сыновья из Дорсета. Дорожные перевозки». Пониже, на боку большого котла, на медной табличке, было начертано имя самого локомотива «Леди Маргарет». Перед этой табличкой рука с тряпкой помедлила, а потом принялась начищать ее без спешки, с ласковой заботой. «Маргарет» сипела — тихонечко, как бы про себя; вокруг зольника плясали отсветы пламени. Днем сменный бригадир загрузил ей утробу, наполнил котел и цистерны тендера. Уже сцепленные вагоны поджидали на сортировке возле погрузочной платформы склада. Мужчина подбросил угольку, чтоб огонь горел веселей, и понаблюдал, как лениво передвигается стрелка манометра на рабочем цилиндре; потом вытащил из-под колес увесистые дубовые клинья и сложил их в машинном отделении. От разогревающегося бака в сторону кабины шло слабое тепло. Водитель локомотива задумчиво глядел в сторону световых люков на крыше. Середина декабря. И, как всегда, чудится, что Господь скупится на свет — глядь, а дня как и не было, будто моргнул мутный серый глаз. А там и мороз ударит. Уже подмораживает: пока шел по сортировке, ледок на лужах с хрустом проламывался под башмаками — ночная корочка не успевает толком оттаять. Для тех, кто занимается железнодорожными перевозками, погода хуже некуда, многие уже свернули работу. Пришла пора, когда волкам, сколько бы их не осталось, не сидится в лесу. Да и разбойнички… Им сейчас самое раздолье, время года как раз для налетов и грабежей: поздние зимние дорожные поезда — знатная добыча. При этой мысли мужчина поежился. Ладно, последняя ездка. Месяц, а то и больше, ни один поезд не отправится в сторону Побережья. Разве что старый козел Серджантсон рванет на своем хваленом фаулеровском составе. Тогда «Маргарет» снова пускаться в путь, потому как не бывало, чтобы последним к Побережью отправлялся кто другой, а не «Стрэндж и сыновья». Так повелось, так и останется… На рабочем цилиндре уже сто пятьдесят фунтов на дюйм. Мужчина повесил ручной фонарь на ближайший кронштейн и залез обратно в будку: проверил, на холостом ли ходу привод, открыл клапаны цилиндра, плавно повернул рукоять регулятора. «Леди Маргарет» пробудилась, с шумом заходили поршни, заработали ползуны, размеренные звуки выхлопов внезапным громом отдавались под невысокой крышей кабины. Изо всех щелей валил пар, от дыма, густого и золистого, запершило в горле. Машинист ухмыльнулся — слабо и невесело. Цепочка необходимых действий давно впечаталась в мозг. Проверить сцепление, клапаны цилиндра, регулятор… Маху он дал только однажды, еще мальчишкой, много лет назад — на четырехсильном «Роби» врубил тягу при закрытых клапанах, отчего сжатый пар вышиб поршень из гнезда. От такой беды у него тогда сердце кровью облилось, но папаша Илай на это не посмотрел, сорвал ремень да отхлестал железной пряжкой. Он затворил клапаны, поставил рычаг реверса на полный ход и снова открыл регулятор. Откуда-то из сумрака возник старик Дикон, бригадир с сортировочной станции, и налег на тяжелые ворота, распахивая их перед «Маргарет», которая, пуская облачка пара, с грохотом выкатилась к сортировке, где ее поджидали вагоны с грузом. Дикон — холод ему нипочем, он без куртки — проворно зафиксировал сцепку на тяговом брусе «Леди Маргарет», соединил тормозные принадлежности. Потом застыл руки в боки: бриджи, рубашка грязнющая, седые волосы завитками над кружевным воротником. — Оно бы лучше мне с вами поехать, хозяин… Джесс, не разжимая челюстей, угрюмо помотал головой. Этот вопрос давно решен. Его отец чурался избытка рабочей силы, выжимая все возможное из горстки своих работников, денежки даром не платил. Впрочем, долго ли сохранится подобная традиция зависит от гильдии механиков, которая становится все несговорчивей. Илай вкалывал в транспортном бизнесе почти до смертного часа: за неделю до своей смерти он поручил Джессу объездить на «Маргарет» селения на взгорье у Бридпорта, собрать саржу и камвольную ткань от тамошних чесальщиков, — нынче часть именно этого груза поджидала отправки в Пул. В конторе у старика Стрэнджа не оказалось достойного преемника, и с его смертью фирма стала ощущать нехватку рабочих рук. Было бы глупо нанимать новых машинистов сейчас, когда до конца рабочего сезона остались считанные дни. Джесс положил ладонь Дикону на плечо. — Дик, мы без тебя как без рук. Распоряжайся на сортировке, присматривай за моей матушкой. Он хотел бы именно этого. — Тут его лицо на миг исказила страдальческая гримаса. — Это прежде я не мог управиться с «Маргарет», теперь-то научился. Джесс прошел вдоль состава, подергивая веревки, стягивающие брезент. В тендере и первых двух вагонах все было увязано на славу. Да и в хвосте не стоило проверять сохранность груза — сам паковал накануне, сколько часов ухлопал. Однако он проверил, а заодно убедился, что горят хвостовые огни и фонарь у таблички с номером, и только после этого взял накладную из рук Дикона. Поднявшись обратно в будку машиниста, он натянул увесистые дорожные рукавицы с кожаными ладошками. Бригадир флегматично наблюдал за ним. — Поглядывайте насчет головорезов. Эти норманнские выродки… — Пусть они сами поглядывают, — проворчал Джесс. — Завтра буду. — Бог в помощь. Джесс толкнул рычаг от себя и поднял руку, прощаясь с коренастой фигурой, поплывшей назад. «Маргарет» шумно выволокла свой состав через ворота сортировочной и покатила по колдобистым улочкам Дурноварии. Пока он выезжал из города, хлопот с управлением было более чем достаточно, — про разбойников он и думать позабыл. Теперь, когда боль утраты чуть отпустила, он начал сознавать, до какой степени им всем не хватает Илая. Джесс и ахнуть не успел, как на него навалились многотрудные дела фирмы, а то ли еще будет! Церковники открыто поддерживают требования гильдий сократить рабочий день и увеличить зарплату — стало быть, транспортным фирмам придется потуже затягивать пояса, хотя, видит Бог, уже сейчас доходы смехотворны. Ходят слухи, что на транспортников обрушат новые правила: на сей раз вроде бы удумали ограничить длину составов — не больше шести вагонов в составе плюс одна цистерна с водой. Причина — растущее загрязнение вокруг больших городов. А также дурное состояние дорог. Чему тут удивляться, раздраженно думал Джесс, ежели половина всех взимаемых в стране налогов уходит на то, чтобы церкви приобретали всякие там золотые подносы. Может статься, это просто начало нового экономического спада наподобие того, что был спровоцирован Гизевиусом пару столетий назад. О тогдашней жути до сих пор вспоминают с содроганием, по крайней мере на Западе. Сейчас, в кои-то веки, английская экономика стабильна, а стабильность значит процветание, приумножение золотого запаса. Но к каким бедам может привести столько золотища, которое знай себе оседает в легендарных сейфах Ватикана? Несколько месяцев назад Илай, ругаясь последними словами, принял меры, дабы обойти новейшие постановления. По его приказу к дюжине товарных прицепов приладили оцинкованные баки на пятьдесят галлонов воды каждый прямо над тяговым брусом. Баки практически не отнимали места у оплаченного груза, зато шерифу придраться было не к чему. То-то похвалялся бы старик своей победой, да вот не дожил. Джесс соскальзывал в воспоминания об отце как-то невозвратно, словно гроб в могилу. Не вытравить из памяти то, каким он видел его в последний раз: этот восково-серый нос, торчащий меж покровов, — а мимо движется цепочка соболезнующих, среди которых и водители его локомотивов. Смерть не смягчила лицо Илая Стрэнджа — даже недвижное, оно оставляло впечатление мощи, подобно срезу выработанного карьера. Диву даешься, сколько времени остается на размышления, когда ведешь поезд. Даже если едешь в одиночку и приходится следить за манометрами парового котла, за давлением на поршне, поддерживать огонь в топке… Руками Джесс ощущал привычное подрагивание обода рулевого колеса слабенькое, но со временем чувствуешь его все сильнее, до жгучей боли в плечах и спине. Впрочем, нынче поездка не затянется: миль двадцать до Вула, потом через Великие Пустоши к Пулу. Пустяшное путешествие для «Леди Маргарет» с пустяшным грузом — всего-то тридцать тонн, да и местность без сложных подъемов. У локомотива было только две передачи; Джесс пустился в путь на второй и собирался до конца не сбавлять ход. Номинальная мощность «Маргарет» — десять лошадиных сил, но это раньше так считали: десять круговых дюймов на поверхности поршня равны-де одной лошадиной силе. А ведь случалось тащить груз в гору с усилием в семьдесят-восемьдесят лошадиных сил — достаточно, чтобы на равнине справиться со ста тридцатью тоннами груза. Илай однажды поспорил, что «Маргарет» справится с поклажей такого веса, и выиграл… Джесс бросил взгляд на манометр: десять фунтов до максимального. Пока сойдет. Вообще-то он наловчился подбрасывать уголь в топку, не снижая скорости локомотива, но сейчас в этом нужды нет. Он миновал первый перекресток, посмотрел налево-направо и повернул рулевое колесо, поглядывая назад и наблюдая, как вагоны один за другим описывают плавную дугу в одном и том же месте. Здорово! Илай был бы доволен тем, как он взял этот поворот. Разумеется, вагоны при повороте совсем перекрыли дорогу, но это уж не его забота. Бортовые лампы у него зажжены, и ежели какой водитель не разглядит такую махину, как «Маргарет» и ее прицепы, пусть пеняет на себя. Грохоча, катятся аж сорок тонн — тут всякой мелочи на колесах лучше держаться подальше. Как у всех буксировщиков, у Джесса было неодолимое отвращение к машинам с двигателем внутреннего сгорания, хотя он чутко прислушивался к аргументам «за» и «против». Может статься, из бензинового двигателя когда-нибудь и выйдет толк; а есть еще одна занятная система, как бишь ее… дизель. Но — наш пострел и тут поспел! Как же без Церкви-то! Согласно папской булле 1910 года — «Petrolium Veto» — рабочий объем двигателей внутреннего сгорания не должен превышать ста пятидесяти кубических сантиметров. С тех самых пор никакие конкуренты буксировщиков не волнуют. А на колымаги с бензиновым двигателем приходится цеплять потешные паруса, иначе — ни тпру ни ну! Чтоб эти мотыльки чего-нибудь отбуксировали — об этом и думать смешно. Эх, матушка-Богородица, холодно-то как! Джесс укутался поплотнее в телогрейку. На «Леди Маргарет» не было ветрового стекла; на очень многих паровиках его уже установили — даже в депо Стрэн-джа им оборудованы два локомотива, но Илай в свое время побожился, что «Маргарет» он этой штуковиной не осквернит… Она — произведение искусства, ничего ни убавишь, ни прибавишь; пусть и остается в том виде, в каком была создана мастерами. Старика прямо воротило от мысли, что на нее навесят новомодные финтифлюшки. Тогда она станет похожа на паровозы, а их Илай презирал всеми фибрами своей души… Чтобы видеть дорогу, Джессу приходилось непрестанно щуриться из-за обжигающего ветра. Он скосил глаза вниз, на тахометр. Скорость — пятнадцать миль в час, в полтора раза больше положенной. Рука в перчатке потянула рычаг реверса. В городах по законам королевства больше десяти миль в час развивать запрещено, а Джесс не хотел лишних неприятностей. Фирма Стрэнджа с незапамятных времен поддерживала добрые отношения с мировыми судьями и полицейскими — ее процветание объяснялось отчасти и этим. Въезжая на длинную Хай-стрит, он притормозил еще. «Маргарет» заартачилась, обиженно взревела, и фасады зданий из серого камня отозвались зычным эхом. Джесс даже через подметки ощутил, как ослабло напряжение на тяговом брусе, и крутанул обратно тормозное колесо; для буксировщика наихудший срам, если вагоны наползут на локомотив. Сержант-караульный небрежно отсалютовал ему алебардой: проезжай! Джесс толкнул рычаг и отнял тормозные колодки от колес. Если их чрезмерно прижимать, может вспыхнуть пожар в любом месте поезда. Тогда быть беде. Он мысленно прошелся вглядом по накладной. Большую часть груза составляли уложенные друг на друга объемистые тюки саржи. Английские шерстяные ткани славятся на континенте, потому-то чесальщики саржи — одна из могущественнейших промышленных групп на юго-западе. Их фабрики и склады разбросаны по многим тамошним селениям, а монопольный договор позволял Илаю обставлять всех конкурентов. «Маргарет» везет также изделия из крашеного шелка от Антони Харкура из Меллса — харкуровские женские сорочки отлично идут даже в Париже. Опечатанный представителем властей графства сундучок со звонкой монетой, который отправится в Рим, — последний налоговый сбор в этом году. Запчасти для машин, сыры лучших марок и прочая розница. Глиняные трубки, роговые пуговицы, ленты и тесьма, даже партия вырезанных из вишневого дерева Мадонн производства той фирмы в Биминстере, что финансируется из Нового Света. Как, бишь, они себя называют — «Успокоители душ»? Однако шерстяные и камвольные ткани над водным тендером и в первом вагоне по цене превосходят все остальные товары вместе взятые. Так что следить надо не за тем грузом, что в хвосте. Если там что и пропадет невелик убыток. Впереди показались Восточные ворота и черная громада стены. Джесс предупредительно замедлил ход. В этом не было нужды: алебардщик уже просигналил, чтобы те немногочисленные машины-мотыльки, которые не убоялись стихии в столь морозную ночь, безопасности ради очистили проезд для дорожного поезда. «Маргарет» освистала их, оставив за собой серебристое в густеющих сумерках облачко пара, миновала крепостной вал и покатила вниз к пустошам и холмам. Джесс наклонился подвернуть рукоять клапана впрыскивания. Вода, подогретая при прохождении вокруг дымохода, устремилась в паровой котел. Локомотив увеличил скорость, и Дурновария исчезла из виду, затерялась где-то позади во мгле; в такое время огни быстро теряют яркость. Справа и слева темнело бесформенное пространство; перед ним, видимый лишь наполовину, вращался коленчатый вал и катился вперед почти осязаемый грохот могучего локомотива. Буксировщик усмехнулся, все еще возбужденный физическим наслаждением от управления машиной. В отсветах пламени, бившегося за дверцами топки, можно было разглядеть широкую массивную челюсть, глубоко посаженные глаза под прямыми густыми черными бровями. Попробуй теперь старина Серджантсон сделать последнюю ездку, «Маргарет» запросто обставит его «фаулер» что в гору, что под гору, — Илай так бы и заворочался от радости в своем новеньком гробу… «Леди Маргарет». Невольно Джессу вспомнилась давняя сцена. Он увидел себя мальчишкой с ломающимся голоском. Как давно это было — лет восемь-десять назад, да? Годы как-то проходили, громоздясь незаметно друг на друга, не считались, не замечались; так-то юноши превращаются в старцев. Он вспомнил то утро, когда «Маргарет» впервые появилась в депо. Надменно пыхтя, она проследовала через всю Дурноварию — прямехонько с завода Бурреля в далеком Тетфорде, сияющая свежей краской, радостно посвистывающая, блестя начищенными медными поверхностями; внутри паровая машина с двумя цилиндрами, расчетная мощность — десять лошадиных сил; внешние элементы конструкции индивидуализированы — от орнамента на маховом колесе до статических выпускных клапанов. Все до мельчайших деталей было сделано так, как хотел Илай. Короче, парокат, краше которого нет на всем английском Западе. Отец сам пригнал его, даром что для этого пришлось совершить малоприятное путешествие через кучу графств в Норфольке; но разве он мог передоверить кому-то доставку с завода красы и гордости его гаража? Илай влюбился в этот локомотив с первого взгляда и навсегда; если та непробиваемая гранитная глыба, которая называлась Илай Стрэндж, любила в жизни кого-либо или что-либо, так это был могучий «буррель». Джесс выбежал навстречу. С ним рядом были младший братишка Тим и двое других, Джеймс и Михей, которых — упокой Господи их души! — прибрала чума во время поездки в Бристоль. — И как мы назовем эту машинищу? — прокричала его мать, стараясь пересилить грохот. Илай взъерошил волосы и потер свою красную физиономию. — Разрази меня гром, ежели я знаю… У них уже имелись «Рыкающий», «Апокалипсис», «Оберон», «Баллард-Даун» и «Силища Запада» — машины в самом деле достойные столь звучных имен. — Разрази меня гром, ежели я знаю… — с широкой улыбкой по вторил Илай. И тут Джесс внезапно брякнул без позволения своим прерывистым мальчишечьим йодлем: — «Леди Маргарет», сэр… «Леди Маргарет»… Считалось, что мальчикам непозволительно говорить, когда к ним не обращаются; Илай покосился на него, приподнял шляпу, снова почесал макушку и разразился раскатистым смехом. — А что, мне нравится… Чтоб мне лопнуть, ежели мне не нравится… Вот так она и стала «Леди Маргарет», наперекор возражениям машинистов, даже вопреки протестам самого Дикона. Тот твердил, что не к добру называть благородный локомотив именем «какой-то бабы»… Джесс уж и не помнил, от чего у него тогда горели уши — от смущения или от гордости. Потом он тысячу раз проклинал это имя, но оно прижилось. Илаю оно нравилось, а старшему Стрэнджу избегали перечить, особенно когда он вошел в силу. И вот Илай умер. Внезапно. Просто закашлялся, схватился за локотники кресла, взгляд остановился, и лицо его вдруг стало лицом незнакомого человека. Изо рта хлынула кровь, при вдохе в легких что-то забулькало — и все, на кровати распростерт старик с лицом глиняного оттенка, горит одна лампа, священник читает отходную, а мать Джесса отупело смотрит на происходящее. Отец Фома был весьма сдержан, ибо не одобрял жизни старого грешника; вокруг дома завывал и завывал ледяной ветер, а губы священника механически бормотали и бормотали слова отпущения грехов и благословения… но то была еще не смерть. Смерть была чем-то большим, нежели конец; как будто тыкаешь иглой в толстую плотную ткань, а игла не проходит, не проходит. Илай был частью жизни Джесса — такой же частью, как, скажем, его детская спаленка на чердаке в старом доме. Смерть ударила по тем струнам, которые лучше бы совсем не трогать. Почти не напрягая памяти, Джесс вспоминал, как выглядел отец за работой: спокойный, лицо словно из камня вырублено, обветренные руки, засаленная форменная фуражка буксировщика надвинута по самые брови. На шее завязан шарф, толстое пальто, обтрепанные рабочие штаны из плотного плиса. Всего больше его недоставало именно здесь, среди лязга и темени, среди запахов раскаленного машинного масла и щиплющего глаза дыма, который временами сносило из высокой трубы Джессу прямо в глаза. Он знал, что самая тоска поджидает именно тут. А может, ее-то он и искал. Пора подкормить зверя. Джесс мельком взглянул на расстилающуюся перед ним прямую дорогу. Парокат в сторону не вильнет — благодаря рулю на червячной передаче. Буксировщик открыл дверцы топки, взялся за лопату. Он подкидывал уголь и шуровал толково и проворно, добиваясь предельного жара. Наконец он захлопнул дверцы и выпрямился. Ровный грохот локомотива уже стал частью его существа, сливался с ритмом его крови. От металла на площадке машиниста исходило тепло, ощущаемое подошвами; горячий воздух у топки тут же унесло встречным ветром. Чуть позже мороз опять обнимет его и проберет до костей. Джесс родился в обветшалом домишке на окраине Дурноварии вскоре после того, как его отец открыл там свое дело, имея две машины для вспашки, молотилку да трактор фирмы «Эвлинг и Портер». Будучи третьим из четырех братьев, Джесс не питал надежды унаследовать капиталы «Стрэнджа и сыновей». Однако Господь распорядился по-своему: двух братишек, с почерневшими лицами, забрал к себе в рай, а теперь вот и Илая… Мысли Джесса вернулись к долгим летним месяцам дома, — тем летним месяцам, когда в локомобильном гараже жарко как на сковороде и дуреешь от дыма и запаха машинного масла. Он целыми днями пропадал там, наблюдая прибытие-отправление дорожных поездов, помогая при разгрузке на сходнях товарного склада, карабкаясь по необъятным штабелям и навалам коробок и тюков. Там тоже было море запахов: богатые ароматы ящиков с сухофруктами, абрикосами, фигами и виноградом; сладкий запах еловых и сосновых досок; крепкий — кедровой древесины; пьянящий — прессованного табачного листа, перед сушкой вымоченного в роме. Были там такие товары для богачей, как шампанское и португальский портвейн «Опорто», коньяки и французские кружева, мандарины и ананасы; а также каучук и селитра, джут и пенька… Иногда он до того настырно канючил, что его брали на локомобиль, идущий на юг, до Пула или до Боурн-Маута — через Бридпорт и Уэй-Маут, или же на запад — в Иску, в Линдинис. Однажды он доехал до самого Лондониума, побывал и в Камулодунуме — опять-таки на северо-востоке. «Буррели», «клейтоны» или «фоденсы» лихо пожирали мили, и было несказанно приятно сидеть поверх груза на какой-нибудь платформе в хвосте одного из этих видавших виды по ездов; оттуда казалось, что до посвистывающего и поплевывающего паром локомобиля не меньше полумили. Джесс опрометью мчался к сборщикам дорожной пошлины, расплачивался с ними и задерживался, чтобы помочь им спустить за поездом полосатый красно-белый шлагбаум, а потом на ходу вскакивал на подножку последнего вагона. Ему помнился лязг множества колес, густые клубы пыли, которая поднималась из разбитой колеи. Слой пыли лежал на обочинах и на ближайших живых изгородях, и дороги казались белыми шрамами на лице земли. А какие диковинные ночи он проводил вдали от дома, сидя молчком где-нибудь в уголке таверны, покамест отец бражничал! Порой у Илая случались припадки хандры, тогда он подзатыльниками отсылал сына наверх — спать; в хорошем же расположении духа он становился говорлив, засиживался допоздна, травил байки про то, как он сам был мальчишкой и как у тогдашних локомобилей впереди, перед паровым котлом, были оглобли, в которые впрягали-де лошадей. В восемь лет Джесс уже работал тормозным кондуктором, а в десять ему позволяли управлять локомобилем во время поездок на небольшие расстояния. Когда его наконец отослали в школу, то это было целой трагедией. Знать бы, что думал Илай, посылая его учиться. Должно быть, родитель сказал что-то вроде: «Пущай поднаберется знанья. Это, скажу я вам, штука не без надобности…» Джесс хорошо помнил свои ощущения — как он бродил по саду за домом, глядя на гнущиеся под тяжестью мирабели ветки старых деревьев, приземистых и разлапистых, лазить по ним было одно удовольствие. А яблок-то, яблок — и бремлиевка, и лейновка, и хейливские оранжевые; груши Коммодор висят словно толстокожие бомбочки на фоне стен нежного колера благодаря сентябрьскому солнышку. Прежде Джесс всегда помогал снимать урожай в саду, а теперь вот — баста. Его братья научились читать, писать и считать в крохотной деревенской школе, на том и закончилось их образование; а Джесса отправили сперва в Шерборн, потом в колледж старинного университетского города. Он прилежно изучал языки и естественные науки и справлялся неплохо; однако ему постоянно было как-то не по себе. Только годы спустя он сообразил, чего ему не хватало — руки тосковали по смазанной стали, ноздри маялись без запаха локомобильного пара. Он собрал пожитки, вернулся домой и стал работать простым буксировщиком, на что Илай ни слова не сказал. Ни похвалы, ни ругани. Джесс тряхнул головой. Подсознательно он всегда точно знал, к чему у него душа лежит. Он был прирожденным буксировщиком — подобно Дико-ну, подобно Тому, подобно старому Илаю. В этом заключалось все, и этого для него было вполне достаточно. «Маргарет» взяла подъем и покатила вниз по склону. Джесс посмотрел на продолговатое стеклянное окошко прибора, почти инстинктивно прикрыл форсунку и впрыснул воду в паровой котел. У локомобиля длинная рама значит, следует быть предельно осторожным при езде под гору. Если в этот момент в цилиндре окажется мало воды, наклон вперед может оголить верхушку огневой коробки и тогда расплавится находящаяся там заслонка. На любом парокате имеется запасная, но прилаживать ее — та еще работенка. Надо загасить огонь, вползти в пышущую жаром топку и в темноте целую вечность шарить руками над собой. В свое время, подобно всем новичкам, Джесс спалил немало заслонок, и это навеки приучило его не оголять верх огневой коробки. Однако переборщить тоже опасно: чуть поднимешь воду выше чем следует, и она доплеснется до паровых отверстий; тогда водителя ошпарит облако брызг. И такое с ним уже случалось. Он прикрутил вентиль, шипение форсунки стихло. «Маргарет», наращивая скорость, загрохотала вниз по склону. Джесс потянул назад рычаг реверса, для контроля за составом чуть прижал тормоза; ухо зафиксировало новый тон в работе машины — локомобиль миновал впадину и снова пошел вверх, и Джесс опять прибавил пару. Он знал каждую пядь этой дороги, как и положено всякому клас-. сному водителю. Одинокий огонек подсказал, что впереди Вул. «Маргарет» пронзительно крикнула, предупреждая городишко о своем приближении, и загрохотала между домиками с закрытыми ставнями. Дальше дорога была прямая как стрела — по вересковым пустошам до самого Пула. Через час он окажется у городских ворот, примерно полчаса добираться до набережной. Только бы не было пробок на дорогах… Зябли руки, холод пробирал все сильнее. Джесс посмотрел направо и налево. Стемнело окончательно, и Великие Пустоши тонули в кромешной мгле. Где-то вдалеке он видел или это только казалось? — блуждающий огонек, будто мечущийся над каким-нибудь вонючим болотцем под завывание ледяного ветра. Джесс прислушивался к ровному пыхтению «бурреля», и в его сознании уже не впервые возник образ корабля. «Леди Маргарет» островочек света и тепла — движется меж пустынных горизонтов, подобно кораблю, который пересекает бесконечный и враждебный океан. На дворе двадцатый век — век разума, однако, по мнению людей, пустоши по-прежнему населены нечистой силой. Боятся волков-оборотней и ведьм, призраков и злых гномов, ну и, конечно, разбойников… Джесс криво усмехнулся. Дикон обозвал их «норманнскими выродками». А что, не так уж далеко от истины. Ведь говорят, они и в самом деле потомки норманнов, но в католической Англии спустя почти тысячу лет после норманнского завоевания линии потомков норманнов, саксов и первых жителей этой земли — кельтов безнадежно перепутались. Существующие различия обозначены более или менее произвольно, введены несколько веков назад исходя из расовых теорий великого Гизевиуса. Большинство людей хоть немного, но владеют сразу пятью господствующими в стране языками: французским, на котором говорят представители правящих классов; латинским — языком церкви; современным английским — языком купцов и предпринимателей; устаревшим среднеанглийским и кельтским языком простолюдинов. Разумеется, есть и другие языки: гаэльский, корнуоллский и уэльский. Эти три языка бережно лелеет церковь, хотя их употребление сошло на нет уже много столетий на зад. Зато это способствует раздроблению страны, установлению языковых барьеров наряду с классовыми. Политика Рима издавна основывалась, пусть и неофициально, на принципе «разделяй и властвуй». Вокруг самих разбойников роились легенды. На юго-востоке с незапамятных времен не переводились пешие грабители — занимались контрабандой, поворовывали, грабили дорожные поезда. Обычно, хотя не без исключений, они избегали убийств. В течение нескольких лет больше, чем другим доставалось буксировщикам. Джесс помнил, как в одну темную ночь «Леди Маргарет» приползла домой, и водитель, раненный стрелой самострела, свалился замертво. Половина поезда была охвачена огнем; старик Илай изрыгал угрозы и проклятья. Прибыли войска аж из Сорвиодунума, в течение нескольких дней прочесывали пустоши… Напрасно. Банда на время разбежалась. Если предположения Илая были верны, то разбойники затаились по домам, превратившись опять в добропорядочных и богобоязненных граждан. Хоть бы что нашли на пустошах — ни следа от пресловутых бандитских укрепленных лагерей, о которых деревенские кумушки все уши прожужжали. Окоченевший Джесс еще раз подбросил угля в топку. На «Маргарет» ружей не имеется: если нагрянут разбойники и если тебе жизнь дорога, лучше не сопротивляться. Вывернуться можно разве что с помощью хитрости — у Илая на сей счет были свои соображения, хотя ему и не довелось опробовать их. Джесс стиснул губы. Нагрянут так нагрянут, но как бы им не подавиться отнятым у фирмы Стрэнджа. В сегодняшней Англии водить дорожные поезда — ремесло не для слабаков. Примерно через милю будет переезд через речушку, приток Фрома. На этой дороге именно там разбойники останавливаются для пополнения запасов воды. На болотистых пустошах нет колодцев — их рытье слишком дорого станет. А застойная вода в ямах — испорченная и омерзительная на вкус, пить ее опасно; колодцы пришлось бы укреплять цементом, на что ушла бы прорва денег, — все предприятия по его производству строго опекает церковь, и стоимость цемента мало кому доступна. Разумеется, производство этого материала, столь удобного для быстрого возведения укреплений, лимитировали неспроста. Страна знавала столько мятежей, что даже римские папы научились осторожности. Пристально вглядываясь в дорогу, Джесс различил сверкание то ли воды, то ли льда. Рука потянулась к рычагу реверса и тормозам. «Маргарет» остановилась на середине мостика. На парапете красовался запрет проезда тяжелому транспорту, но немногие буксировщики обращали внимание на подобные знаки, особенно после сумерек. Джесс нагнулся и достал из-под парового котла шланг в массивном металлическом кожухе и швырнул его конец с моста. Лед с треском проломился, забулькала засасываемая вода, а из воздушных клапанов повалил пар. Работа была завершена в считанные минуты. «Маргарет» и без этого благополучно доехала бы до Пула, но любой буксировщик, который не даром ест свой хлеб, спокоен лишь тогда, когда цистерны наполнены почти до края. Особенно в ночное время, при постоянной угрозе нападения. Теперь парокат был готов — если понадобится — к долгому и изнурительному бегству от погони. Джесс втащил обратно шланг и вынул из тендера ходовые лампы. Две он повесил по обе стороны от парового котла, две над передней осью, затем открыл вентили, чтобы в них поступал карбид, всякий раз снимая стеклянную переднюю заслонку и принюхиваясь, не пахнет ли ацетиленом. В ярких секторах белого отчетливого лампового света на дороге перед локомобилем заблестели кристаллики льда. Джесс снова тронулся в путь. Холод был чувствительный, несколько градусов ниже нуля, а ночной мороз только-только разыгрывается. Наступал тот этап поездки, когда начинаешь воспринимать холод как своего личного врага. Он берет тебя за горло, когтит спину — и с этим мерзавцем приходится бороться постоянно, всем телом и всем сознанием. Человек может оцепенеть от холода, замерзнуть прямо на площадке машиниста, уже не замечая, что огонь в топке угасает, давление пара падает и следует подбросить угля. Такое случалось, и не раз: на дорогах подобным образом погибло немало буксировщиков. Никто от этого не застрахован. «Леди Маргарет» размеренно неслась вперед; ветер завывал на пустошах. Там, где они кончались, были дома и домики Пула, сгрудившиеся за мощными крепостными стенами и рвом с водой. На стенах горели факелы — на пустынной равнине их свет был виден за много миль. «Маргарет» неуклонно приближалась к ряду помигивающих огней. Возле Западных ворот Джесс крутанул тормозное колесо и ругнулся. В слабом свете факелов из-за стен вытягивалась бесконечная вереница машин: «буррели», «эвлинги», «клейтоны» и «фаулеры», и каждый локомобиль с длиннющим поездом. Между ними сновали приставы; в воздух поднимались клубы пара; многие машины приглушенно сопели. «Леди Маргарет» замедлила ход, выталкивая облачка пара, словно запыхавшись на морозе, и пристроилась за десятисильным «фаулером», раскрашенным в цвета «Мёрчент Эдвенчерерс». Джесс оказался всего в пятидесяти ярдах от ворот, но пробка грозила рассосаться в лучшем случае через час — лишь тогда все машины выедут из города и освободят проезд. Шуму-то, шуму: машины ревут, водители орут, городские чиновники ругаются, регулировщики огрызаются. А рядом с огромными колесами снуют ватаги «папских ангелов», распевая псалмы и тыча всем и каждому кружку для пожертвований. Джесс помахал обалдевшему от гама констеблю. Тот в ответ потряс алебардой, метнул взгляд в сторону груза «Леди Маргарет» и расплылся в улыбке. — Что, приятель, опять везешь благословение от епископа Блейза? Джесс крикнул, что так оно и есть; в это время стоящий рядом «фаулер» несколько раз оглушительно свистнул. — А ну-ка прекрати! — проорал полицейский. — Чего тебе не терпится какой такой срочный груз? Водитель — коротышка в пальто, обмотанный длинным шарфом — выплюнул на землю бычок и язвительно рявкнул: — Вустрицы для ихнего святейшества. Сегодня вроде как Рим думают спалить… История о том, как римский папа Орландо ужинал устрицами, а тем временем наемные солдаты подвергали разграблению Флоренцию, уже вошла в легенду. — Еще раз вякнешь об этом, — в бешенстве выкрикнул констебль, — и вообще перед тобой ворота закрою. Околачивайся всю ночь на пустошах — пусть разбойнички тебя пообчистят. А теперь живо кати свою жестянку, давай-давай!.. «Фаулер» без повторного приглашения быстро юркнул в образовавшуюся между машинами брешь. Джесс устремился за ним. Пришлось целую вечность маневрировать и хвататься за свисток, прежде чем его поезд миновал узкую горловину ворот и покатил по главной улице Пула. «Стрэнджу и сыновьям» принадлежал таможенный склад для товаров, необлагаемых пошлиной, — поблизости от старинного здания таможенной службы. «Маргарет» пришлось пробираться к нему между грудами товаров, наваленных на погрузочных площадках набережной. Для этой поры в доках было чрезвычайно оживленно. Джесс проехал мимо шотландского угольщика, большого германского грузовоза, потом — французского, мимо судна из Нового Света (судя по широким обводам — бывшего невольничьего), а также красавца — шведского клипера, еще не спустившего паруса; мимо «Гронингена» — потрепанного датского кораблика, на котором, как Джессу было известно, сохранились несуразные ртутные паровые котлы. Он подогнал поезд к складскому помещению своей фирмы с часовым опозданием. Обратный груз уже подготовили; Джесс с облегчением избавился от вагонов, отдал накладную служащему и прицепил новый состав. По привычке тщательно проверив, хорошо ли увязан груз, он прибавил пару и выехал с территории доков. Холод успел пробрать его до костей, а окна трактиров так манили теплом, выпивкой, горячей едой… Но нет, сегодня «Маргарет» в Пу-ле не заночует. Время шло к восьми. Ворчливый констебль распахнул ворота крепостной стены, и Джесс выехал из города и покатил по безлюдной дороге, Луна стояла уже высоко в безоблачном небе, мороз усилился. Сперва медленный подъем в юго-западном направлении, вокруг пулской гавани, до развилки на Уэрхэм, где Джесс свернул влево на Дурноварию. И тут он дал «Маргарет» разгуляться, погнал по пустой дороге со скоростью двадцать миль в час. Доехал до Уэрхэма, взял трудный поворот у железнодорожного переезда; миновал Блэк-Бер, пересек по мосту Фром почти у места впадения в море. Потом снова вересковые пустоши, за ними Стобара, Слейп, Миддлбер, Нор-ден, пустынный и огромный, только ветер гуляет по улицам. Наконец впереди — справа, выше уровня дороги — задрожали огоньки, и вскоре «Маргарет» с грохотом въехала в Корвесгит — старинный перевалочный пункт на пути через Парбекское взгорье. Стоящий на холме четырехугольный замок Корф занимал командную высоту над дорогой. Из всех окон струился свет. Должно быть, властелин Парбека принимает в своей резиденции гостей по случаю Рождества. Парокат обогнул холм и вскарабкался выше, к деревушке, пересек ее главную площадь — по колесам и полированным поверхностям корпуса скользнуло отражение шумной толпы у входа в трактир «Серая собака». Но прочь, дальше по главной улице, к пустошам — плоским, пустынным, где только ветер да звезды. И вот дорога на Сванидж. Вконец окоченевший Джесс гнал от себя мысль, что «Маргарет» несется сквозь пустое пространство, шумно выдыхая пар во тьму, подобно проклятому Богом духу, навеки сосланному в ледяной ад. Теперь он обрадовался бы любому живому существу — даже разбойникам. Но ни-ко-го. Пронизывающий ветер, тьма… Он похлопывал руками в рукавицах, притоптывал ногами на площадке, таращился назад во тьму на высокие очертания груза на платформах, вилявших в хвосте, — их лампы едва поблескивали, словно были за тридевять земель. Джесс уже давно устал честить себя. И дураку понятно, что следовало остаться в Пуле, а с рассветом трогаться в путь. Но в тот вечер ему казалось, что не он управляет поездом, а кто-то чужой говорит, куда ему ехать. Джесс впрыснул воду через устройство предварительного нагревания, подбросил угля в топку, снова впрыснул воду. В один прекрасный день пожирателей твердого топлива вчистую вытеснят машины с масляными двигателями. Такие машины уже разработаны, однако до практики дело не доходит — ждут окончательного вердикта папы римского. Может, он последует через год-другой, а может, никогда. Пути Вселенской Церкви неисповедимы, и пастве не по рылу вопрошать о ее намерениях. Старый Илай поставил бы на машины масляные двигатели ни-чтоже сумняшеся, да еще посмеялся бы в рожи чернорясым, но его водители спасовали бы из страха перед неизбежным в этом случае отлучением от церкви. Что и говорить, тут фирма «Стрэндж и Сыновья» расшаркалась перед властью — ну да ей не привыкать. Джесс обнаружил, что, покуда «Маргарет» вскарабкивалась на новую гряду холмов, мысли опять вернулись к отцу. Странно, но ему почудилось, что сейчас он сумел бы рассказать старику все-все. Сейчас он бы с легкостью выложил все свои надежды и страхи… Да только поздно. Илай мертв, Илая больше нет. На него навалено шесть футов мокрой дорсетской глины. Неужели так от века в этом мире? Неужели люди всегда ощущают, как бесконечно много могли бы сказать друг другу только после того, когда становится уже поздно? Справа показались тусклые огни Кингс-Хеда — дорожный знак надрывно скрипел, качаясь на ветру. Колеса «Маргарет» пошли юзом на обледенелом булыжнике, Джесс подвернул тормозное колесо и взял на себя рычаг реверса, чтобы поршни работали не с такой силой. Тут изрядно подморозило, местами дорога была прямо как стеклянная. И вот «Маргарет» устремилась с вершины холма к Сваниджу — прямехонько в свой рай. С резким свистом ветер стеганул мокрым снегом по ее передним огням. Казалось, все крыши городка срослись в одну под слоем снега. Джесс снова дал свисток — между домами звук приобрел необычайную силу. Откуда-то вынырнула гурьба мальчишек, которые с гиком побежали за вагонами. Впереди был перекресток, горели огни гостиницы «Георг». Джесс направил локомобиль к въезду во двор гостиницы. Вот когда возникла нужда в помощнике — в огороженном пространстве пар сносило на машиниста, и маневр приходилось проделывать, считай, вслепую. Детишки исчезли так же внезапно, как появились. Он мягко потянул рычаг реверса и на малой скорости вкатил во двор. Грохот выхлопа заметался среди стен, но «Маргарет» аккуратно прошла между створками ворот и повернула, втягивая свой состав в просторный двор, рассчитанный на стоянку для дорожных поездов. Джесс пристроил состав между «гарреттом», шестисильным «клейтоном» и «шаттлвортом», поставил рычаг реверса в нейтральное положение и перекрыл регулятор. Громыхание машины наконец-то стихло. Джесс потер лицо. Плечи припорошило снегом; он отряхнулся и, с усилием ворочая озябшим телом, спустился на землю, подпихнул бревна под колеса и потушил фонари. Во дворе гостиницы не было ни души, ветер завывал на крышах ближайших домов; паровой котел локомотива тихонько сопел. Джесс сбросил избыток пара, притушил огонь, чтобы тот теплился до утра, забрался на переднюю ось и накрыл трубу перевернутым ведром. Теперь «Маргарет» переночует безбедно. Он слегка отступил, бросил последний взгляд на все еще пышущий теплом корпус — от зольника исходило слабое мерцание, — подхватил рюкзак и направился к «Георгу». Ему показали комнату и оставили одного. Джесс воспользовался рукомойником, вымыл лицо и руки и вышел из гостиницы. На расстоянии нескольких ярдов из окон пивной сквозь нарисованные занавески просачивался малиновый свет. Вывеска приглашала в трактир «Морская дева». В задней комнате стоял гомон, висел густой табачный дым. «Морская дева» была пивной для буксировщиков; Джесс сразу увидел своих знакомых: Тома Скиннера из Пауэрстока, Джеффа Холроида из Уэй-Маута, обоих сыновей старика Серджантсона. Новости путешествуют по дорогам на всех парах, — вот и сейчас ребята обступили Джесса и заговорили наперебой. По дороге к стойке он сыпал ответами. Да, с отцом приключился внезапный удар; нет, прожил после этого недолго. Уже на следующий день, в пять вечера… Он достал бумажник, сделал заказ, взял пинту эля и двойное виски. Раскаленная кочерга, для подогрева пива опущенная в высокую кружку с крышкой, расплескала белую пену. Виски обожгло горло и вышибло слезу. Дорожной усталости как не бывало; Джесс вытянул ноги к огню и посасывал пиво, чувствуя, как тепло приливает к бедрам, охватывает живот. Однако в сознании еще догромыхивал «буррель», а пальцы не забывали тряский руль. Успеется поговорить и порасспросить, сначала надобно обогреться. Мужчине согреться — первейшее дело. Вышло так, что она пересекла комнату, остановилась за его спиной и заговорила, и только тогда он обнаружил ее присутствие. Он бросил тереть руки и неуклюже выпрямился, вдруг ощутив как помеху свою рослость и массивность. — Привет, Джесс… Знает ли она? Эта мысль всегда была тут как тут. Все годы, что прошли с тех пор, как он окрестил локомотив женским именем; тогда она была глупой девчушкой, голенастой и глазастой, но «Леди» — это в ее честь. Это ее образ неотвязно преследовал его, подростка, душными ночами, это ее аромат чудился ему среди садовых цветов. Когда Илай заключил то дикое пари, Джесс сидел на паровике и как дурачок захлебывался слезами, потому что «Маргарет» спасовала перед последним подъемом, не выиграла пятидесяти золотых гиней для папаши и уронила имя той, в чью честь была названа. Теперь уже нет той девчушки; она глядит на него, моргая, с лукавой усмешкой на губах, темно-русые волосы блестят в свете ламп… — Добрый вечер, Маргарет, — пробормотал он в ответ. Она принесла ужин, села рядышком и не встала, пока он не поел. От этого у него сперло дыхание в груди, пришлось силой напомнить себе, что ничего это не значит. Ведь не каждую неделю у человека умирает родитель. На шее Маргарет носила узкий обруч со светло-голубым камушком; при разговоре она имела привычку непрестанно крутить его. Пальцы у нее были тонкие, ногти плоские и блестящие, костяшки широкие, как у мальчишки. Джесс следил, как она прикасалась к своим волосам, смахивала сигаретный пепел на чайное блюдце. Ему было нетрудно вообразить, как эти руки занимаются уборкой, чисткой, метут и стирают пыль, будто по волшебству вносят в дом тепло и нежность… Она полюбопытствовала, что он везет. Всегда спрашивает. Отвечая, Джесс называл локомотив, как и прочие буксировщики, усеченным именем — «Леди». И снова он задался вопросом: разглядывала ли она хоть раз локомотив? Сообразила ли, что это за «Леди Маргарет»? Придала ли этому хоть малейшее значение?.. Потом она принесла новую порцию выпивки, сказала, что это за счет хозяина, и добавила, что ей пора вернуться за стойку, но они еще увидятся. Сквозь пелену он наблюдал, как она смеется с посетителями. И смех у нее был особенный — что-то вроде глухого фырканья, при котором верхняя губа подскакивала, обнажая зубки, а глаза тем временем насмешливо наблюдали за собеседником. Официантка из нее вышла что надо, это уж точно; ее отец, бывший доставщик, двадцать лет держит это заведение. Его супруга скончалась пару сезонов назад, остальные дочери повыскакивали замуж и уехали, а Маргарет вот осталась. Она умеет обойтись деликатно, если встречает тонкую душу; по крайней мере так о ней отзываются буксировщики. Все равно это безрассудство — держать пивную, та еще работенка. Семь дней в неделю не знать ни покоя, ни отдыха: скрести, вычищать, штопать да шить, стряпать… Впрочем, для самой тяжелой утренней ра боты есть наемная служанка. Сверх этого Джесс знал о Маргарет немало, чуть ли не все. Знал размер ее обуви и то, что день рождения в мае; знал, что талия у нее двадцать четыре дюйма, а любит она «Шанель», и есть у нее пес по кличке Джо. Знал он и то, что она поклялась никогда не выходить замуж; по ее словам, в «Морской деве» она столько на мужиков нагляделась, столько про них разузнала, что только тот, кто способен выложить на стойку пять тысяч наличными, вправе рассчитывать на ее покорность, но не на большее. Ей в жизни не встретить парня, который выложит хотя бы половину, так что оградила она себя лучше не придумаешь… А может, и не говорила она такого, чего не наплетут деревенские кумушки, да и буксировщики промеж себя языками полощут не хуже прачек. Джесс оттолкнул тарелку. Да что же это такое! Куда ни кинь — везде Маргарет, она — повсюду, стоит едва ли не за каждым его поступком; ведь это ради нее он сделал многомильный крюк, приволок свой поезд в Сванидж из-за пары ящиков мороженой рыбы, которые отнюдь не окупят возвращение порожняком. Что ж, он рвался повидаться с ней — и повидался. Она перекинулась с ним словом-другим, посидела рядышком; но уж навряд ли подойдет еще. Можно сваливать отсюда. Снова вспомнились сырые стены могилы, стук комьев земли о гроб Илая. Вот что ждет его, равно как и прочих, коих называют почему-то детьми Господа; только смерти ты будешь ждать в одиночку. Потянуло напиться, растворить кошмар в теплом мареве алкоголя. Но не здесь и не теперь… Он направился к выходу. У двери он толкнул незнакомого мужчину, буркнул извинение и двинулся дальше. Но тот вцепился ему в руку. Джесс посмотрел через плечо и уперся взглядом в красивое и холеное лицо. — Ба! — произнес нововошедший, — не верю глазам своим! Это или дьявольские козни, или Джесс Стрэндж собственной персоной… На какой-то миг Джесса смутила элегантная бородка-эспаньолка этого человека, но потом он невольно заулыбался. — Колин! Коль де ла Хей!.. Коль поднял и вторую руку, чтобы пощупать бицепсы Джесса. — Ого-го-го! — сказал он. — Превосходно выглядишь, Джесс. Старина, это дело нельзя не обмыть. И как ты умудряешься? Ведь ты выглядишь пре-вос-ход-но!.. Они забились в угол таверны — перед каждым стояло по пинте пива. — Черт побери, Джесс, вот так горестная удача! Стало быть, похоронил своего старика, да? Это погано… — Он поднял кружку. — За тебя, дружище. Чтоб наступили лучшие дни… Когда-то в шерборнском колледже Джесс и Коль быстро подружились. Как говорится, противоположности сходятся: Джесс — прилежный, тихий и малоразговорчивый, а де ла Хей — сорвиголова, распутник, притча во языцех. Коль был сыном предпринимателя из западного графства, борцом за права женщин и неугомонным проказником; преподаватели не уставали твердить, что по нему веревка плачет. После колледжа Джесс потерял с ним связь. Слышал краем уха, будто Коль послал к черту семейное дело — что-то там импортировать и складировать показалось ему нуднее нудного. Он действительно стал менестрелем — бродячим актером и поэтом, трудился над книгой баллад, которую так и не написал, шесть месяцев играл в театре в Лондониуме, а затем, покалеченный после драки в борделе, очутился в родном доме. — Когда-нибудь покажу тебе шрам, — сказал он с противной усмешечкой, на таком месте, что в присутствии дамы как-то не того… Перепробовав разное, Коль взялся работать буксировщиком на одной фирме в Иске. Но его хватило ненадолго, в середине первой же недели он пригрохотал прямо в самый центр Бристоля на восьмисильном «клейтоне и шаттлворте», размотал шланг и перелил в свои баки всю воду из принадлежащей корпорации поилки для лошадей, прежде чем его заграбастали полицейские. «Клейтон» не рванул, но был на волосок от взрыва. Коль попробовал наняться еще разок — на севере, в Аква-Сулисе, куда еще не дошла весть о его художествах; там он продержался целых шесть месяцев, покуда стекло разбившегося манометра не стесало часть кожи на его лодыжках. Де ла Хей подался дальше в поисках, как он выразился, «менее смертоубийственной работы», Джесс хохотнул и затряс головой. — И чем же ты занимаешься нынче? Нахальные глаза смеялись ему в ответ. — Торговлей, — беззаботно изрек Коль. — Там купишь, тут продашь… Времена тяжелые, каждый крутится, как может. Допивай, Джесс, следующую ставлю я… Они болтали о давних временах, а Маргарет все носила им пиво, брала деньги и приподнимала брови, поглядывая на Коля. Вспомнилась та ночь, когда де ла Хей в приступе хмельной храбрости побожился, что снимет все орехи с дерева, которое так тщательно сберегал его преподаватель. — Вовек не забыть, — сияя говорил Коль. — Лунища была — светло как днем… Джесс держал лестницу, а Коль взбирался наверх, но не успел он дотянуться до веток, как дерево задрожало, словно от урагана. — Орехи посыпались — ну прямо градины, прах их побери, — давился смехом Коль. — Ты же помнишь, Джесс, как такое забыть… А там как раз этот… сам старый козел Тоби Уоррилоу — сидит себе, только ботинки торчат, и трясет, будто душу хочет вытрясти из чертова дерева… После этого в течение нескольких недель ни о каких наказаниях и речи не было, даже де ла Хей ходил безгрешный, и все мальчишки в течение месяца объедались грецкими орехами. Еще была история с двумя монахинями, которых выкрали из шер-борнского монастыря; это дело тоже хотели навесить на де ла Хея и едва не преуспели, однако вопрос о виновнике так и остался без ответа. Девиц, принявших постриг, умыкали и прежде, но кому, кроме Коля, могло прийти в голову похитить сразу двух?.. А скандал с трактиром «Поэт и Земледелец»! Его хозяин, видать из дурной прихоти, держал в конюшне на цепи огромную обезьяну; Коль, которого выставили из «Поэта и Земледельца» за какое-то непотребное ночное буйство, исхитрился разрезать ошейник этой твари. Несчастная животина целый месяц бесчинствовала в округе и на всех наводила ужас — мужчины ходили при оружии, а женщины за порог и носа не казали. В конце концов ее пристрелил один ополченец — застукал у себя дома, когда та опустошала миску с супом. — Чего ты намерен делать? — спросил де ла Хей, опрокинув не то шестую, не то седьмую кружку пива. — Ведь фирма теперь твоя, да? — Угу- Джесс задумался, опустив голову. — Руководить намерен, вот чего… Коль облапил его за плечи. — Все у тебя наладится. А раз наладится, брось хандрить. Я так скажу: первым делом тебе нужна славная деваха, а уж потом все само склеится. Вот чего тебе надобно, дружище Джесс, я это нюхом чувствую. — Он ткнул приятеля под ребра и расхохотался. — Чтоб грела по ночам лучше, чем одеяло. И не давала толстеть, а? Джесс выглядел несколько опешившим. — Давай не будем… — Ну не скажи, это первое дело. Ни с чем не сравнить. Мммм… — Коль заелозил бедрами, прикрыл глаза, обрисовал руками соблазнительные формы, ухитряясь выглядеть одновременно и лириком, и похабником. — Старина, теперь у тебя с этим никаких трудностей не будет. Сам понимаешь, весу тебе прибавилось. Нынче ты первый в списке… Все сучки сбегутся, как прослышат, знай только отгоняй! Будешь отгонять этим — ну что там у клапана?.. Толкателем… — И он снова зашелся смехом. Не заметили, как время подошло к одиннадцати. Джесс натянул фуфайку, с трудом попадая в рукава, и пошел задворками провожать Коля. Только когда холодный воздух ударил в лицо, он понял, как сильно набрался. Он налетел на де ла Хея, потом с размаху треснулся о стену. С хохотом они пропетляли по переулку и расстались у гостиницы «Георг». Коль, сыпя клятвенными обещаниями, растворился в ночи. Джесс прислонился к заднему колесу «Маргарет», ощущая, как пиво беснуется в голове. Чуть прикрыл глаза — и все задвигалось, заходило ходуном под ногами. Ничего, зато, дружок, последний час был славный. Будто перенеслись в школьные годы. Он, не сдержавшись, засмеялся и потер лоб тыльной стороной ладони. Де ла Хей, конечно, никчемный прохиндей, но, с другой стороны, отличный малый, просто отличный… Джесс разлепил глаза и как сквозь туман увидел прицепы. Потом осторожно стал перемещаться вперед, опираясь руками о корпус локомотива, чтобы ладонью проверить температуру парового котла. Взобрался по лесенке в кабину, открыл дверцы топки, разбросал уголь, проверил регулятор тяги и водяное давление. Все в норме. Снежная крупа больно секла лицо, покуда Джесс по извилистому маршруту пересекал двор. Повозившись, он попал ключом в замочную сважину и распахнул дверь своей комнаты. Там было темно и жутко холодно. Он зажег единственную лампу, не до конца надев стеклянный колпак. Огонек заметался на сквозняке. Джесс тяжело рухнул поперек кровати и уставился на точечку света, которая ходила туда-сюда, туда-сюда. Заснуть бы, а с утра пораньше в путь… Рюкзак лежал на том же стуле, куда он его положил, но не было сил заставить себя развязать его. Он закрыл глаза. Сразу закружились разные картины. Где-то рядом пыхтел «буррель»; Джесс согнул руки, чувствуя, как рулевое колесо вибрирует под ладонями. Вот так локомотивы со временем донимают тебя: постукивают час за часом, час за часом, пока этот шум не становится частью твоего сознания, входит в плоть и кровь, в мозг, и ты без этого и жить-то потом не можешь. Схватишься спозаранку — и в дорогу, до того нарулишься, что остановиться не способен; Лондониум, Аква-Сулис, Иска; гранит из парбекских каменоломен, уголь из Киммериджа, шерсть и зерно, камвольные ткани и мука, вино и подсвечники, иконы с ликом Мадонны и лопаты, маслобойки и порох, патроны и золото, свинец и жесть; поставки по контракту для армии, для церкви… Цилиндры, регуляторы, задвижки, рычаги реверса… И ретивая железка трясет, трясет площадку машиниста… Он ворочался и ворочался, кроя всех и вся. А краски в его воображении разгорались все ярче. Темно-бордовое мешалось с золотисто-каштановым, красная слюна на подбородке отца, броские пятна цветов на свежевывернутой земле; клубы пара и огни ламп; языки пламени; свинцовое небо, нависшее над холмами. Мозг тасовал воспоминания о Коле; то его фраза слышалась, то чудился его смех: сначала будто короткий вдох, свистящий и отчетливый, потом звонкое «ха-ха-ха», а сам он при этом жмурится, сутулится и постукивает кулаками по столу. Коль обещал навестить его в Дурноварии и, уходя прочь, орал, что ни за что не позабудет. Но куда там — забудет, непременно забудет, потому как у него интрижка с какой-то бабой, выпадут у него из памяти и этот разговор, и эта встреча. Штука в том, что Коль — не Джесс. Де ла Хей не из тех, кто строит планы, терпеливо ждет, просчитывает шансы; он живет мгновением, живет насыщенно. И его не изменить. Локомотив громыхал, кривошипы вращались, ползуны скользили взад-вперед, медь блестела и звенела на ветру. Джесс привстал и потряс головой. Теперь лампа горела ровно, тонкий столбик огня стоял прямо, только кончик слегка подрагивал. За окном выл ветер, принося бой церковных часов. Он прислушался и сосчитал. Двенадцать ударов. Нахмурился. Поспал, насмотрелся снов, и думалось, что уже рассвет. А долгая безрадостная ночь, выходит, только начинается. Джесс прилег со стоном, все еще хмельной, но сна не было ни в одном глазу, напротив ощущалась диковинная бодрость. Пиво не пошло впрок, только накликало кошмары. И, глядишь, новые поджидают. Джесс принялся лениво перебирать в памяти сказанное де ла Хе-ем. Фраза насчет женщины. Бредни в духе Коля. Может, ему это — раз плюнуть, а для Джесса была и есть на свете только одна девушка. Но до нее как до неба. Круговорот мыслей вдруг остановился, словно их тормознули на полном ходу. Ну-ну-ну, сказал он себе раздраженно, забудь, проехали. И без того у тебя хлопот полон рот, выкинь из головы… Но какая-то часть сознания мятежно противилась: листала гроссбух памяти, что-то прибавляла, что-то вычитала, подбивала баланс… Он ругнулся, проклиная де ла Хея. Вскользь произнесенное слово прочно поселится в голове. Будет преследовать неделями, а то и годами. Джесс дал себе волю и размечтался. Знает она все о нем, это уж точно; у баб на это чутье. Он выдавал себя сто, тысячу раз; ну, всякие там пустяки — взгляд, жест, слово, и все яснее ясного. А несколько лет назад он ее поцеловал. Один только раз; оттого, наверно, воспоминание об этом было таким острым, таким отчетливым, так легко оживало в памяти. Это вышло почти случайно; был канун Нового года, ярко освещенная пивная гудела от голосов там встречали праздник десятка два, а то больше местных жителей. Те же часы на церкви, удары которых он только что считал, отбили полночь, по всей деревне были распахнуты двери, повсюду ели сладкие пироги и пили вино, весело перекрикивались в темноте, целовались; и она, поставив поднос, который держала в руках, взглянула на него и сказала: — Негоже быть в стороне, Джесс. Давай-ка и мы… Ему запомнилось, как бешено заколотилось сердце — так внутри локомотива все приходит в лихорадочное движение, когда водитель впускает сжатый пар. Он видел, как она подняла лицо в его сторону, как раскрылись ее губы; потом она с силой прильнула к его губам, пустив в дело язык, чуть слышно томно застонала. Джесс никак не мог решить, получился ли этот звук машинально, как мурлыканье кота, когда его гладишь. Он и не заметил, как она направила его руку к своей груди; та раскаленным углем уместилась точно ему в ладонь. Тогда он подхватил ее под спину, приподнял, она задохнулась и высвободилась из его объятий. — Уф-ф, — сказала Маргарет. — А ты умеешь, Джесс. О-о… умеешь! Она пригладила волосы и опять стала насмешничать; но все прошлые и будущие грезы сошлись в этой точке замерзания Времени. Ему вспоминалось, с какой неутомимостью он подбрасывал уголь в топку локомотива на обратном пути, как ликующе пел ветер, как весело тарахтели колеса, и все вокруг сияло, словно россыпь бриллиантов. Грезы накатили снова; он увидел Маргарет в несчетных сладчайших мгновениях — она гладит его, ласкает, она раздевается, она смеется. Ни с того ни с сего пришла на память свадьба брата — начало злополучного брака Михея с девицей из Стурминстер-Ньютона. Локомотивы отдраены до самых крыш, украшены лентами и флагами, каждая доска их приземистых прицепов-платформ вымыта и сияет белизной; вороха конфетти, словно разноцветный снег; хохочущий священник со стаканом вина; престарелый Илай — вокруг шеи неправдоподобно белый воротничок, вихры каким-то чудом прилизаны — с блаженной улыбкой на красной физиономии стоит на площадке машиниста и размахивает квартой пива. Потом, тоже неожиданно, эта картина сменилась другой: теперь Илая — в воскресном костюме, волосы напомажены, в руке оловянная кружка — вихрь уволакивал в черную пасть бури. — Отец! Джесс вскочил. Его шатало. Комнатка была погружена во мрак, по стенам метались густые тени — свеча оплыла. Снаружи часы пробили половину первого. Он присел на край постели и застыл, уронив голову на руки. А ему ни свадьбы, ни веселья. Завтра изволь вернуться в темный, все еще объятый трауром дом; берись доделывать недоделанное отцом, впрягайся в наследственный воз и тащи лямку по сыздавна известному кругу, по нудному замкнутому кругу… В непроглядной тьме образ Маргарет плясал одинокой искоркой надежды. Джесс пришел в ужас от того, что затевало его тело. Ноги вывели его на деревянную лестницу, нашарили первую ступеньку, вторую… Во дворе в лицо ударил холодный ветер. Он пытался урезонить самого себя, но куда там — ноги жили сами по себе. Его пронзила внезапная радость. Не век же терпеть испорченный зуб, надо бежать к цирюльнику, чтобы бесконечную ноющую боль излечить ценой боли большей, но минутной, и обрести блаженный покой. А терпел он достаточно; все, баста, оттерпелся. Сейчас, не откладывая. Про себя Джесс приговаривал: десять лет мечтаний, когда ты ждал, умалив себя до бессловесной твари, — разве от этого можно отмахнуться? Но собственно, чего ты ждал? Что она сама прибежит с мольбами и бросится тебе в ноги — бери меня? Женщины не так устроены, у них есть своя гордость… Он мучительно припоминал, в какой день и час разверзлась непреодолимая пропасть между ним и Маргарет. И отвечал себе: да никогда; ни словом, ни делом она его не отталкивала… Он попросту не дал ей случая выказать свои чувства — почем знать, может, и она томилась все эти нескончаемые годы? Ждала, когда он спросит… Это не может не быть правдой. В нем росла уверенность, что это правда. Выписывая вензеля по улице, он вдруг запел. От двери отделился стражник, словно сгусток мрака, вооруженный куцей алебардой. — С вами все в порядке, сэр? Голос, донесшийся будто из дальней дали, приковал Джесса к месту. Он поперхнулся, закивал и заулыбался. — Угу, угу, все отлично. — Большим пальцем он показал себе за спину: Привез… это вот… поезд. Стрэндж. Из Дурноварии. Стражник заковылял обратно. Казалось, вся его фигура с ясностью говорила: ох уж эти оборванцы! Вслух он бросил: — Вы бы, сэр, убирались подобру поздорову, чтоб не попасть в кутузку. Нет охоты возиться с вами. Или не знаете, что уж давно за полночь? — Ухожу, господин офицер, — сказал Джесс. — Уже ухожу… Пройдя десяток шагов, он обернулся: — Господин офицер, а вы… ж-ж-женаты? В ответ донеслось суровое: «Проваливайте, сэр.» И владелец голоса растворился в темноте. Городишко спал. Иней поблескивал на крышах, лужи на дорогах задубели-замерзли, ставни всюду наглухо закрыты. Где-то ухала сова, а может, это дадеко-далеко пыхтел локомотив… В «Морской деве» была тишина, огни погашены. Джесс постучал дверным молотком. Нет ответа. Он постучал сильнее. В доме напротив мелькнул свет. У него сперло дыхание. Глупость сморозил, откроет не она. Кончится тем, что позовут стражников… Но она должна догадаться, кто стучит, должна, у женщин есть чутье. Объятый ужасом, он громче заколотил в дверь. — Маргарет!.. Желтый проблеск света; дверь распахнулась так внезапно, что он растянулся на земле. Тяжело дыша, встал, потирая глаза. Перед ним стояла Маргарет — волосы взъерошены, рукой придерживает плед, наброшенный на плечи. Она подняла лампу повыше и ахнула: — Ты?!. — Потом захлопнула с глухим стуком дверь, заложила засов, повернулась к нему и произнесла негромко, но сердито: — Ты хоть соображаешь, что делаешь? — Я… - попятившись, выдавил он, — я… Тут он заметил, что выражение ее лица изменилось. — Джесс, тебя не побили? Что случилось? — Я… извини. Мне надо было повидаться с тобой, Маргарет. Лопнуло мое терпение… — Тихо! — прошептала она. — Отца разбудишь, если уже не разбудил. О чем ты толкуешь? Джесс оперся о стену, чтобы поменьше кружилась голова. — Пять тысяч, — сказал он громким шепотом. — Это же ничто, Маргарет. Теперь это ничто. Маргарет, я… это… богат, слава Богу. Теперь это не играет роли. — Что? — На дорогах, — лепетал он, — буксировщики болтают. Они говорят, ты хочешь пять тысяч… Маргарет, я и десять достать могу… На ее лице забрезжило понимание. И, видит Бог, она рассмеялась. — Джесс Стрэндж, — произнесла она, покачивая головой, — к чему ты клонишь? И он выложил все до конца. Само сказалось: — Я люблю тебя, Маргарет. И, думаю, всегда любил. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Улыбка сбежала с ее лица. Маргарет замерла и полуприкрыла глаза, будто на нее навалилась внезапная усталость. Затем шагнула вперед, взяла его за руку и сказала: — Пошли. Только ненадолго. Заходи и садись. В темном зале пивной догорал камин. Она села поближе к огню, свернулась кошечкой и уставилась на него — в темноте ее глаза казались особенно большими. Джесс заговорил. Он высказал все — прежде и вообразить не мог, что способен произнести такое вслух. Рассказал, как тосковал по ней, как надеялся — зная, что надежды нет; как ждал столько лет, что уже позабыл то время, когда ее еще не было в его душе. Она слушала, не двигаясь, не выпуская его пальцев, поглаживая его ладонь своей ладонью, задумчивая, озадаченная. Он живописал, как она будет хозяйкой в его доме, своя роща, свой вишневый сад, террасы, усаженные розами, слуги, свой счет в банке; и, разумеется, Маргарет Стрэндж, его жена, трудиться не будет. Джесс умолк, и наступила тишина, которая тянулась и тянулась, пока тиканье больших настенных часов не превратилось в гром. Маргарет запустила ступню в теплый пепел и шевелила пальцами ее щиколотку. — Я люблю тебя, Маргарет. Действительно люблю… Она была все так же спокойна, устремив затуманенный взор в никуда. Плед сполз с ее плеч; ему была видна ее грудь — соски проступали сквозь тонкий материал ночной рубашки. Маргарет нахмурила брови, поджала губы и перевела взгляд на него. — Джесс, — сказала она, — обещай, что ты кое-что сделаешь для меня после того, как я закончу говорить. Обещаешь? Его хмель внезапно как рукой сняло. Головокружение и внутреннее тепло пропали, теперь он дрожал. Ему почудилось, что где-то вдали снова заухал локомотив. — Да, Маргарет, — сказал он. — Как велишь. Она привстала и села рядом с ним. — Подвинься ближе, — прошептала она, — а то гудишь на всю комнату. Тут Маргарет заметила, что Джесса колотит, и легонько погладила его. Прекрати, не надо. Пожалуйста… Приступ миновал; она отняла руку, поправила шаль, подобрала ночную рубашку вокруг колен. — После того, как я скажу то, что скажу, ты обещаешь мне уйти? Тихо-тихо и… и без скандала? Бога ради, Джесс, ведь я могла тебя не впускать… — Договорились. Не беспокойся, Маргарет, ничего не случится. Собственный голос казался ему чужим. На него вдруг снизошло понимание того, что такое последняя сигарета для приговоренного к повешению: каждая затяжка — лишняя секунда бытия. Маргарет сцепила пальцы, остановившись взглядом на напольном ковре. — Я… мне хочется подобрать правильные слова, — сказала она. — Такие слова, чтобы тебя не обидеть, Джесс. Ведь ты мне очень нравишься… Я, конечно же, все знала, знала с самого начала. Вот почему я тебя впустила… Потому как ты мне нравишься, Джесс, и мне не хочется тебя обидеть. Теперь ты видишь, как я… доверилась тебе, поэтому не огорчай меня. Я не могу выйти за тебя замуж, потому что не люблю тебя. И никогда не полюблю. Поймешь ли ты это? Это мука… вот так вот знать о твоем чувстве ко мне и все же говорить тебе то, что я говорю. Однако деваться некуда, у нас с тобой ничего не выйдет… Я знала, что это произойдет рано или поздно, и порой я лежала ночью без сна и все думала, все думала и думала про тебя, ей-же-ей, не вру; но без толку. Просто-напросто ничего не получится, и весь сказ. Стало быть… нет. Мне очень жаль, но… нет. Отчего человек способен жизнь свою ставить в зависимость от мечты, отчего он так глуп? И как сможет он жить, когда мечта пойдет прахом… Она заметила, как исказилось его лицо, и снова дотронулась до его руки. — Джесс, умоляю… Это так здорово, что ты ждал все это время… А о деньгах я знаю и понимаю, почему ты заговорил о них, ты просто хотел, чтобы мне жилось легко. Здорово, что так заботишься обо мне, и я верю, ты бы не обманул. Но ничего не выйдет… Господи, как же это ужасно… Пробуешь очнуться от грез, вырваться из сна, но тщетно. Ведь ты давно не спишь и не грезишь, а сон и грезы — это то, что зовут жизнью. Ходишь во сне, говоришь во сне, даже тогда, когда что-то в тебе хочет скорчиться и умереть. Джесс провел рукой по ее колену, гладкому и теплому. — Маргарет, — произнес он, — я не хочу, чтобы ты принимала решение впопыхах. Давай через месяц-другой я вернусь… Она прикусила губу. — Я предчувствовала, что ты скажешь что-либо в этом роде… И повторяю — нет. Не стоит и думать об этом, Джесс, все уже думано и передумано ничего не выйдет. Я не хочу нового разговора, не хочу еще раз обидеть тебя. Пожалуйста, не спрашивай меня больше. Никогда. В его голове ворочались угрюмые мысли. Не смог купить ее. Не смог покорить ее и не смог купить. Потому что как мужчина ты так себе, и в этом немудреная разгадка. По крайней мере ей нужен не такой. В глубине души он знал это с самого начала, но не смел взглянуть правде в глаза; по ночам целовал подушку и нашептывал ей слова любви к Маргарет, потому что не решался выволочь на свет всю правду. А теперь ему придется остаток времени провести в надежде забыть… вот это. Не сводя с него глаз, она сказала: — Будь добр, пойми… И ему вдруг стало лучше. Видать, Бог его берег, словно груз спал с него, и он смог произнести: — Маргарет, это глупо, не знаю, как и сказать… — Попробуй. — У меня нет желания завладеть тобой вопреки всему. Эгоизм это… Будто птицей в клетке владеешь… Только раньше я представлял наши отношения не так. Честное слово, я люблю тебя по-настоящему и не хочу, чтобы ты попала в клетку. Маргарет, все будет нормально. Теперь все будет нормально. Честное слово, я… ну, словом, я уберусь с твоей дороги… Она приложила руку к голове. — Боже, Боже, какой ужас… я знала, что так и будет… Джесс, не надо… не надо так вот пропадать. Взял и ушел — и не вернулся. Я тебя очень люблю — как друга. Мне будет плохо, если ты сделаешь, как сказал. Разве нельзя все сохранить по-прежнему… я имею в виду, ты мог бы просто… ну, приходить и болтать со мной, как прежде. Не уходи совсем, пожалуйста… Даже на это… Господи, я даже на это пойду, подумал он. Маргарет встала. — А теперь иди. Пожалуйста. — Все будет нормально, — тупо кивнул он. — Джесс, я просто не хочу… заходить дальше. Однако… Тут она быстро поцеловала его. Но на сей раз совсем без чувства. Без огня. Он стоял столбом, пока она его не отпустила; затем торопливо двинулся к двери. Джесс смутно слышал, как по улице разносится звук его шагов. — Откуда-то издалека доносился не то шорох, не то шелест; может, это кровь колотилась в ушах, а может, доносился шум моря. Двери домов и темные впадины окон, казалось, самочинно устремлялись ему навстречу, а потом оказывались позади. Он был подобен призраку, который тщится разобраться в понятии смерти, пытается вместить мысль, которая чрезмерна для его сознания. Маргарет больше не существует, совсем. Нет Маргарет. Теперь он обязан покинуть тот мир взрослых, где люди женятся и любят друг друга, вступают в брак и что-то значат друг для друга, и вернуться навсегда в свой детский мир машинного масла и стали. Придут дни, и уйдут дни, и в один из дней смерть заберет его. Он пересек дорогу напротив гостиницы «Георг», прошел через ворота во двор, поднялся по лестнице, снова открыл дверь своей комнатушки. Погасил лампу, вдохнул аромат свежевыстиранных простыней от Гуди Томпсона. В постели было холодно, как в могиле. Его разбудили крики торговок рыбой, разносящих товар по домам. Где-то поблизости позвякивали маслобойки; в морозном воздухе двора хрустели чьи-то голоса. Он лежал неподвижно, лицом вниз, и не сразу ощутил лед на сердце. Потом вспомнилось, что он умер; он встал, оделся, не ощутив холода выстывшей за ночь комнатенки. Умылся, побрил незнакомца, который смотрел на него из зеркала, и направился к своему «буррелю». Бортовые украшения локомотива, блестящие в лучах хилого утреннего солнца, прихватила корочка льда. Джесс открыл топку, разворошил тлеющие красные угольки и развел огонь. Есть не хотелось; он пошел на набережную и, рассеянно поторговавшись, купил рыбы, велев доставить ее в гостиницу «Георг». Ящики загрузили как раз во время поздней заутрени в церкви, и он решил задержаться на исповедь. Джесс старательно обходил «Морскую деву»; единственное, чего он хотел, так это поскорее убраться прочь, побыстрее оказаться в дороге. Он еще раз проверил «Леди Маргарет», начистил таблички с названием, ступицы колес, рельефный орнамент на маховом колесе. Потом вспомнил, что хотел купить кое-что, примеченное в витрине магазина, небольшую картинку: Святая Дева, Иосиф, коленнопреклоненные пастухи и младенец Иисус в яслях. Джесс постучался к хозяину магазина, картину запаковали, и он заплатил деньги; у его матери прорва таких картин, а эта будет хорошо смотреться на серванте в Рождество Христово. Наступило время ленча. Он заставил себя поесть, проглотил пищу, безвкусную, как трава. Собрался было оплатить счет, но вспомнил: теперь все будет записываться на счет фирмы «Стрэндж и Сыновья из Дорсета». После еды направился в одну из закусочных «Георга», опохмелился, чтобы прогнать мерзкий привкус во рту. Джесс поймал себя на том, что подсознательно ждет знакомых шагов, знакомого голоса, записочки от Маргарет, в которой она просит не уезжать, потому что передумала. Не стоило впадать в такое состояние, но совладать с собой он не мог. Никакой записочки так и не принесли. Ближе к трем Джесс вернулся к своему «буррелю» и развел пары. Он отцепил «Маргарет», развернул, присоединил передом к вагонам и вытолкал их на дорогу. Маневр сложнейший, но он выполнил его машинально. Вернув «Маргарет» в обычное положение перед вагонами, он нажал на рычаг реверса и не спеша открыл клапан регулятора. Наконец-то размеренно загрохотали колеса. Ему было ясно, что стоит ему разделаться с делами в Парбеке, и он больше никогда не вернется сюда. Не сможет, вопреки обещанию. Будет посылать в эти края Тима или еще кого; то, что умерло в нем, способно ожить, если он вновь увидит ее. А одного раза более чем достаточно. Ему предстояло проехать мимо пивной. Из трубы «Морской девы» валил дым, но иных признаков жизни заметно не было. Поезд погромыхивал за спиной, с шумом подчиняясь его воле. Ярдов пятьдесят он не отнимал руки от свистка, подавая сигнал вновь и вновь, извлекая из «Маргарет» низкий металлический стон, обдавая улицу паром. Мальчишество, но порыв обуздать не удалось. Вскоре он был уже на просторе и поднимался в гору к вересковым пустошам прочь, прочь от Сваниджа. Джесс прибавил скорости — ведь он опаздывал, а в том мире, который он покинул, казалось, целую вечность назад, о нем тревожился человек по имени Дикон. Слева от дороги, в отдалении, высоко уходила в небо башня семафора. Джесс просигналил: два коротких гудка, один длинный — как принято у всех буксировщиков. Несколько мгновений там ничего не происходило, потом ему замахали: дескать, ясно. Сейчас его «бур-рель», как пить дать, разглядывают в цейсовский бинокль. Член гильдии сигнальщиков ответил, стало быть на север от башни к башне живо побежит такая весть: локомотив «Леди Маргарет», «Стрэндж и сыновья», Дурновария; из Сваниджа направляется в Корвесгит, пятнадцать часов тридцать минут; все в порядке… Быстро приближалась ночь, а с ней и обжигающий мороз. Джесс круто повернул на запад задолго до Уорехэма, срезая дорогу напрямик через пустошь. «Буррель», однообразно ревя, катил на своих семифутовых ведущих колесах — за ним клубились тощие призраки, свитые из пара. Он остановился лишь раз — пополнить водой баки и зажечь лампы, потом опять понесся по болотистой пустоши. Появилось что-то вроде легкого тумана или изморози; туман особенно льнул к впадинам на затвердевшей земле и причудливо мерцал вокруг боковых ламп. Зловеще свистел ветер. С севера от Парбека, со стороны узкой полоски моря, зима может навалиться шустро и всей силой; уже к завтрашнему утру пустоши могут стать непроезжими — колеи занесет слоем снега фута в два, если не больше. Прошел час, как он выехал из Сваниджа, а «Маргарет» все так же гремела хвалебную песнь своей мощи. У Джесса даже слезы выступили при мысли, что по крайней мере хоть она сохранила ему верность. Из-за темноты локомотив перестал быть виден с семафорных башен — теперь до самого прибытия домой никаких сообщений о нем не будет. В воображении рисовался встревоженный старик Дикон, переминающийся с ноги на ногу у ворот машинного депо под ярко горящими факелами, прислушивающийся то одним ухом, то другим, стараясь за много миль уловить звук выхлопов. Локомотив проехал мимо Вула. Теперь до дома рукой подать; дом — последнее утешение… Незваный гость чуть было не застал его врасплох. Поезд замедлил ход, взбираясь на вершину холма, как вдруг из ниоткуда появился какой-то человек, нагнал локомотив и метнулся на подножку площадки машиниста. Джесс услышал топот башмаков по дороге, и какое-то шестое чувство предупредило его о движении во тьме. Он уже занес лопату, метя пришельцу в голову, но остановился, потому что тот истошно закричал: — Очумел, дружище? Корешей не признаешь? Джесс кое-как сохранил равновесие, ругнулся сквозь зубы и снова взялся за рулевое колесо. — Коль… Какого лешего ты здесь делаешь? В отраженном свете боковых огней было видно, как еще не отдышавшийся де ла Хей осклабился: — Так, путешествую, друг мой. Вот увидел тебя и обрадовался. Маленькая передряга, знаешь ли, ну и пришлось ночевать на этой чертовой пустоши… — Что за передряга? — Да ездил в одно местечко, — сказал де ла Хей. — Фермочка возле Каллифорда. Рождество с дружками. Смазливые дочки. Ну и — сам понимаешь, Джесс! Он хлопнул Джесса по руке и загоготал. Но тот с суровым видом спросил: — А что сталось с твоей лошадью? — Охромела, скотина. Сломала ногу. — Где? — Там, на дороге, — беспечно махнул рукой де ла Хей. — Перерезал ей глотку и скинул в канаву. А не то проклятые разбойники углядят ее и сядут мне на хвост… — Он подул на руки и протянул их поближе к топке, заметно дрожа в своем куцем дубленом полушубке. — Экая холодрыга… Далеко едешь? — Домой. В Дурноварию. — Эге-ге, — пристально взглянул на него де ла Хей, — выглядишь ты хреново. Приболел, что ли? — Нет. Коль настойчиво потряс его за плечо. — Да не ломайся ты, дружище. Может, кореш поможет тебе? Джесс отмалчивался, не спуская глаз с дороги. Де ла Хей внезапно захохотал. — Это пиво. Конечно же, пиво! Неужто у старины Джесса желудок съежился? — Коль показал сжатый кулак. — Вот такой вот стал, как у ребенка? Да, ты больше не боец — эх, что жизнь, собака, с нами делает… Джесс опустил взгляд на приборную доску, открыл краны бака в чреве локомотива, услышал, как вода выплеснулась на дорогу, повернул рукоять нагнетателя — клубы пара возвестили о том, что насосы заполняют паровой котел. Деревянным голосом он произнес: — Да, видать, от пива. Пора бросать пьянство. Старею. Де ла Хей пристальнее прежнего уставился на него. — Сынок, — сказал он, — у тебя, похоже, проблемы. Хлопот выше крыши. Что, не так? Выкладывай, не таись… Проклятая интуиция не изменяла ему и теперь. Еще в колледже он был весьма проницателен — чуть о чем подумаешь, а он уж и угадал. Это-то и было сильнейшим оружием Коля; именно так он завоевывал сердца женщин. Джесс рассмеялся горьким смехом; и внезапно выложил все, как на духу. У него и в мыслях не было рассказывать, однако же он рассказал все, до последней малости. Как начал, так и понесло, до самого конца. Коль слушал молча, а потом затрясся. Затрясся от хохота, спиной привалившись к боковой стене кабины и придерживаясь за стойку. — Джесс, Джесс, а ты все еще мальчишка. Господи, каким был, таким и остался… Ох уж эти англосаксы… — Он скорчился от нового приступа смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — Стало быть, она помахала тебе хвостиком? Ну, Джесс, ты просто сопляк, и когда ты повзрослеешь? Какого шута ты поперся к ней на… на вот этом? — Коль презрительно щелкнул по какому-то кронштейну «Маргарет». — Приперся: замурзанное лицо честного трудяги. Ох, Джесс, ты бы видел себя со стороны! Олух, на кой ей нужен твой железный конь? Видит Бог, он ей до одного места… А теперь слушай, что я тебе скажу… Углы рта Джесса поехали вниз. — А не лучше ли тебе заткнуться? — Оп-оп, осади. — Де ла Хей похлопал его по руке. — Не рой копытом землю, послушай… Тебе следовало пообхаживать ее, она из тех, кто это любит. Надеть самые шикарные тряпки, обзавестись роскошным экипажем, натянуть на крылья золотую парчу. На это-то она и купится… Только не надо давить — с ней это не пройдет. Так что ни о чем больше не проси, ни о чем! Ты поставил ее в известность, чего хочешь, а теперь скажи себе: эта бабенка от меня не уйдет… Плати за кружку пива по золотой гинее, обещай за свой счет отремонтировать и обставить второй этаж. Она стоит того, Джесс, действительно стоит. Такая хорошенькая… — А пошел ты… — Да ты что, больше ее не хочешь? — вроде как обиделся де ла Хей. Ну, старина, я просто пытался помочь… Ты что, потерял к ней интерес? — Да, - сказал Джесс, — потерял. — Эх-х… — вздохнул Коль. — Какая досада. Растоптанное юное чувство… Тяжкое испытание. — Тут лицо его просветлело. — А знаешь что, у меня идея. Раз уж у тебя с ней все, так я ей сам займусь. Идет? Когда в ушах твоих стоят рыдания, возвещающие о кончине отца, пусть руки твои протирают нарезку ползунов. Когда на рушащийся мир опускается красная пелена, и по темени бьют барабаны, пусть глаза твои всматриваются в дорогу, которая несется навстречу, а пальцы бестрепетно покоятся на рулевом колесе. Джесс услышал свой голос, интонация была ледяной: — Коль, ты был и есть лживая скотина. Она на тебя и не взглянет… Коль тер пальцы и пританцовывал на площадке машиниста. — Ба, да я уже на полпути к успеху. Она и в самом деле конфетка… Эти милые глазки вчера так поглядывали на меня. Пустячное дело, приятель, в два счета… А в постели она будет зверь. Однако хороша, у-у, хороша… — Но его жест при этом был исполнен чего-то, похожего на искреннее благоговение. — Я отжарю ее в пяти разных позах за ночь, — добавил он. — И пришлю тебе удостовериться. Заметано? А может, он так — языком мелет? Заливает по-черному? Нет, не врет. Коль не обманывает. По крайней мере в таких вещах. Раз обещал добиться добьется… Джесс ухмыльнулся — просто заголил зубы. — Давай, Коль. Завали эту сучку. А потом наступит мой черед. Заметано? Де ла Хей хохотнул и хлопнул его по плечу. — Джесс, ты свой в доску… Ого!.. Впереди справа — вдалеке, на вересковом поле — блеснул огонек. Коль крутанулся на месте, уставившись в точку, где он мелькнул, и посмотрел на Джесса. — Видал? Тот мрачно буркнул: — Видал. Де ла Хей пошарил обеспокоенным взглядом по кабине. — Ружье есть? — Зачем? — Разбойники. — Против разбойников ружье не поможет. — Ну, ты даешь, приятель… — покачал головой Коль. Джесс рванул дверцы топки — яркий свет, обдало жаром. — Шуруй! — Чего? — Шуруй! — Лады, приятель, — сказал де ла Хей, взял лопату и принялся подбрасывать уголь в топку. Потом ногой запахнул створки и выпрямился. — Я тебя расцелую и очень скоро уберусь восвояси, как только мы минуем этот огонек. Если мы его минуем… Сигнал, если это был сигнал, больше не повторялся. Вокруг чернели вересковые пустоши. Дорога впереди пролегала по нескончаемым холмам; «Леди Маргарет» тяжело пыхтела, взбираясь на ближайший из них. Коль трусливо оглядывался и даже высунулся из кабины посмотреть, что делается сзади, за вагонами. Высокие углы брезента почти терялись в темноте. — Ты чего везешь, Джесс? — спросил Коль. — Товар? — Оптовый, — сказал Джесс, пожав плечами. — Жмых, сахар, сушеные фрукты. Нечего и руки марать. Де ла Хей озабоченно кивнул. — А в прицепе что? — Коньяк, немного шелка. Немного табака. Ветеринарная дребедень. Кастраторы для скота. — Он поглядел по сторонам. — Ничего существенного. Коль озадаченно нахмурился, потом раскатисто засмеялся. — Мальчишка… Самый настоящий мальчишка… Такому грузу цены нет. Большая удача… Джесс невозмутимо кивнул, ощущая внутри полную пустоту. — Товару на десять тысяч фунтов. Плюс-минус одну сотню. — Ого-го! — присвистнул де ла Хей. — В самом деле нешуточный груз… Они благополучно миновали то место, напротив которого вспыхивал огонек. Два часа, как Джесс в дороге, и ехать предстоит не больше того. «Маргарет» скатилась с холма и потянулась на следующий. Из-за тучи вышла луна, ярко осветив вьющуюся перед ними длинную ленту дороги. Пустоши остались почти что позади, а у горизонта завиднелась Дурновария. Прежде чем луна скрылась и дорога снова погрузилась во тьму, Джесс заметил проселочную дорогу, уходящую влево от основной. Де ла Хей тронул его за плечо. — Теперь не опасно, — сказал он. — Мы проскочили мимо мерзавцев… Дальше тебе будет спокойно. Я слезаю, дружище; спасибо, что подбросил. И помни, что я сказал про девчонку. Подави ее своей напористостью, не отступай. Понял, Джесс? Джесс встретился с ним глазами. — Занимайся лучше своим делом, Коль. Тот уже стоял на ступеньке лесенки. — Бывай здоров. Не робей! — улыбнулся он и спрыгнул, пропав в темноте. Коль недооценил скорость «бурреля». Он закувыркался, перелетел через голову и сел, закатившись смехом. Огни парового тягача уже исчезали вдали. Из темноты показались силуэты шести всадников. С собой они вели седьмую лошадь — под седлом, но без седока. Коль заметил, как блеснул ствол ружья, различил массивный корпус арбалета. Разбойники… Все так же продолжая смеяться, он вскочил на свободного коня. А поезд тем временем скрывался в полосе низко лежащего тумана. Де ла Хей поднял руку и бросил: — Последний вагон. Он пришпорил коня и пустил его вскачь. Джесс поглядывал на показания приборов. На головке поршня предельное давление — в паровом котле сто пятьдесят фунтов на дюйм. Скорбные складки вокруг рта не разглаживались. Маловато. После спуска по этому склону, на середине следующего длинного подъема — вот где они нападут. Он передвинул регулятор в крайнюю позицию, и «Леди Маргарет» вновь стала набирать скорость — сильнее стало потряхивать на выбоинах. К подножию холма она скати-лась на скорости двадцать пять миль в час и замедлила ход, ощутив за собой тяжесть состава. Неподалеку что-то звякнуло о буксу. Над кабиной просвистела горящая стрела и на миг осветила небо. «Маргарет» поднатужилась и надсадно взревела. Теперь Джесс заметил скачущих всадников по обе стороны от состава. Светлые полосы могли быть опушкой дубленого полушубка. Еще одно сотрясение, и спина его напряглась в ожидании железной арбалетной стрелы. Пронесло. Впрочем, это похоже на Коля де ла Хея: запросто умыкнет твою девушку, но ни при каких обстоятельствах не оскорбит твое достоинство; похитит твой грузовой состав, но не отнимет жизнь. Стрелы летали по-прежнему, но в локомотив не метили. Высунувшись, заглядывая за края ближних вагонов, Джесс увидел, что на последнем загорелся брезент. Середина подъема на холм; «Леди Маргарет» старалась вовсю, пыхтя от напряжения. Огонь разбегался быстро и его языки потянулись вперед. Очень скоро пламя охватит следующий вагон. Джесс наклонился. Его рука медленно и с сожалением легла на рукоять экстренного отцепления. Он потянул ее вверх, ощутил, как сорвало стопор, как машине полегчало от потери части груза. Горящий вагон начал замедлять ход, запнулся, а потом покатил прочь от остальных вагонов — вниз по склону. Пока он съезжал, набирая скорость, к подножию холма, всадники скучились вокруг него и с яростными гиками стали сбивать огонь сорванными с себя плащами. Коль миновал их на полном скаку, спешился, вспрыгнул на платформу и с победным кличем забрался на самый верх, отчего разбойники разразились хохотом. Их главарь стоял в полный рост на брезенте, которым был прикрыт товар на все еще движущейся платформе, и, призывно размахивая свободной рукой, бесстрашно мочился на огонь. «Леди Маргарет» как раз одолела подъем, когда несущиеся по небу облака осветились яркой вспышкой. Взрыв был подобен удару исполинского кнута; от взрывной волны состав сотрясся, а локомотив на мгновение накренился. Джесс железной рукой выровнял движение, слыша, как грохот возвращается эхом от дальних холмов. Он высунулся с площадки машиниста и посмотрел назад, за состав. Вдалеке полыхало несколько костров там, где сорок бочонков мелкозернистого пороха, обложенных кирпичами и железным ломом, взорвавшись, скосили все живое в низине. Уровень воды упал. Джесс включил форсунку, машинально проверил давление в котле. — Каждый живет как может, — сказал он, не замечая, что говорит вслух. — Каждый живет как может. Фирма Стрэнджа создавалась не добрячками; если что у нее украл изволь получить сполна. Где-то поблизости ожила семафорная вышка и, передавая срочное сообщение, заработала крыльями — их освещали факелы. «Леди Маргарет» мчала свой состав в сторону Дурноварии, отражаясь в тусклом серебре излучины Фрома.

Фигура вторая

Сигнальщик По ту сторону взгорка земля разбегалась длинными пестрыми полосами, которые постепенно растворялись в морозном тумане. Над пустынными просторами завывал пронизывающий ветер, гнал снежную поземку. Снежные вихри налетали и исчезали подобно призракам — единственное движение в безжизненном пространстве. Немночисленные деревья росли купами, кустарник пригибался от ветра, веточки льнули друг к другу, словно ища защиты, и очертания кустов становились похожи на закругленные, слегка размытые обводы плужных лемехов. Одна такая рощица венчала верхушку взгорка; с самого ее края, был распростерт лицом в снег юноша. Он не шевелился, но сознание еще не совсем покинуло его; время от времени тело сотрясали судорги. Лет ему было шестнадцать-семнадцать, белобрысый, одет с ног до головы в форму из темно-зеленой кожи. Форменная одежда прорвана во многих местах: от плеч вниз по спине до самой талии и на бедрах. Сквозь прорехи виднелась кремово-ко-ричневая кожа и медленно, каплями сочащаяся кровь. Одежда пропиталась ею, длинные волосы спутались. Рядом с юношей лежали кинжал и бинокль в футляре — с цейсовскими линзами ни один член или ученик гильдии сигнальщиков никогда не расставался. Клинок был обагрен кровью, рукоять покоилась в нескольких дюймах от откинутой в сторону правой руки. Эта рука тоже была поранена — порезы на тыльной стороне пальцев и глубокая рана у основания большого. Вокруг ладони кровь растеклась, образовав узкое алое кольцо. Особенно сильный порыв ветра разметал ветки, исторгнув из них жалобный скрип протеста. Юноша снова вздрогнул и стал очень медленно шевелиться. Вытянутая в сторону рука постепенно, по дюйму за попытку, передвинулась вперед и приняла тяжесть приподнятой груди. Простонав, юноша поднялся на локте и замер, собираясь с силами. Потом наполовину перевернулся, помогая себе ногами, и оперся о неповрежденную левую руку. Голова свесилась, глаза закрылись; он задыхался. Еще рывок, новая судорожная попытка, и он сел на снегу, припав спиной к стволу дерева. Снег мело ему прямо в лицо, и это приводило его в сознание. Юноша открыл глаза. Взгляд был затравленный, дикий, исполненный боли. Он поглядел вверх, на дерево, сглотнул, попробовал облизать пересохший рот, чуть повернул голову и уставился на окружающую его белую пустыню. Левая рука зажимала живот, кисть правой лежала на ней, чтобы не тревожить израненную ладонь. Ненадолго юноша вновь закрыл глаза; потом рука его скользнула вниз, ухватила мокрую кожу штанов и отодрала от бедра. Он вздрогнул и разрыдался от того, что увидел. Его рука, бессильно упав, задела за ствол. Сучок ткнулся точно в открытую рану под большим пальцем; омерзительный приступ боли снова привел его в чувство. С места, где он лежал, нельзя было дотянуться до кинжала. Юноша натужно подался вперед, хотя желал одного: больше не двигаться, застыть и побыстрее умереть. Наконец пальцы дотянулись до лезвия, он отполз к дереву и снова сел. Отдохнув и справившись с дыханием, он обхватил левой рукой колено и потянул на себя, согнув полупарализованную ногу. Собрался с силами, зажал рукоять кинжала обеими руками, приставил кончик к клетчатым штанам и, потихоньку ведя лезвием, вспорол их до самой щиколотки. Затем обвел лезвием бедро и отделил всю штанину. Теперь он вконец обессилел; он буквально ощущал, как утекают из него последние соки, и слабость помахивает черной ширмой перед глазами. Юноша подтащил кусок кожи к губам, захватил конец зубами и стал резать на полосы. Работал он медленно и неуклюже — дважды порезался, даже не заметив, что боли прибавилось. Наконец он закончил и стал обматывать полоски кожи вокруг ноги, стараясь прикрыть длинные раны на бедре. Ветер завывал неистово; кроме этого звука, слышалось только короткое и прерывистое дыхание юноши. Его покрытое потом лицо бледностью мало отличалось от неба. И вот он сделал для себя все, что мог. Раны на спине терзали жестоко ствол был окрашен кровью, но он не мог до них дотянуться и перевязать. Затянув последний узел, юноша содрогнулся от того, что кровь все же сочилась из-под повязок. Он уронил кинжал и попытался встать. После нескольких рывков и стонов ноги так и не смогли принять вес его тела. Морщась от боли, он повел пальцами по стволу и наверху, в двух футах от себя, обнаружил крепкий сук. Окровавленная рука соскользнула вниз, но потом упрямо нащупала сук снова. Юноша стал подтягиваться, чувствуя боль побеспокоенных порезов на ладони. Благодаря бесчисленным часам работы на семафорной башне, у него были мускулистые руки и плечи; мгновение-другое он висел в непомерном напряжении, упираясь макушкой в ствол, прогнув дугой трясущееся тело; наконец пятки нашли опору в снегу, и он встал. Его шатало, ветра он не замечал, борясь с волнами тьмы. Теперь голову схватывало железными клещами в одном ритме с пульсацией крови. Он ощутил новые теплые струйки на животе и бедрах и смертельную усталость. Развернулся и, не подымая головы, двинулся вперед с тяжелой медлительностью водолаза в скафандре. Через шесть шагов он остановился, по-прежнему раскачиваясь. Футляр с биноклем лежал на снегу — там, где выпал. Юноша неуклюже вернулся — каждый шаг требовал особого усилия от мозга, напряжения силы воли, чтобы заставить тело повиноваться. Затуманенное сознание подсказывало, что за футляром наклоняться опасно; если попробуешь грохнешься ничком и вряд ли уже встанешь. Он продел ногу в петлю наплечного ремня. На большее он не был способен; когда он двинулся вперед, вниз по склону, прочь от рощи, футляр волокся за ним по снегу. Сил поднять глаза уже не было. Юноша видел лишь круг снега под ногами, футов шесть в диаметре, в черной кайме из-за искаженного зрения. Снег внизу перемещался: шажок — и новый снег, шажок — и новый… По снегу шли ряды следов — его собственных. Юноша слепо следовал за ними. Какая-то искра сознания понукала его идти вперед, вперед; мозг почти отключился, оцепенел от болевого шока. Он медленно волочил ноги, и футляр с биноклем то прыгал, то скользил за его лодыжкой. Левой рукой раненый придерживал живот у самого паха, а правой помогал себе кое-как сохранять равновесие. За собой он оставлял дорожку из кровавых пятен; капли крови падали на снег — яркие, как лепесток цветка, расплывались, приобретая розовый оттенок, а потом замерзали. Кровавые отметины и следы петлистой линией бежали обратно к кустарнику. Взвихренный ветром снег легко похлестывал его по лицу и шуршал по кожаной куртке. Медленно, преодолевая нескончаемую боль, движущаяся точка отделилась от деревьев. Они неясно виднелись за ней и по мере удаления, по прихоти меркнущего света, казались все выше. Благодаря ветру боль несколько отпустила, юноша поднял голову и увидел перед собой семафорную башню с каморкой внизу. Башня стояла на небольном возвышении, и его тело отозвалось на крутизну подъема — снова сбилось дыхание. Он замедлил и без того медленные шаги, вновь заплакал — короткими всхлипами, похожими на звуки неразумного животного; на подбородке заблестела слюна. Когда он дошел до комнатки внизу башни, сереющая на фоне неба рощица была еще видна за его спиной. Припал к дощатой двери, тяжело сглатывая, едва различая необструганную поверхность. Его рука нащупала и потянула веревку запора, дверь резко распахнулась, и он ввалился внутрь, рухнув на пол. Снаружи было так светло от снега, что в комнате показалось совсем темно. Юноша помнил, что где-то есть шкаф, на четвереньках подполз к нему и стал на ощупь рыться, как во сне слыша звон разбиваемой посуды. Наконец нашел то, что искал, вытащил пробку из бутылки, прислонился к стене и попробовал отпить. Алкоголь побежал по подбородку, разлился по груди и животу. То немногое, что попало в горло, на какое-то время привело его в чувство. Он закашлялся и попытался вызвать рвоту. Потом заставил себя встать и найти нож взамен того, который выронил. В сундуке у стены были одеяла и постельное белье. Юноша достал простыню, разорвал на полосы, по-настоящему длинные и широкие, и перевязал бедро. Но прикоснуться к кожаным жгутам было выше его сил. На белых повязках немедленно проступила кровь, пятна росли, сливались, на них быстро набухали капли. Остаток простыни он приложил к низу живота. Снова затошнило; он стал тужиться, потерял равновесие и растянулся на полу. Выше уровня его глаз виднелись смутные очертания койки — столь желанного приюта. Только бы доползти… Из последних сил он протащился через каморку, налег на край койки и перевалил в нее все тело. И сразу же его накрыла волна океански глубокой тьмы. Так юноша пролежал изрядное время, покуда не подали голос остатки воли. Он заставил себя приподнять будто склеившиеся веки. Теперь было действительно темно — через далекое окошко на верхней площадке просачивался самый скудный свет. Перед серым квадратом окна виднелись рукояти семафора они словно парили в воздухе, а отполированная руками поверхность поблескивала. Глядя вверх, раненый понял, что свалял дурака, и попытался скатиться с койки. Простыни прилипли к спине и мешали выбраться из постели. Он попробовал еще раз, уже трясясь от холода. Печка не зажжена, дверь нараспашку, снег уже заметает внутрь. А снаружи ветер так и подвывал, так и подвывал. Юноша упрямо ворочался, но его усилия разбудили боль, снова навалилась слабость, застучало-загремело в ушах. Семафорные рукояти стали двоиться, троиться, расщепляться и разворачиваться серебристыми веерами. Дыхание сперло, слезы затекали в рот, и наконец веки сомкнулись. Он закувыркался в грохочущую бездну, многоцветную, с яркими искрами, с кружевами зыбкого света. Оскалившись, он лежал и следил за беснованием вспышек перед закрытыми глазами, ощущая спиной мокроту — столько крови уже натекло. А потом грохот в голове вдруг стих. Мальчик давно лежал, затаившись, в высокой траве и чувствовал, как солнце жжет плечи сквозь кожаную курточку. Перед ним на конусообразной макушке холма медленно помавала крыльями волшебная штуковина — с величавой неспешностью, присущей птицам. Была она высоко-высоко, на башне на вершине холма, и чудилось, что производимое ею слабое деревянное пощелкивание доносится прямо с голубого летнего неба. Движения крыльев почти загипнотизировали мальчика, он лежал, кивая головой и моргая, уперев подбородок в ладошки, весь обратившись в зрение. Вверх-вниз, вверх-вниз, хлоп… И опять вниз, круг, вверх и обратно, — после паузы новое мельтешение; эти крылья, почитай, никогда не бывают в покое. Семафор казался живым, одушевленным существом, посаженным на высокий насест и тараторящим на диковинном и никому не понятном языке. Тем не менее речь его состояла из слов, столь же богатых смыслом и таких же загадочных, как слова в учебнике «Современный английский для начальных классов». Воображение мальчишки работало вовсю. Слова складываются в истории — что за истории рассказывает стоящая в одиночестве башня? О королях и кораблекрушениях, о битвах и погонях, о добрых феях и закопанном в земле золоте… Она умеет говорить, в этом сомнений нет; шепчет и клацает, передает и принимает послания, общаясь с себе подобными башнями, вереницы которых бегут по Англии во все мыслимые края во всех направлениях. Он подсматривал, как скользят по промасленным направляющим тяги управления крыльями — словно перекатываются могучие мускулы. Из Эвебери, где жил мальчик, было видно множество других семафорных башен; они шагали на юг по Великой равнине и карабкались по западным склонам известковых холмов возле Марлборо. Но те были намного больше — громоздкие сооружения, обслуживаемые группами людей; их сигналы в ясный день видны за десять миль. Крылья тех башен двигались торжественно-медлительно, грохоча сочленениями; а небольшие башни для местной связи выглядели как-то уютней — добрыми знакомыми, которые болтают от зари до зари. В долгие летние часы мальчик находил множество игр, в которые можно играть в одиночку. Досуг неизменно был краденый, так как занятие для него всегда бы нашлось: школьные уроки, домашнее задание, уборка или работа на братнином крохотном земельном уча стке на другом конце селения… Если он хотел побыть наедине с собой и пофантазировать, то приходилось удирать под вечер или еще на рассвете. Порой его манили камни — городок был окружен причудливыми нагромождениями ромбовидных валунов. Мальчик бегал вдоль руин того, что было когда-то старинным храмом, взбирался по крутым откосам туда, где в лучах утреннего солнца танцевали древние камни; а не то вышагивал по длинной-предлинной тропе для шествий, тянувшейся через поля на восток, и воображал себя священником или же богом, который явился для принесения по старинному обряду жертвы дождю и солнцу. Кто создал эти каменные кладки? По словам одних — волшебники во времена своего могущества; по словам других, это сделали древние боги, имена коих грех произносить. А кое-кто считал, что тут не обошлось без дьявола. Церковное начальство смотрело сквозь пальцы на истребление сатанинских реликвий, и в городке об этом отлично знали. Отец До-нован был против, но поделать ничего не мог; все, кому не лень, с охотой занимались разрушением. С помощью плугов подрывали фундамент кладки, дробили мегалиты водой и огнем, а куски пускали для мелкого ремонта своих построек; это практиковалось не один век, и в полуразрушенных каменных кольцах зияли бреши. Но камней оставалось еще много; сами круги сохранились, как и могильные насыпи на открытых ветрам вершинах холмов, под которыми покоились древние мертвецы с разможженными костями. Мальчик забирался на курганы и грезил о королях в мехах и бриллиантах; но когда он уставал, его неизменно тянуло обратно к семафорам с их таинственной жизнью. Он тихонечко лежал, уткнувшись подбородком в ладони, глаза сонные, а над ним на вершине холма постукивал-полязгивал Силбери-973. Опустившаяся на плечо рука выдернула его из грез. Он напрягся, перевернулся и хотел было вырваться, но не тут-то было. Его держали крепко. Запыхавшись, он смотрел исподлобья — маленький оборванец с длинной челкой. Держал его высокий мужчина; мальчику он показался невероятно высоким. Лицо коричневое, задубевшее от ветра и солнца, в уголках глаз сеточки морщин. Глаза резко выделялись на загорелом лице: глубоко посаженные, голубые — такой цвет бывает разве что у самой верхушки неба, подумалось мальчику. Глаза его собственного отца давно удрали под защиту очков с толстенными стеклами; глаза этого человека были совсем иные. Они казались предельно проницательными, словно привыкли вглядываться вдаль и различать вещи, которые не заметил бы другой. Их хозяин был одет во все зеленое, на плечах — потертые галуны и нашивки сержанта сигнальщиков. На бедре у него висел цейсовский бинокль — неотъемлемая часть экипировки любого сигнальщика; в неплотно прикрытом футляре мальчик различал большие окуляры и до блеска стертую медь тубусов. Гильдиец улыбался; говорил он протяжно и неспешно. Вот голос человека, которому ведомо про Время все — и то, что оно вечно, и что спешить и суетиться ни к чему. Вот человек, который, видать, знает про древние камни побольше его папаши. — Так-так, — сказал он. — Похоже, нами пойман маленький шпион. Ты кто будешь, пацан? Мальчик облизал пересохшие губы и испуганно выдавил из себя: — Р-рейф Бигленд, сэр… — И чем же ты тут занимался? Рейф снова облизал губы, метнул взгляд в сторону башни, жалобно надул губы, уставился на траву перед собой, еще раз стрельнул глазами на сигнальщика. — Я… я… Он запнулся. Поди-ка объясни! На вершине холма покрякивала-постукивала башня. Сержант присел на корточки и терпеливо ждал, с прежней полуулыбкой щурясь на мальчугана. Свою котомку он положил на траву. Рейф догадался, что мужчина ходил в деревню за едой для обеда — одна эвеберийская бабулька сговорилась поставлять продукты дежурным сигнальщикам. О семафорной станции Силбери мальчик знал чуть ли не все. Секунд набежало на целую минуту, пора было отвечать. Рейф собрался с силенками и, когда заговорил, не узнал собственного голоса, а слова и вовсе бесконтрольно вылетали — он только диву давался. — Прошу прощения, сэр, — пропищал он, — я наблюдал за башней… — Зачем это? — Я… Опять затруднение. Как объяснить-то, а? Секреты гильдии не открывают первому встречному-поперечному. Коды сигнальщиков и иные, более важные вещи, держат в глубочайшей тайне, охраняют ревностно, ибо носить зеленое это наследственное право. Подозрение сержанта, что он шпионил, отчасти верно, но звучит так страшно. Член гильдии помог ему: — А ты умеешь читать сигналы, Рейф? Рейф яростно замотал головой. Да чтоб простолюдину понять язык башен! Простолюдину это не по уму. Душа у мальчика ушла в пятки, но язык опять рассвоевольничался, и он услышал, что произносит с дрожью в голосе: — Нет, сэр. Но страсть как хочу научиться. Брови сержанта подскочили. Он присел на корточки, положив руки на колени, и рассмеялся. Потом покачал головой. — Стало быть, хочешь научиться… Да, дюжина королей и тьма высоких господ меньше ворочались бы по ночам, знай они семафорную премудрость. Внезапно его лицо посуровело. — Щенок, — сказал он, — да ты никак глумишься над нами… Рейф смог лишь молча отрицательно мотнуть головой. Сержант, не вставая с корточек, глядел мимо него, куда-то в пространство. Рейфу хотелось объяснить, что никогда, даже в самых тайных мечтах, он не воображал себя сигнальщиком, что язык сам по себе произнес эту несуразицу. Но язык предательски присох к гортани — перед человеком в зеленом Рейф онемел. Молчание затягивалось, и он рассеянно наблюдал, как по травинке ползет жучок. — Пацан, а кто твой отец? Рейф испуганно сглотнул. Взбучки не избежать, к тому же запретят и близко подходить к башням. Он почувствовал, как защипало глаза — предвестие слез, готовых политься в три ручья. — Томас Бигленд из Эвебери, сэр. Писец сэра Уильяма М-маршалла. Сержант кивнул. — И ты захотел научиться семафорному делу, стать сигнальщиком? — Точно так, сэр. Говорил мужчина, понятное дело, на современном английском, но не на гортанном языке мужланов, а как ремесленник или торговец; Рейф без труда понимал те устарелые формы слов, которых сигнальщики придерживались в общении между собой. — А ты книжной грамотой владеешь? — огорошил вопросом сержант. — Точно так, сэр, — сказал он и неуверенно добавил: — Толькоежели слова не особо длинные… Член гильдии снова рассмеялся и хлопнул мальчика по спине. — Что ж, маленький господин Рейф Бигленд, если захотел стать сигнальщиком и читать способность имеешь, коли слова коротки, — а мой учебник тощ, Бог в том свидетель, — то, ежели ты не лгун, попробую тебе пособить. Ступай за мной. Он встал и направился в сторону башни. Рейф застыл, в нерешительности моргая, потом подхватился и засеменил за мужчиной — голова у него закружилась в ожидании чудес. Они поднялись по крутой тропке, которая вилась вокруг холма. По дороге сержант рассказал, что Силбери-973 — звено в цепи семафорных башен третьего класса, которая начинается в пригороде Лондониума на огромной ретрансляционной станции в Понтсе и тянется вдоль дороги до самого Аква-Сулиса. Обслуживающий персонал состоит из… Но Рейф отлично знал из кого. Пять человек, включая сержанта; их домики стояли в стороне от селения. Жилища сигнальщиков повсюду строились именно так, на отшибе, дабы лучше охранять гильдейские тайны. Члены гильдии не платили десятину местным властям, не признавали никакого начальства, кроме собственного; в принципе они были подсудны обычному суду, но на деле их не трогали. У них было полное самоуправление на основе собственных суровых законов; только отчаянный смельчак или полный идиот осмеливался идти против самой богатой английской гильдии. Сержант говорил чистейшую правду. Когда короли ждали важных известий с неменьшим нетерпением, нежели люди простые, им не было нужды беспокоиться — сигнальщики не подводили. Даром что папы строили каверзы гильдии, ревнуя к ее свободе, сам Рим слишком зависел от раскинутой по всему континенту сети семафорных башен и ограничивался мелкими придирками и жалобами. До сих пор члены гильдии пользовались тем предельным объемом свободы, который только возможен на землях полушария, целиком подвластного Воинствующей Церкви. Хотя в своих мечтах Рейф не раз бывал внутри сигнальной вышки, ему предстояло войти туда впервые. Он замер как вкопанный на деревянной ступеньке — растущий благоговейный страх воздвиг почти осязаемый непреодолимый барьер. Рейф никогда не подходил так близко к семафорной башне; шлепающие звуки мелькающих крыльев, пощелкивание десятков крохотных сочленений звучали в его ушах сладчайшей музыкой. Отсюда была видна верхушка сигнального устройства, которая неясно вырисовывалась над крышей домика наверху башни. Покрытые лаком деревянные перекладины были ярко-оранжевого цвета, как лодочные мачты; крылья семафора, чернея на фоне неба, ходили вверх-вниз. Он различил возле их концов крепежные гнезда и петли, куда при плохой погоде или ночью вставляли зажженные факелы, если следовало передать срочное важное сообщение. Однажды он видел такие мечущиеся огни с расстояния во много миль — из долины. Это было в ночь, когда скончался король. Сержант открыл дверь и подтолкнул мальчика внутрь. Рейф застыл на пороге. Хотя воздух в помещении был свеж, необъяснимым образом угадывалось присутствие мужчин — в смеси ароматов разных лаков, масел и табачного дыма; а еще помещение напоминало корабль. Жилище на самом деле было просторнее, чем казалось от подножья холма. Здесь чернела гладкими боками нерастопленная печка, радуя глаз начищенными медными деталями. В устье печки был плотно и аккуратно уложен лист красной гофрированной бумаги, а дверцы приоткрыты словно нарочно, чтобы похвастаться, как идеально чисто внутри. Дощатые стены были выкрашены светло-серой краской; на стене, под которую убегал дымоход, бросался в глаза ровно прикрепленный кнопками список дежурств. В одном углу помещения висело несколько вставленных в рамки пестрых выпускных дипломов; под ними мальчик разглядел старенький и мутный дагерротип с группой мужчин на фоне высокой-превысокой сигнальной башни. В другом углу стояла любовно заправленная койка, над ней красовалась нарисованная картинка — смеющаяся девица, на которой, кроме форменной гильдейской фуражки, было мало что надето. Рейф скользнул по ней взглядом с тем легким смущением, которое все же присуще детской равнодушной невинности. В центре находилось выкрашенное в белый цвет квадратное основание сигнальной мачты; вокруг нее была небольшая платформа, доски которой блестели как полированные — до того были исшарканы. На платформе занимались делом два сигнальщика. У каждого в руках длинные рычаги, которые поднимают семафорные крылья; от рычагов уходят вверх тяги управления через фиксирующие белые полотняные кольца в проеме на крыше. В просветы тяг видно небо, оттуда спускается теплый июльский воздух. Третий работник с биноклем у глаз стоял возле восточного окна и произносил без надрыва и неспешно: «Пять… одиннадцать… тринадцать… девять». Сигнальщики повторяли называемые комбинации, ворочая массивные руко яти, налегая на них всем телом при подъеме сигнальных крыльев и сноровисто используя энергию их опускания для набора следующего знака. Атмосфера была сосредоточенной, но не напряженной; во всем была видна легкость долгой практики. Со стоек на потолке свисало до уровня глаз сигнальщиков контрольное устройство, повторявшее для удобства все подаваемые знаки, но на него редко посматривали. Годы тренировки придавали движениям работников такую изящную ловкость, что мальчик, если бы он хоть раз в жизни побывал в театре, непременно вспомнил бы о выверенных балетных па. Тела то устремлялись вперед, то замирали, то выписывали замысловатые арабески, и все помещение было наполнено убаюкивающими в своей размеренности звуками: дерево скрип-скрип, сигнальные крылья — щелк-щелк… Никто не обратил внимания ни на Рейфа, ни на сержанта. Гид негромким голосом продолжал объяснять происходящее. Уже почти в течение часа из Лондониума передавалось длинное сообщение — сводка текущих цен на зерно и скот. Трудно представить, как можно было бы регулировать сложнейшую экономику страны без гильдейской системы связи; при купле-продаже землевладельцы и купцы имели возможность ориентироваться на лондониумские цены. Рейф забыл о своем разочаровании; он жадно слушал и запоминал, во все глаза следя за действиями башенных работников, которые, казалось, составляли единое целое с управляемой ими повизгивающей и постукивающей машиной. Работа сигнальной службы не исчерпывалась передачей сведений вроде тех, что шли сейчас, — такие сообщения сержант называл «ценовыми простынями»; порой в целях безопасного распространения информация была почти вся зашифрована. Что до цен на зерно и скот, их следовало до темноты передать в определенные центры, в том числе и в Аква-Сулис. Маршрут прохождения открытого текста зависел большей частью от той ветви сигнальщиков, через чьи посты распространялись шифрограммы. Только многолетний опыт в сочетании с определенной долей интуиции помогал направлять сигналы по наименее загруженным цепочкам семафоров; когда линия работала в одном направлении, как в данный момент, и подробное сообщение двигалось с востока на запад, было крайне затруднительно использовать ее в обратном направлении — понятно почему. Но в принципе удавалось передавать одновременно два сообщения во встречных направлениях, это было обычной практикой на башнях первого класса. При необходимости каждый третий знак в серии, передаваемой на север, был частью депеши, передаваемой на юг. Иногда сообщения шли кусочками — то в одну сторону, то в другую. Но сигнальщики терпеть не могли передавать сразу в два направления. Для этого следует очистить линию от прочих сообщений, условиться о типе передачи. Ставят двух наблюдателей, которые по очереди выкрикивают команды сигнальщикам, но даже на лучших постах, при вышколенных работниках, малейший сбой приводит к полной неразберихе — приходится останавливаться, очищать линию и начинать все сызнова. Сержант показал руками сигнал прерывания в передаче с ошибкой, который должна подать оплошавшая башня: крылья семафора трижды расходятся горизонтально в стороны. Но после такого происшествия, мрачно хмыкнув, пояснил он, у кого-то обязательно полетит голова: башни первого класса под началом по меньшей мере майора сигнальной службы, человека бывалого, который отслужил лет двадцать, а то и поболе. Ему и самому негоже допускать ошибки, да и подчиненных должно натаскивать соответственно. Рейф с особенным почтением покосился на потертый зеленый кожаный мундир сержанта. Мало-помалу прояснялось, что это такое — быть сигнальщиком. Особенно громкий лязг семафорных крыльев возвестил, что передача «ценовой простыни» наконец-то закончена. Наблюдатель остался на своем посту, а сигнальщики спустились вниз и первыми из всех проявили интерес к Рейфу. Вдали от семафорных рычагов они куда больше смахивали на обыкновенных людей и не производили устрашающего впечатления. Рейф знал обоих: Робин Уилер частенько перекидывался с ним фразой-другой по дороге к башне и на обратном пути, а Боб Камус как-то на праздник расшиб немало голов во время состязаний на лучшее владение дубинкой. Они показали ему книги с семафорным кодом — множество знаков, напечатанных красным цветом в пронумерованных черных квадратах. Он остался разделить с ними трапезу; мать разволнуется, а отец взбесится, но мальчик почти позабыл про родной дом. Ближе к вечеру пошло новое сообщение — теперь с запада; мальчику сказали, что это сообщение для полиции, и на лязгающих крыльях семафора оно полетело дальше. Из башни Рейф ушел только в сумерках, не чувствуя под собой ног от счастья; а в кармане — аж не верилось! — позвякивали целых два пенни. Только уже в постели, тщетно пытаясь заснуть, он сообразил, что давняя мечта осуществилась. Когда он все-таки заснул, то снилась ему опять-таки семафорная башня, факелы на ее крыльях, ревущие в голубизне небес. А потратить подаренные монетки он так никогда и не посмел. Чуть Рейф понял, что невозможное возможно, его желанию стать сигнальщиком уже не было удержу; он с утра до вечера пропадал на станции Силбери, стоящей высоко-высоко на загадочном доисторическом кургане. Отец смотрел косо на его постоянные отлучки. На скромное чиновничье жалованье господина Бигленда семерых мальчишек не прокормить, семье приходилось рассчитывать больше на свой огород, и тут была не без пользы каждая лишняя пара рука. Но никто не догадывался, куда Рейф повадился бегать, а сам он ни словом никогда не обмолвился. В часы, украденные у домашней работы, он вызубрил тридцать непарных позиций семафорных крыльев, самые распространенные сокращения; отныне, лежа возле холма Силбери, он разбирал, восторженно выкрикивая, почти все сигналы — правда, не зная шиф-ров, сути сообщений по-прежнему не понимал. Однажды сержант Грей позволил ему провести блаженные полчаса на месте наблюдателя принимали сообщение из Марлборо-Даунса. С одеревенев шим телом, сжимая в потных ладонях цейсовский бинокль, Рейф перечислял увиденные знаки, стараясь говорить как можно громче и четче, чтобы было понятно сигнальщикам за его спиной. Сержант ненавязчиво подстраховывал его, стоя в дальнем конце комнатки, но мальчик ни разу не ошибся. К десяти годам Рейф получил все то образование, на которое мог рассчитывать, принадлежа к определенному классу. Встал непростой вопрос: кем ему быть? Был собран торжественный семейный совет: отец, мать и трое старших сыновей. На Рейфа это впечатления не произвело — он знал, притом не первую неделю, какое для него избрано поприще. Его отдадут в ученики к одному из четверых портных городка — сгорбленному старикашке, который сидит на перекрещенных ногах за горами рулонов ткани и гробит жизнь с иголкой в руках при свете грошовой свечи. Что спросят его мнения — он на это и не надеялся; однако за ним послали «официально», и он был спрошен, к чему его душа лежит. Тут-то Рейф их и огорошил. — Я совершенно точно знаю, кем хочу быть, — сказал он твердо. Сигнальщиком. На мгновение все оторопели; потом раздался нарастающий смех. Гильдию ожесточенно блюдут от чужаков, а отец едва-едва наскреб денег даже на учебу портняжному делу. Что же касается сигнальщиков… Среди Биглендов их не было и не будет!.. Постойте-ка… Но ведь это только поднимет престиж нашей семьи! Городок будет смотреть на нас другими глазами, ежели один сын оденется в зеленое… Нишкни! Что морозишь-то! Пока шла перепалка, Рейф сидел спокойно — только губы прикушены да щеки горят. Все это он предвидел заранее и давно решил, как поступит. Его самообладание смутило взрослых; поуспокоившись, они с издевкой осведомились, как он намерен осуществить столь честолюбивые планы. Тут он их огорошил вторично. — Подам прошение в гильдию, чтобы держать экзамен на общих основаниях, — без запинки выпалил он. — За меня замолвит словечко сержант Грей из силберийской башни. Воцарившееся молчание прервал кашель отца. Господин Бигленд, похожий сейчас на старого барана, часто-часто моргал за толстыми стеклами очков и пощипывал свои жиденькие бакенбарды. — Хорошо, подумаем, — произнес он. — Не знаю, что и сказать… Хорошо, подумаем. Но Рейф уже подметил искорку в глазах отца, представившего радужное будущее. Сын в зеленом мундире — эт-то кое-что… Пока они не передумали, Рейф написал и лично отнес на сил-берийскую семафорную станцию по всей форме написанную бумагу, в которой в самых изысканных выражениях спрашивал сержанта Грея, не будет ли тот столь любезен зайти к г-ну Бигленду, имея предметом разговора обсуждение вопроса о поступлении его сына в колледж сигнальщиков города Лондониума. Сержант свое слово сдержал. Он был бездетным вдовцом; Рейф, быть может, стал ему вместо сына, которого у Грея никогда не было, или же напомнил ему его собственный энтузиазм в мальчишеские годы. Сержант явился на следующий вечер, прогулочным шагом пройдясь по городку, и постучал в дверь Биглендов. Следя за ним из спаленки над крыльцом, которую он делил с другими братьями, Рейф потешался над тем, как соседи, вытягивая головы, глазеют на необычайного посетителя. А в доме царил переполох: из семейного кошелька извлекли последние гроши на покупку вина и свечей, выставили столовое серебро, в крохотной гостиной положили свежие дорожки, все из кожи вон лезли, чтобы произвести хорошее впечатление. Глава семьи был сама любезность с высокоуважаемым господином сержантом. Час спустя сержант ушел, оставив подписанную им рекомендацию. Рейф самолично видел, как по семафорной связи в Лондониум открытым текстом ушла просьба о пересылке бумаг, необходимых для сдачи приемного экзамена в колледж. Ежегодно гильдия открывала лишь двенадцать вакансий, и конкурс был чрезвычайно велик. Несколько оставшихся недель Рейф занимался до посинения; сержант натаскивал его во всем, что касалось работы сигнальщиков и о чем могли спросить, а местный священник, невольно впечатленный, подчищал его правописание и даже пытался впихнуть в пухнущую голову Рейфа основы французского, на котором говорит знать. Рейф получил разрешение сдавать экзамен; о провале он и не думал — может, потому, что мысль эта была непереносима. Он держал экзамен в Сорвиодунуме, ближайшем районном центре; неделю спустя пришел ответ — положительный, с перечислением, какую одежду и какие книги следует взять с собой, и приказом в месячный срок явиться в колледж сигнальщиков. Когда он уезжал в Лондониум — в новом теплом плаще, верхом на присланной гильдией лошади и в сопровождении ею же приставленной пары одетых в желтовато-коричневые ливреи слуг, — городок стонал от зависти. Крылья силберийской башни были неподвижны, но в момент, когда он проезжал мимо, они внезапно показали сигнал «Внимание!», потом последовал знак «Ближайших окрестностей». Со слезами на глазах Рейф оглянулся и прочел быструю череду знаков, которые сложились в незашифрованные слова: «Доброго пути!» После Эвебери Лондониум показался грязным, шумным и обшарпанным. Колледж находился в ветхом старинном здании в центре города, а сам Лондониум давным-давно уже переплеснул через прежние границы, на юге расширился за реку, а на севере — до Тибурн-Три. Будущие сигнальщики по драчливости и сопливости не уступали ученикам всех прочих профессий. На тех, кто прошел экзамен, не будучи сыном сигнальщика, отпрыски «зеленых» смотрели с невыносимой и ничем не обоснованной надменностью. Рейф вволю настрадался, пока несколько ночных драк в дортуаре, заканчивавшихся всегда разбитыми носами, не доказали соклассникам, что этого биг-лендёныша лучше оставить в покое. Его приняли на равных в сообщество сорванцов. Гильдия, особенно в последние годы, делала упор на теоретические дисциплины, и двухлетняя учеба была крайне напряженной. Выпускникам полагалось бегло говорить на французском, ибо дальнейшее учение неизбежно откроет им доступ в богатые дома. Тре бовалось и неплохое владение другими распространенными языками, как то: корнуоллским, гаэльским и среднеанглийским, — ведь ни один сигнальщик не ведает, в какую часть страны его отправят служить. Изучалась также история гильдии, основы механики и кодирования, хотя большинство практических навыков приобреталось позже, на учебных семафорных станциях, разбросанных на южном и западном побережье Англии и вдоль границы с Уэльсом. Ученикам преподавалась, пусть и поверхностно, даже магия — впрочем, Рейф не понимал, как умение притягивать янтарной палочкой кусочки бумаги может пригодиться в работе сигнальщика. Невзирая на трудности, он учился прилежно и получал высокие оценки, не вызывая нареканий даже самых требовательных преподавателей. На практику его послали в лучший учебный центр — в учебный комплекс первого класса на вершине горы Сент-Адхельм-Хед в Дорсете. К его большой радости вместе с ним ехал его добрый приятель по колледжу, одноклассник Джош Коуп — резвый черноволосый сын шахтера из Дурхема, тоже «пришлый» в среде сигнальщиков. Они добрались до Сент-Адхельма традиционным способом — автостопом; их подвез дорожный поезд, который тащила проверенная трудяга — фаулеровская паровая машина. Рейфу не забыть, как он впервые увидел ту башню. Она была еще больше, чем рисовало воображение, и громоздилась на верхушке огромной скалы. Для удобства семафорные линии разделяли по величине наибольших башен, но сент-адхельмская выполняла также роль узловой станции для линий второго, третьего и четвертого классов, а вокруг массивных спаренных установок, характерных для башен первого класса, располагались семафоры поменьше, крылья которых так и мелькали, так и блестели на солнце. Под ними особые лебедки поднимали разные наборы ярких кругов или многоугольников, обозначающих номер кода, на котором передается сообщение; Рейф видел, как одна лебедка пришла в движение и выставила на запад желтый щит с полосой по диагонали из левого верхнего угла — предупреждение, что семафор над ней переключился на середине сообщения с обычного языка на код номер двадцать три. Он метнул взгляд в сторону Джоша, тот потряс обеими руками с вытянутыми вверх большими пальцами; потом они дружно забросили рюкзаки за спину и зашагали к главным воротам, чтобы доложить о своем приезде. В первые несколько недель мальчики не могли нарадоваться, что очутились на практике вместе. Атмосфера на основной учебной станции резко отличалась от той, что была в колледже. После школьного шума и возни казалось, что они угодили в монастырь. Обучение в гильдии сигнальщиков было безжалостным, и снова Рейф и Джош оказались в самом низу социальной лестницы. От зари до зари они то прислуживали на кухне, то что-нибудь мыли, скребли, драили с песочком, наводили лоск. А еще была уборка всех помещений, выдергивание сорняков на гравиевых дорожках и натирание до блеска, похоже, целых миль медных поручней. Сент-адхельмская станция была образцово-показательной — гостей можно было ждать в любой момент. Однажды она подверглась такому испытанию, как визит самого Великого магистра сигнальщиков и его лорда-заместителя; наводить чистоту и полировку начали за несколько недель до их приезда. Сверх того, были хлопоты по поддержанию рабочего состояния башен: требовалось обновлять полотняные кренгельсы на огромных управляющих тягах, следить за их состоянием, красить семафорные крылья, чистить и смазывать подшипники, спускать вниз и водворять на место подвижные брусы — причем, всегда в темноте, так как днем сигнальная работа не прекращалась даже в самую отвратительную погоду. В силу полувоенного характера сигнальной службы здесь давались уроки фехтования, а также стрельбы из больших луков и арбалетов, оружия, постепенно выходящего из употребления, но изредка все еще применяемого в европейских войнах. Сама станция превзошла самые буйные фантазии Рейфа. Помимо десятка учеников, а они никогда не переводились, тут было больше сотни штатных работников; на дежурство являлось или могло явиться по срочному вызову до шестидесяти — восьмидесяти человек. Большие семафоры первого класса обслуживали групппы по двенадцать человек — шестеро на каждый большой рычаг — под началом бригадира, который отвечал за слаженность работы и повторял сигналы, которые считывали наблюдатели. Станция, работающая в полную силу, производила неизгладимое впечатление: у рычагов ряды мужчин, чья работа синхронизирована, как движения кордебалета; выкрики бригадиров, шарканье ног по белому дощатому полу, грохот и скрип тяг, веселый громовой лязг сигнальных крыльев в сотне футов над крышами. Однако это не мешало желчному дежурному офицеру честить происходящее «невежественным дерганьем деревяшек». Майор Стоун большую часть жизни прослужил на башенке третьего класса в Пеннинских горах, прежде чем его нежданно-негаданно назначили на столь ответственный пост. Сообщение из Сент-Адхельма принималось сперва неподалеку — на семафорной вышке Свайр-Хеда, оттуда поступало на Кэд-Клифф — эта башня высилась на горе, с которой был виден залив Уорбэрроу. Далее оно следовало по взморью до Голден-Капа — та станция располагалась в шестистах футах над рыбацкой деревушкой под названием Лаймес — и длинными прыжками устремлялось на запад, к Сомерсету, Девону и далекому Корнуоллу, или опять на север — по возвышенностям Великой равнины вдоль дороги в Уэльс. Рейф знал, что на своем маршруте сообщения проходят и мимо древних каменных кругов Эвебери. Нередко он с любовью вспоминал родителей и сержанта Грея, но тоска по дому давно прошла. Грустить было некогда — слишком много было работы. Через двенадцать месяцев после появления в Сент-Адхельме и три года спустя после поступления в гильдейскую школу, ученикам впервые дозволили коснуться семафорных штанг. Джош, по правде говоря, не утерпел и еще несколько месяцев назад отвел душу тем, что передал хулиганское послание с одной маленькой местной башни — глубокой ночью, в надежде, что никто его на застукает. За свой проступок ему пришлось близко познакомиться — весьма болезненное знакомство! — с пряжкой зе леного кожаного ремня, которая взлетала в руках не кого-нибудь, а самого майора Стоуна. При этом два дюжих капрала-сигнальщика крепко держали вырывающегося и воющего шахтерского сына; в результате даже такой удалец, как Джош, проникся мыслью, что в некоторых вопросах дисциплины гильдия тверже алмаза. Научиться управлять крыльями оказалось непросто, ребята опять словно с нуля начинали. Очень скоро Рейф обнаружил, что рычаги семафора норовисты, ими не поуправляешь играючи; напор ветра на широкие черные полотнища крыльев бывал такой, что отдаче даже небольшого тридцатифутового механизма ничего не стоило сбросить сигнальщика с его платформы, а членам команды башни первого класса несогласованность в действиях могла стоить жизни — и такое случалось. Был один прием, который усваивался только после долгих часов изнурительной практики, — не давить на рычаг, используя мускулы руки и спины, а наваливаться всем телом, чтобы заодно привести его в положение готовности к следующему знаку. Если ворочать как попало, а не приноравливаться экономно к поведению рычагов, то любой силач за несколько минут изойдет потом и рухнет без сил; бывалый сигнальщик работал полдня и хоть бы что. Рейф взялся за обучение со всем рвением — через шесть месяцев, сломав всего только ключицу, он мог гордиться тем, что освоил основы своей профессии. Но тут он столкнулся с убийственной запутанностью двусторонней сигнальной связи… По прошествии двух лет службы на станции было признано, что ученики готовы к экзамену для приема в члены гильдии. Наступило время главного испытания. Местом драматического действа оказался голый взгорок в полумиле от Сент-Адхельм-Хеда. На нем стояли друг против друга две учебные семафорные будки четвертого класса. Джош и Рейф держали экзамен на пару. Их привели на взгорок утром и дали задание: перегнать из будки в будку всю Книгу Неемии из Ветхого Завета — на обычном языке, передавая поочередно по стиху, не забывая отбивать начало и конец каждого сигналами «Внимание», «Подтверждение приема» и «Конец сообщения». Разрешили сделать несколько десятиминутных перерывов, предупредив, что лучше их избегать: однажды сойдя с платформы, измочаленные, они вряд ли смогут заставить себя вернуться к рычагам. Вокруг взгорка расположились наблюдатели, которые будут проверять работу минуту за минутой, отмечая все ошибки и заминки. Ученики вправе покинуть будки и назваться сигнальщиками только после того, как завершат передачу и получат одобрение комиссии. Не раньше. Можно прервать выполнение задания в любой момент — за это не накажут, но тогда им в тот же день и навеки придется покинуть гильдию. Несколько парней, совсем немного, вылетели подобным образом. Большинство — кто раньше, кто позже — падали без чувств; таким предоставляли право повторной попытки. Рейф не сомлел и не сбежал, хотя временами был близок и к обмороку, и к бегству. Начал он на самом рассвете, а закончил, когда солнце пряталось за западный край горизонта. В первые два, даже три часа ничего не чувствовалось; потом появилась боль. В плечах, в спине, в пояснице и икрах. Мир сузился — он перестал замечать солнце и море вдали. Ничего, кроме семафора, его крыльев, текста перед глазами и смотрового окна. Сквозь пространство, отделяющее будки, он видел Джоша, занятого той же бесконечной и бессмысленной работой. Мало-помалу накатывала ненависть к башням, гильдии, к самому себе, к своим прежним поступкам, отвращение к силбе-рийской вышке и старому добряку сержанту Грею; однако наибольшую ненависть вызывали Джош — белое пятно его рожи — и пощелкивающие над ним крылья, диким образом ставшие как бы частью его тела. От утомления Рейф впал в состояние, близкое к трансу: логика отпала, смысл действий перестал ощущаться. Казалось, что жизнь состоит и будет состоять из одного: из стояния на платформе, работы с рычагами, механических толчков, на которые следует отзываться телу в ожидании следующих толчков… В глазах двоилось, строки Библии сперва стали дрожать перед глазами, а потом пустились в пляс. Но несмотря ни на что, он не сдавался. Во второй половине дня Рейф, не задумываясь, прикончил бы своего друга, будь тот рядом. Но до Джоша теперь было как до луны: ноги Рейфа словно приросли к платоформе, руки прикипели к поворотным рычагам семафора. Крылья хлоп-хлоп-хлоп — бум, хлоп-хлоп — бум-бум-бум, дыхание — ха-хух, ха-хух, ха-хух, будто ходит поршень парового двигателя. Глаза затягивала мгла, текст и будка напротив поплыли в пустоте. Появилось чувство бестелесности, конечности ощущались только слабым далеким жжением. Среди этого одурения, неведомо как, передача дотянулась до конца. Он отбил последний стих книги, дал знак «Конец сообщения», повис на рукояти рычага, и где-то в мозгу — даже не сразу — зашевелилось, что можно остановиться. И тогда, ошалев от злости, Рейф сделал то, чего не сподобился сделать ни один практикант на учебной станции. Он вцепился в рычаги опять, поднял сигнал «Внимание» и с невероятной отчетливостью, по буквам выдал фразу: «Боже храни королеву». Затем показал знак «Конец сообщения», не получил подтверждения приема от Джоша, поднял рычаги вверх и застопорил в положении «Срочно! Связь прервана!». В цепи сигнальных башен этот сигнал тревоги обозначал бы, что следует немедленно перегнать эту информацию на исходную станцию, прекратить передачу сообщения и послать бригаду для выяснения причин срыва связи. Рейф тупо уставился на рычаги. Только теперь до него дошло, что причудливые яркие полосы на них — его собственная кровь. Он с трудом разжал ободранные ладони, плечом толкнул дверь, оттер с дороги кого-то, присланного за ним, и грохнулся без чувств на траву в двадцати ярдах от семафорной будки. Его отвезли на тележке в Сент-Адхельм и уложили в постель. Целые сутки он спал без просыпа, но пробудился с блаженным чувством, что теперь он и Джош могут скинуть форменые коричневые курточки учеников и с ног до головы облачиться в зеленую кожу заправских сигнальщиков. Вечером они неумело нагрузились пивом, держа кружки обеими забинтованными руками, и снова пришлось использовать тележки для их транспортировки к постелям. Остаток обучения был сущим удовольствием. Рейф распрощался с Джошем и отправился в двухмесячный отпуск домой; по окончании побывки его определили на двенадцать месяцев сигнальщиком-па-жем в семейство Фитцгиббонов, принадлежавших к одному из стариннейших родов на юго-западе. Его обязанности сводились к участию во всяческих церемониях, но в трудные для страны времена его могли привлечь и к серьезной работе. Большинство знатных семейств, если позволяли денежные средства, покупали патент у гильдии и возводили на своей земле небольшие семафорные башенки, оборудованные по пятому классу, то есть еще более непритязательные, чем та будка, в которой Рейф сдавал экзамен на сигнальщика. В местностях, где в пределах видимости не имелось сигнальных линий, иногда строили одну-другую башню и сажали туда подмастерья, которому еще не были известны секреты шифровки. Но просторный Н-образный особняк Фитцгиббонов находился почти у самого подножья Свайр-Хеда, в ложбине, открытой в сторону моря. Прибыв поутру и окинув взглядом крыши городка, Рейф заулыбался. Его будущая семафорная башня торчала над лесом печных труб; этак в миле от нее, выше по склону, виднелась передаточная башня первого класса, принимавшая сигналы с милой его сердцу сент-адхельмской башни, которая пряталась неподалеку, за холмом. Он пришпорил коня и припустил легким галопом. Ему доведется передавать сигналы прямо на башню первого класса — иного маршрута тут нет; его веселила мысль, как будет вытягиваться физиономия майора при просьбе срочно направить в Сент-Адхельм или в Голден-Кап заказ на масло, шесть дюжин яиц или сапожника. Мысленно воздав должное взрастившей его станции, он спустился в долину приступить к выполнению своих новых обязанностей. Дел оказалось еще меньше, чем он мог предположить. Фитцгиб-бон занимал видное положение при дворе, домой наезжал редко, и все хозяйство вели жена и две дочери подросткового возраста. Рейф не ошибся: большинство передаваемых им сообщений касалось дел сугубо домашних. Зато он пользовался всеми привилегиями юного пажа-сигнальщика: по ночам его ждало теплое местечко на кухне, ему перепадал первый кусок жаркого, хорошенькие служаночки латали его одежду и подрезали кудри. До моря — камнем докинуть, а в праздники можно податься в Дурноварию или в Боурн-Маут. Однажды здесь раскинула шатры ежегодная местная ярмарка, и Рейф провел упоительные полчаса, просемафорив башне первого класса просьбу доставить машинное масло для паровых двигателей и мясо для медведя-плясуна. Но вот год промелькнул; поздней осенью на его место прислали новичка, а Рейфу присвоили чин капрала сигнальной службы и перевели на новое место. Он отправился на запад, на холмы вокруг Дорсета, чтобы приступить к настоящей ответственной работе. Пост был составной частью цепочки четвертого класса, которая тянулась на запад по возвышенностям до Сомерсета. Зимой из-за коротких дней и дурной видимости башни этой цепочки оставались без дела. Рейфу это было хорошо известно, как и то, что жить придется в полнейшей изоляции — зимы в тех краях бывают суровы, заваленные снегом дороги непроезжи, а морозы стоят неделями. Зато он мог не опасаться разбойников, которые, по слухам, в холодные месяцы наводили ужас на жителей западного края: его пост был в стороне от дорог, да и что взять в рабочей комнатке сигнальщика — разве что какой ухорез прельстится его цейсовским биноклем. Ему следовало в большей степени опасаться волков и злых гномов, хотя первые на юге повывелись, и он был слишком юн, чтобы всерьез думать о вторых. Рейф принял башню от измученного капрала, который как раз отслужил свой срок, просигналил о прибытии по цепочке и засел обмозговывать свое положение. Все хором твердили, что первая зима на одноместной башне — испытание почище выпускного экзамена на выносливость. Спору нет, проверка на прочность нешуточная. В грядущие темные месяцы в любой час светлого времени по омертвелой линии может пойти какое-либо сообщение — с востока или с запада, и Рейф должен быть на месте, чтобы принять его и переправить дальше. На минуту замешкался с сигналом «Готов к приему» — и получай официальный реприманд из Лондониума, который способен на годы, если не навсегда, воспрепятствовать его повышению. Требования гильдии к своим работникам чрезвычайно высоки, и она ими ни на йоту не поступится; если даже майору, начальнику станции первого класса, ничего не стоит попасть в немилость, то с никому не ведомым и малоопытным капралом цацкаться не станут! Ежедневное дежурство не будет длительным — часов шесть, даже пять в самые темные месяцы, в декабре-январе. Зато все это время, с одним только коротким перерывом, Рейфу придется постоянно быть начеку. Оставшись в одиночестве, он первым делом взобрался на тесный сигнальный мостик. Пост отличался своеобразной конструкцией. Чтобы восполнить малую поднятость башни над уровнем моря, под крышей был построен круговой рабочий помост, в центре которого находилась платформа с рычагами; по бокам помоста два окна с двойными рамами выходили на запад и восток. От окна к окну на досках была протерта дорожка глубиной в полдюйма. В ближайшие месяцы Рейфу предстояло углубить ее, перебегая туда-сюда, проверяя не заработали ли семафорные крылья на башнях у соседей. С его рабочего места они казались размером со спичку. Потребуется вся острота зрения и помощь цейсовских линз, чтобы различать сигналы в пасмурный день, но глаз с них спускать нельзя, потому что рано или поздно крылья одного из семафоров зашевелятся. Рейф с ухмылкой потрогал рычаги своей собственной машины. Когда понадобится, он не оплошает и выставит сигнал «К приему готов», прежде чем сосед закончит передавать сигнал «Внимание». С помощью бинокля Рейф дотошно изучил соседние посты. Тамошних работников он сможет повстречать не раньше весны, если по приказу отправится работать в другом месте. До той поры в дневное время все они, подобно ему, будут прикованы к своим сигнальным мостикам, а прогулка к ним в темноте может плохо кончиться. Да никто и не ждет его в гости, у сигнальщиков это не принято. Если нужда прихватит, можешь просемафорить насчет помощи, а так — будь сам по себе. Вот она, неприкрашенная жизнь члена гильдии: суматошный Лондониум, уют и покой в доме Фитцгиббонов — лишь краткие ее эпизоды. Итог: гробовая тишина, глухое одиночество, пустынный пейзаж уходящих в даль древних холмов. Он проделал весь путь сигнальщика. Итак, его жизнь вошла в скучную колею: сон — пробуждение — наблюдение, сон — пробуждение — наблюдение… По мере убывания дня и погода портилась; морозный туман окутывал пост, пошел первый снег. На многие часы башни на востоке и западе скрывались в дымке; приди теперь какая-либо депеша, сигнальщикам пришлось бы зажигать огни на крыльях. Рейф тщательно приготовил охапки хвороста, вставил их в специальные железные футляры, установил подле двери, облив для пущей яркости горения парафином. У него появилась навязчивая идея, что депеша уже была, да только он ее прозевал из-за вечного марева. Временами страх рассеивался. Гильдия строга, но справедлива; от сигнальщиков, особенно зимой, не ждали сверхчеловеческих подвигов. Если вдруг нагрянет капитан с вопросом, почему Рейф не ответил тогда-то и тогда-то, он увидит приготовленные факелы, фитили и масло и оценит хотя бы то, что Рейф сделал все возможное. Однако никто не появлялся; а когда погода прояснилась, соседние посты помалкивали по-прежнему. Ежевечерне, когда сгущались сумерки, Рейф проверял работу системы, шевелил крыльями, чтобы очистить их от нанесенного ветром снега; было приятно ощущать податливые движения тонких крыльев, постукивающих где-то вверху, в темноте. Он слал в темноту, фантазируя, крайне замысловатые послания: письма родителям, старому сержанту Грею, огненные признания молоденькой служанке Фитцгиббонов, увлечение которой оказалось стойким. Дважды в неделю он пользовался законным перерывом на ленч, чтобы вскарабкаться на верхушку башни и проверить исправно смазанные подвижные части механизма. Однажды, во время такой инспекции, у него сердце упало: на одной управляющей тяге он заметил тонкую трещину, первый признак, что металл изнашивается. Ночью он заменил всю секцию запасной, из чулана, поднял ее наверх и приладил при тусклом свете фонаря. Это была кропотливая и опасная работа — пальцы стыли, ветер толкал в спину, норовя сорвать его с крыши. Рейф мог бы поставить свой пост на временный ремонт, просигналить соседям об этом и воспользоваться преимуществами дневного времени, но гордость не позволяла. За два часа до рассвета работа была закончена, он проверил готовность башни, сделал запись о проделанном в журнале и лег спать в надежде на внутреннее чутье сигнальщика, которое будило его при первых лучах солнца. И оно не подвело. Его начали тяготить бесконечные часы в темноте. Штопка и стирка одежды занимали небольшую часть свободного времени; он прочитал и перечитал привезенные с собой книги, отложил их в сторону и принялся измышлять себе задания по проверке и перепроверке своих запасов еды и топлива. В глухую темень, когда над крышей нескончаемо жалобно завывал ветер, россказни о злых гномах и оживших покойниках, разгуливающих по вересковым пустошам, уже не казались таким вздором. Было трудно даже вообразить, что вернется лето, что башни будут лениво поскрипывать под ярко-голубым небом, и все вокруг будет залито светом. В его комнатке имелась пара кремневых пистолетов; Рейф их проверил и зарядил. После этого он дважды вскакивал ночью, напуганный треском на крыше — будто нечистая сила скреблась, силясь попасть внутрь; но оказывалось, что это просто ветер гуляет в слуховых окнах. Рейф заложил их кусками полотна, а позже грянули морозы, и они наглухо замерзли, так что больше его не беспокоили. Он поднял передвижную печку вверх, на смотровую площадку, и с удивлением обнаружил, сколько всего можно сделать, лишь изредка поглядывая на окна. В разгар дежурства не стоило труда приготовить кофе или чай; со временем он наловчился, не прерывая наблюдения, готовить и горячие закуски. А во время перерыва на ленч он занимался не готовкой, а чем-нибудь поинтересней. Больше всего Рейф боялся, что растолстеет от бездействия; пока что не было причин для волнения, но он не хотел рисковать. Когда снег был не слишком глубок, он делал короткие вылазки по окрестностям. Однажды его внимание привлек пригорок с рощицей раскидистых деревьев. Рейф направился туда бодрым прогулочным шагом — изо рта вырывался пар, футляр с биноклем постукивал по бедру. Там, в кустарнике, его поджидал злой рок. Затаившись в ветвях ели, за передвижением юноши наблюдала рысь — глаза на зловещей маске горели ненавистью. Ее мыслей никому не угадать. То ли она вообразила, что на нее готовятся напасть, то ли правду говорят, что эти твари зимой сходят с ума от мороза. В западных краях их теперь осталось совсем немного, большинство мигрировало в уэльские горы или укрылось среди скал на дальнем севере. Рысь в этих местах была чудом. Рейфа угораздило идти прямо под то дерево, на котором прятался зверь. Взрывая снег ногами, он шел вперед с опущенной головой, занятый поисками наиболее удобного пути. По мере его приближения рысь все больше раздвигала пасть, в широчайшем беззвучном оскале обнажая алую глотку и длинные зубы-бритвы. Ее глаза сверкали, уши распластались, превратив голову в пушистый шар. Рейф так и не заметил дикой кошки — благодаря окраске она отменно сливалась с ветками и снегом. Едва он очутился под деревом, как рысь прыгнула ему на плечи, словно рычащая меховая накидка. Она успела в клочья изорвать кожу на шее и спине прежде, чем боль дометнулась до мозга. От толчка он чуть не упал. Его рывок сместил зверя, но тот проехался на когтях, раздирая юноше верх живота. Рейф ощутил горячие струи крови, и зрение заволок красный туман. Рев зверя заполнил вселенную. Он выхватил кинжал, но зубы тут же впились в руку, и кинжал выпал. Рейф бросился на землю, почти ощупью нашел его, размахнулся и почувствовал, как лезвие вошло в зверя. Рысь взвизгнула, отвалилась и закорчилась на снегу. Он заставил себя придавить спину зверя окровавленным коленом и раз за разом вса живал клинок, проворачивая его в бешено бившемся теле, — до тех пор, пока агонизирующий враг не вырвался и не убежал в заросли, шатаясь, обагряя снег кровью. В кустах он, наверно, и сдох. Сперва Рейф лежал без сознания, потом пришел в себя, с неимоверным трудом дополз до своей башни — и теперь умирал, не будучи в силах добраться до семафора и отчетливо сознавая свое поражение. Он хрипел от отчаяния и все больше погружался в густеющую тьму. Во тьме послышались звуки. Домашние-домашние. Размеренное шарк-звяк, шарк-звяк — совсем как утреннее погромыхивание кочерги по решетке камина. Рейф с бормотанием заметался, потом затих в распространяющемся тепле. Появился свет, помигивающий и оранжевый; юноша видел отблески сквозь неплотно прикрытые веки. Скоро окликнет мать. Пора вставать и собираться в школу или в поле. Приятное мелодичное треньканье побудило его повернуть голову. Тело по-прежнему болело, но боль странным образом притупилась. Он ожидал увидеть старую родную комнату в эвеберийском домике: занавесочки колышет ветер, потоки солнца сквозь открытые окна. Какое-то мгновение ему пришлось перестраивать зрение на комнату сигнальной башни, потом сознание стремительно вернулось к действительности. Он осмотрелся, различил сигнальный помост под рычагами семафора, штанги, уходящие под крышу и вверх, белизну кренгельсов, которые он сам начистил днем раньше. Окна были закрыты квадратными кусками брезента, не пропускающими свет. Дверь заперта на засов, обе лампы горят; печурка растоплена, и от ее приоткрытых дверок идет тепло. На плите шипят горшки и кастрюли, а над ними склонилась девушка. Когда Рейф повел головой, она повернулась, и он заглянул прямо в ее бездонные глаза, обрамленные длинными черными ресницами, беспокойно-шустрые, как у зверька. Ее длинные волосы были перехвачены, чтобы не падали на лоб, чем-то вроде ленты, убегающей за остроконечные ушки; на ней было шелестящее тонкое голубое платье, и она была — загорелой. Коричневая, как орех, хотя, видит Бог, вот уже сколько недель солнца нет и в помине. Рейф отшатнулся от ее взгляда, что-то в глубине сознания дрогнуло, и он чуть было не взвизгнул. Неоткуда в этой глуши взяться женщине, да еще ян-тарнокожей и в причудливом летнем платьице; стало быть, она одна из тех, из Древних Духов — Призраков пустошей (кто в них верит, кто нет), которые уволакивают людские души, если попы не врут. Его губы хотели выговорить слово «фея», но не смогли. Обескровленные, они лишь едва шевельнулись. Зрение стало опять изменять. Девушка подошла к нему легкой поступью, чуть покачиваясь, будто язык пламени, как мерещилось его затуманенному сознанию; этот сверхъестественный огонь приближался, чтобы спалить его. Но ее прикосновение было вполне материально. Пальцы трогали его тело ощутимо и твердо, прошлись платком по рту, обтерли горящее лицо. После себя она оставила ощущение прохлады, и Рейф сообразил, что она положила ему на лоб влажное полотенце. Он попробовал окликнуть ее, она оглянулась и улыбнулась ему — а может, улыбка только почудилась. Девушка напевала. Без слов. Счастливый напев сам рождался в ее горле, будто песенка веретена, звучащая в ушах сонного ребенка: кажется, слова прячутся где-то рядышком и готовы вынырнуть на цветной простор, но так и не появляются. Теперь ему остро захотелось поговорить, рассказать о дикой кошке, о своем испуге, о ее когтях, похожих на битое стекло, но чудилось, будто девушка давно все-все знает. Она подошла с дымящейся кастрюлей, которую поставила на стул у изголовья койки. Перестала мурлыкать и обратилась к нему; но слова были непонятны — какой-то шум и бормотание, как у воды, падающей с высоты на камни. Его снова охватил страх: не так ли говорят духи умерших? Однако беда заключалась, наверно, в его ушах, потому что звуки мало-помалу стали складываться в слоги современного английского языка, на котором говорят гильдейцы. Приятные и стремительные, эти звуки были исполнены смысла — нет, не смысла, а намеков на нечто более глубокое, чего истомленный мозг был не в силах воспринять. Речь шла о Злом Роке, который поджидал его в лесочке и так внезапно обрушился на него с дерева. — Норны, богини судьбы, ткут судьбу и человека, и дикой кошки, напевно произносил ее голос. — Они сидят под Игдразилем, великим Ясенем Мира, и неустанно трудятся; одна сестра ткет пряжу, другая отмеряет, а третья обрезает конец… При этом руки ее ни на секунду не замирали, заботливо хлопоча над его телом. Рейфу пришло в голову, что девушка — тронутая или одержимая. На ее устах — древние слова, кои запрещены к произнесению Вселенской Церковью, коих место во веки веков во мраке и холоде. С огромным усилием он приподнял руку, чтобы осенить ее крестным знамением; но девушка со смешком перехватила его кисть, положила обратно на постель и стала осторожно обрабатывать его израненную ладонь, стирая кровь у основания пальцев. Она сняла повязку с его живота, освободила его от остатков клетчатых зеленых штанов: смачивая кожу, разрезала ее и маленькими кусочками отнимала от рваных ран на пояснице и на бедрах. «Ох… — вскрикнул он. — Ох!..» Девушка нахмурилась и принесла что-то с плиты, ласково приподняла ему голову и дала напиться. От жидкости стало легче: казалось, из пищевода она растеклась по всему телу, по рукам-ногам и ослабила боль. Он погрузился в теплоту, которую простреливали короткие пестрые уколы боли, и услышал, как девушка, снова замурлыкав под нос, прикрывает его ноги. Он соскользнул глубже, в сон. Медленно наступил день, еще медленнее перешел в ночь, которая сменилась новым днем и новой темнотой. Рейф, казалось, выпал из времени, лежа то в полудреме, то во сне, чувствуя успокаивающее прикосновение бинтов и свежего постельного белья, видя мерцание где-то далеко над собой рукоятей семафора, страстно желая, но не имея сил добраться до них. Иногда (или это только казалось?), когда девушка подходила, он привлекал ее поближе, тыкался лицом в ее бедра, ощущая мамино тепло, а она гладила его по волосам, что-то говорила, что-то пела. Постоянно — и во сне, и наяву — ему слышался ее голос. Слова складывались в могучую сагу — в историю, которую до сего дня ни один человек не слышал да и не был способен придумать. То была история сотворения Земли; Земли и страны, которую ее жители называли Страной Ангелов. Но прежде не было ни Страны Ангелов, ни планет, ни солнца. Существовало только Время — Время и пустота. Однако Время и было пустотой, а пустота была Временем. В нем — в ней — двигались цветные пятна, вспыхивали и дрожали всполохи света. Оно было полно шорохов, криков, а может, и мелодичных звуков, подобных гудению органа, — и все это резонировало в его теле, пока оно не входило в единый ритм с этой какофонией и не истаивало в ней. Иногда во сне ему хотелось закричать, но говорить он был не в силах, и упоительное богохульство продолжалось. Ему виделись коричневые туманы, которые колыхались и перешептывались, и сквозили ярко блещущей водой — то было суровое море, холодное и безбрежное, океан сотворяемого мира. Но сам сон был текуч, образы вспыхивали, изменялись, незаметно перетекали друг в друга, величаво уступая место новым, и растворялись во тьме. Появились первые рокочущие горы, которые то поднимались, вспарывая все вокруг, то снова проваливались. А илистое морское дно миллион лет накапливало мириады падающих на него умирающих крохотных существ. Писк скользящих на дно махоньких улиток был частью всеобщего хора, который сливался в сладкозвучной и мелодичной песне. А боги уже существовали — древние боги, могущественные и многочисленные. Они глядели вниз, за всем наблюдали, взбаламучивали моря, шаря пальцами в иле. Все происходило в тусклом свете, в промозглом предрассветном мареве. Горы сотрясались, пятились и ворочались, будто прекрасные горбатые звери, которые отряхиваются от воды. И вот над ними взошло солнце, все согревая, разжижая туманы, рассылая по всем морям бесчисленные шаловливые танцующие блики. Боги покатились со смеху, а горы опять стали выкарабкиваться из ила, то и дело оскальзываясь, покуда не создали устойчивый облик дотоле бесформенной Земли. Звучало пение, катящееся подобно колесу, хотя не существовало ни «переда», ни «зада», было лишь осознание непрерывности, гигантских перемен, грандиозного вечноприсутствия Времени, Камни формировались, рассыпались в прах, вырастали снова, становились то твердыми, то текучими, покуда суша не приобрела свой нынешний вид. Так образовались обширные пастбища, поля и поросшие травой горы Страны Ангелов, у которой еще не было этого названия. Рейф увидел бесчисленные стада животных, бродящих по травостоям, следующих по кругу за кружащимся солнцем, и первых существ, напоминающих людей. Они были исполнены ярости, они дрались, и рубились, и складывали круги из камней в пустынных просторах, где гулял ветер; на кремнистых склонах они вновь и вновь находили трупы богов. Но боги уже намаялись, с севера подступали льды, солнце утонуло в собственной крови, наступил холод и мрак, оцепенение и зима. И вот в пустоту явился Он; но то был не восславляемый Вселенской Церковью Христос. То был Бальдур — Бальдур Великолепный, Бальдур Вечноюный. Он шагал по земной тверди, и лицо его сияло яко солнце, и Древние люди в восхищении падали ниц пред ним. Обжигая морозом, ветер шарил по кругам из камня; и люди во мраке молили о даровании весны. Тогда Бальдур подошел к дереву Игд-разилю… «Какому-какому дереву?» в отчаянии мысленно вскричал Рейф, и голос прервался для смеха и беззлобно объяснил: «Игдра-зилю, великому Ясеню Мира, ветви коего пронзают основание рая, а корни змеятся по преисподней…» Бальдур подошел к Древу, где Ему предстояло умереть за грехи Божьи и человеческие; и они пригвоздили Его к Древу, повесили на пробитых ладонях. И все сошлись восславить Его, а тем временем кровь Его хлестала, растекалась струями и рассыпалась светящимися брызгами, и Он висел между преисподней, обиталищем Троллей и Великанов, повелителей Мороза, Огня и Гор, и Семью Небесами, где в Валгалле Тив, и Тхунор, и старый Вотан трепетали перед величием сотворенного. От Его крови распространилось повсюду тепло, вернулся солнечный свет и выросли травы и полевые цветы, и кругом защебетали птицы, ища себе товарища вить гнездо. А вот наконец-то и церковь пришла, выйдя с востока, властная, колокольнозвонная, сметая с алтарей медные свадебные пироги, а люди тем временем истребляли друг друга в битвах, досаждали друг другу, заливали землю кровью, потом стали строить города, сигнальные башни, роскошные замки, залитые светом. Древние боги ушли восвояси, а также эльфы, Призраки пустошей, каменные идолища — и унесли с собой изошедшего кровью прекрасного Господа. Напрасно священники взывали к Нему, именуя Христом, рассказывая, будто Он умер на дереве на горе Голгофе. Папский флот поплыл во все концы света, Англия пробудилась, в каждом очаге зажегся огонь, кругом все застучало, зажило, — но кровь Бальдура что ни весна течет снова и снова. Так и завершилась, вернувшись к самой себе, Великая легенда, на пересказ которой потребовались дни, а может, и недели… Печка погасла, в башенной комнате было холодно. Рейф лежал неподвижно, с сознанием, что очень и очень болен. Семафорная площадка была царством коричневого и ясноголубого. Сочный коричневый цвет древесины, оранжевость рычагов управления, кремовость досок. А голубое исходило от неба, просачивалось через окна и дверь, отражалось бледными веретенами света на давным-давно безмолвствующем семафоре. Сама девушка была коричнево-голубой: смуглая кожа, платье и лента на голове — ледяной голубизны. Она наклонилась над ним с улыбкой, и вся тревога ушла. «Лучше, — пропел милый голос, — тебе теперь лучше. Тебе совсем хорошо». Он сел на постели. Слабость неимоверная. Девушка отбросила одеяла, и тело окатило холодным воздухом, покалывающим кожу, как холодая вода. Он спустил ноги с койки, с помощью девушки встал. Рейф начал было оседать, рассмеялся и выпрямился, слегка пошатываясь. Ступни ощущали шероховатость пола. Он посмотрел на кровавые шрамы на животе и бедрах, на сморщенный член, жалко торчащий из пука волос. Она нашла ему что набросить на тело, по могла одеться, посмеиваясь над ним, вертя в разные стороны. Натянула на него пальто, застегнула пуговицы до самого горла, присела и обула его. Он наклонился над койкой, отдышался и почувствовал, что силы возвращаются. Его взгляд упал на рукояти семафора. Она отрицательно покачала головой и слегка подтолкнула его к двери. «Пойдем, — сказал голос. — Ненадолго». Снаружи она опустилась на колени и потрогала снег. С запада дул влажный ветер. Вдалеке мирно сияли тронутые оттепелью холмы. «Бальдур умер, — пропел ее голос. — Бальдур умер…» И внезапно Рейфу почудилось, что он слышит щебет миллиона весенних ручьев, видит, как из-под прозрачного снега тянутся пестрые цветы. Он оглянулся на семафорные крылья на башне. Они показались ему нелепостью, угрюмым напоминанием о давно изжитом. Безусловно, они расстают и бесследно исчезнут, как этот снег. Они — часть бывшей, старой жизни. Впервые за долгие годы он сумел повернуться к семафору спиной без малейшего сожаления. Девушка скользила перед ним в летних туфельках, сверкая на снегу голыми лодыжками. Рейф последовал за ней — сперва нерешительно, потом все уверенней и уверенней, и силы его крепли с каждым шагом. А за ним высилась заброшенная сигнальная башня. Два всадника двигались шагом, позволяя коням выбирать самый удобный путь. Тот, что помоложе, закутанный в плащ, ехал впереди и из-под края шляпы вглядывался в горизонт. Его седовласый смуглый спутник с лицом, продубленным ветром, восседал на коне невозмутимо, чуть сутулясь. Перед ним с одной стороны луки висел футляр с цейсовским биноклем, с другой стороны кобура с мушкетом, ствол которого лежал на конской шее, а приклад был у самой руки всадника. Поодаль слева, на пригорке, в небо тянулись кроны рощицы. Впереди, в середине чашеобразной долины, чернел домик сигнальщика, примыкающий к высокой узкой башне. Офицер спокойно осадил коня, вынул бинокль из футляра и осмотрел пост. Никакого движения, труба не дымится. В окуляры он заметил, что окна наглухо закрыты, а крылья семафора беспомощно повисли, словно крылья подбитой птицы. Капрал нетерпеливо ждал, конь под ним переминался и пускал из ноздрей клубы пара, но капитан все делал неспешно. Наконец он опустил бинокль и пришпорил коня. Животное двинулось вперед — по-прежнему шагом, высоко поднимая копыта и ставя их с превеликой осторожностью. Здесь снег был особенно глубок. В низинку его намело вволю, а после дневной оттепели сугробы покрылись корочкой льда. Кони скользили, спускаясь по склону к домику сигнальщика. У его двери капитан спешился, бросив поводья и не привязывая коня. Он зашагал вперед, впившись взглядом в перемычку и доски двери. Метка. Метка повсюду: над дверью, на дверном полотне, на стенах. Круг с чем-то крабообразным внутри — не то ребус, не то пиктограмма единственное, на что был способен Древний народ, — похоже, они не оставляли людям никаких иных знаков. Капитан эту метку видел уже не раз, так что не удивился. А капралу это было внове. За спиной капитана испуганно охнули, щелкнул взводимым курком пистолет; краем глаза он видел, как его молодой спутник сделал инстинктивное суеверное движение свободной левой рукой, отгоняя нечистую силу. Офицер чуть усмехнулся, почти машинально, и толкнул дверь. Он заранее знал, что за ней, потому и страха не было. Внутри пристройки к башне было холодно и темно. Гильдеец медленно огляделся — руки в боки, расставленные ноги крепко упираются в дощатый пол. Было слышно, как снаружи конь грызет удила и пофыркивает на морозе. На настенном крюке бинокль, пол вымыт, плита вытерта до блеска, растопка аккуратно сложена поверх бревен. И везде, на всех деревянных поверхностях, пляшет магическая метка. Капитан прошел в середину комнаты и осмотрел то, что лежало на койке. Кровь на теле почернела и заледенела; на животе зияли раны, словно разодранные в крике рты; в остекленевших глазах не было никакого выражения; одна рука тянулась вверх, в сторону рычагов семафора, до которых было футов восемь. За его спиной визгливо заговорил капрал, стараясь гневным тоном сбить свой страх: — Вот падлы! Это дело рук Тех. Они тут похозяйничали! — Нет, — мотнул головой капитан и без особой уверенности в голосе добавил: — Это дикая кошка. — И все-таки они тут были, — хрипло сказал капрал. Тут он вспомнил, что на снегу вокруг ни одного следа, и ярость опять вскипела в нем. — А впрочем, следов нет. Как они могли сюда попасть? — А как сюда попадает ветер? — буркнул капитан. Он еще раз взглянул на труп. Он был немного наслышан об этом пареньке, о его служебных успехах. Гильдия потеряла славного работника. Как они могли прийти, эти Призраки пустоши?.. Капитан избегал называть их теми именами, которыми их наградил простой народ. Какие они, в каком виде являются? О чем говорят с умирающими в запертых изнутри хибарах? И чего ради они оставляют свои метки?.. Ему почудилось, что ответы сами собой складываются в его голове. Словно выкристаллизовываются из холодного, чуть сладковатого воздуха этого чертова места, вдуваются с каждым порывом ветра. «Все это пройдет, явилась мысль, — и минет, как сон. Руки не будут больше кровяниться о сигнальные рычаги, молодые ребята не будут больше замерзать в одиночестве на своих дозорных постах. Сигналы, быстрые как мысль, будут перелетать с континента на континент, через моря и океаны. Худо ли, хорошо ли, но это все пройдет…» Капитан по-птичьи затряс головой, словно норовил отряхнуть наваждение этого места. Благодаря какому-то внутреннему наитию он понял, что не узнает больше ничего. Древние Духи, Призраки пустоши, улепетнули вместе со своими волшебными способностями и знаниями. Всегда они ускользают во все еще сохранную темноту. До того дня, когда исчезнут навсегда. Они — бывшие и не бывшие… Он достал блокнот из-за пояса, вырвал листок, что-то написал и протянул капралу. — Будьте добры, передайте это через Голден-Кап. Капитан подошел к двери и застыл, глядя поверх холмов на слабо виднеющиеся на фоне неба и кажущиеся спичками семафорные крылья башни на востоке. Мысленно он представил себе карту, следуя за посланием по линии, от одной принимающей башни к другой — щелк-пощелк, так и пойдет, пойдет. Сперва до Голден-Капа, где огромные крылья воздеты над медленно набегающими ледяными морскими волнами; потом по линии первого класса до Аква-Сулиса и опять вдоль Великой Западной Дороги. Не пройдет и часа, как послание достигнет пункта назначения — холма Силбери; и понурившийся человек в зеленой форменной одежде поспешит на совсем деревенского вида улочку Эвебери и постучится в одну из дверей… Капрал поднялся на сигнальную площадку, укрепил листок из блокнота на подставке и приналег на рукояти, проверяя, насколько они заледенели. Потом расправил плечи и толкнул рукояти в полную силу. Мертвая башня ожила, тишину огласило пощелкивание крыльев. «Внимание, внимание!..» Затем сигнал «Начало передачи», значок адресата: восточная линия. Движение смахнуло облачко пушистого снега, и снежинки полетели вниз, медленно кружась и поблескивая на фоне серого неба.

Фигура третья
Брат Джон

В мастерской, под низким потолком, царил полумрак: свет проникал только через два зарешеченных круглых оконца в дальнем конце помещения. Вдоль стен из руста выстроился ряд заготовок для литографских камней. Один угол комнаты занимала массивная раковина с топорно сделанными трубами и кранами, рядом с ней стояла скамья; в воздухе ощущался слабый запах сырой, острый запах влажного песка. На скамье сидел краснощекий полноватый низкорослый молодой мужчина в темном одеянии монаха адхельмийской обители. Он работал и чуть слышно, без мелодии, насвистывал. Эта привычка не раз навлекала на украшенную тонзурой голову брата Джона громы и молнии начальства; но привычка успела въесться, а вторую натуру уже не изменить. Перед монахом лежал кусок известняка длиной около двух футов, толщиной дюйма в четыре. Чуть дальше стояли коробки с серебристым песком. Брат Джон был занят шлифовкой камня — через отверстия засыпал песок в металлический полировальный круг, затем проворно прикладывал его к заготовке и вращал, а водная шлифовальная эмульсия делала свое дело. Работа была нудная и вместе с тем требующая крайней тщательности: по окончании на камне не должно остаться ни единой царапины. Время от времени он проверял, ровная ли поверхность камня, накладывая на него стальной прямоугольник. В результате нескольких часов работы камень был почти отполирован; работа вступила в завершающую и самую напряженную стадию. На отшлифованной зернистой поверхности не должно быть изъянов — подрядчик Альбрехт непременно обнаружит неровности, а что за этим последует — брату Джону было отлично известно. Начальник литографского цеха извлечет из своей сумки хранимый специально для таких случаев короткий стальной кинжал, концом его клинка проведет крест-накрест по полировке — и изволь, братец Джон, шлифовать по новой. Совсем недавно он имел несчастье стирать один такой insignium — знак гнева замечательного мастера. С предельной осторожностью он промыл камень водой из шланга, надетого на один из кранов. Затем еще раз проверил поверхность, тщательно избегая касаться ее пальцами, даром что на них не могло быть жира. Достаточно самой малой малости жира, пятнышка масла из пресса, прикосновения потной руки — и вся работа насмарку. И то сказать, работа монахов в литографском цехе была настолько тонка, что у станка они надевали льняные маски, дабы не запачкать камни своим дыханием. Все было в порядке, и Джон, все так же насвистывая, приступил к окончательной полировке, для чего взял из своих запасов самый мелкий песок. И вот работа завершена — критически оглядев приятную глазу кремовую поверхность, он еще раз ополоснул камень, прислонив его к стене, чтобы смыть песок с боков и задней части. После чего, пыхтя, он перенес его в другой конец мастерской на платформу небольшого подъемника в толстой стене, дернул за веревку звонка, сверху звякнули в ответ, и предмет стольких его трудов медленно пополз под потолок и скрылся. Брат Джон поставил на место полировальный круг и лоточки с песком, вымыл раковину. В сливе заурчало; он ковырнул в трубе палкой, и вся вода, всхлипнув, ушла. Низкорослый монах неспешно последовал за своим камнем — вверх по винтовой лестнице. В отличие от шлифовальной мастерской, главный литографский зал был просторен и светел. Высокие окна выходили на волнистые холмы залитого радостным апрельским солнцем плодородного земледельческого края на границе между графствами Дорсет и Сомерсет. Вдоль одной стены были сложены заготовки, а у другой стены невысокий помост возносил на подобающую высоту конторку подрядчика Альбрехта. Дверь за конторкой вела в его рабочий кабинет — квадратную комнатку, заваленную всяческими счетами, фактурами и квитанциями, откуда можно было попасть в следующее помещение — кладовую, где на сосновых этажерках теснились банки с красками самых разных оттенков. В этой кладовой стоял острый сладковатый запах. В центре комнаты два длинных выскобленных добела стола были завалены пробными оттисками текущих работ; вокруг них четверо из шести временно причисленных к цеху послушников сидели и прилежно разрезали листы ножницами. За столами, на второй приподнятой площадке, стояли поодаль друг от друга три до блеска вычищенных пресса — предмет гордости и главная услада мастера Альбрехта. Не так давно из-за этих машин несложной конструкции у Джона были неприятности. Медные декели по традиции смазывали медвежьим салом, но в теплую погоду они распространяли тошнотворный запах, и Джон, чувствительное обоняние которого не переносило вони, раздобыл в одном городском гараже обычное машинное масло и заменил им смердящий состав. Мастер Альбрехт был вне себя от ярости, наложил на него многонедельную епитимью, которая включала в себя, помимо прочих неприятных повинностей, замену бунтарского масла на проверенное временем медвежье. Монаху пришлось покориться, но про себя он побожился, что, случись ему достичь сияющих высот начальника литографского цеха, он непременно откажется от вонючей смазки. Все так же насвистывая, брат Джон вошел в цех, но звук замер под яростным взглядом мастера Альбрехта. Джон подошел к одному из прессов и подождал, пока работающий за ним брат Джозеф не закончит печатать. Наконец тот вынул многокрасочный оттиск: грудастая деревенская девка держит ячменный сноп, а под ней надпись: «Жнецкий эль. Произведен по лицензии в монастыре Сент-Адхель-ма, Шерборн, Дорсет». Звонок известил о перерыве в работе, и монахи, на время освобожденные от обета молчания, говорливой толпой повалили в обеденный зал. Брат Джон и брат Джозеф сели в углу, поодаль от других, чтобы обсудить план послеобеденной работы, потому что со звон ком они опять будут вынуждены молчать, а начальство косо смотрит на общение жестами или записками — как на отлынивание от обета молчания. В два часа, когда они поднимались, чтобы вернуться в литографский цех, появился послушник с запиской, которую он передал брату Джону. Монах прочел ее, показал брату Джозефу и с деланным отчаянием закатил глаза. Его вызывали пред грозные очи самого аббата, и он наспех перебирал в уме, за что его могут притянуть к ответу, вспоминая свои последние грехи: как дурные поступки, так и упущенные возможности сделать добро. Получасовое ожидание аудиенции в приемной лишь взвинтило нервы брата Джона; он беспокойно ерзал на стуле и разглядывал квадраты солнечного света, которые медленно перемещались по стенам; напротив монастырский счетовод Томас, противно скрипя пером, что-то строчил на длинных свитках, на которых велась вся церковная документация, и время от времени вскидывал на него холодные обвиняющие глаза. Наконец в половине третьего брату Джону было позволено зайти к своему духовному начальнику. Повторялось обычное: отец Мередит читал нескончаемые бумаги из лежащих на столе стопок и лишь иногда поглядывал на него поверх очков в квадратной оправе, а брат Джон безмолвно потел и сопел, страшно нервничая, с налитым кровью лицом. В святая святых Джон бывал крайне редко, и воспоминания о посещениях этого кабинета были не из лучших. Он шарил глазами по комнате, освежая в памяти детали ее обстановки. Кабинет преподобного выглядел не столь аскетично, как остальные монастырские помещения: на полу — персидский ковер замысловатого рисунка, у одной стены — шкаф с книгами, в углу группа бронзовых статных зефиров поддерживала большой глобус. На конторке с кожаным верхом в беспорядке лежали книги и бумаги. Там же стояла пишущая машинка аббата — исполинских размеров агрегат, украшенный коринфскими колоннами, которые внизу превращались в возмутительные металлические лапы. Сквозь приоткрытые двери винного шкафчика было видно, что в нем добрый запас; над шкафчиком висела пиета — плач Богоматери — времен позднего Возрождения, а над рабочим столом отца Мередита взгляд притягивало мрачное испанское распятие. За окнами виднелись залитые солнцем отлогие окрестные холмы. Брат Джон перевел взгляд с бередящей душу фигуры распятого Христа на далекий горизонт. Долгое время он следил за неспешным движением наползающих друг на друга белых облаков и чуточку вздрогнул, когда отец Мередит наконец заговорил. — Брат Джон, — сказал он, — произошло нечто… занятное. Джон немного воспрял духом. Почем знать, может, аббат вызвал его совсем не затем, чтобы всыпать за какой-либо полузабытый проступок. Уведя брови предельно вверх, он изобразил на лице крайнюю степень заинтересованности в сочетании с приличествующим преданным самоумалением. Его гримаса имела сомнительный успех. Отец Мередит раздраженно постучал пальцами. — Можешь говорить, брат… Устав адхельмийского ордена ремесленников и мастеров суровостью не отличался; единственным требованием было молчание в дневное время, но этого требовали неукоснительно. — Спасибо, преподобный отец, — обрадованно сказал брат Джон и умолк. Пока что говорить было нечего. Отец Мередит еще раз перебрал бумаги на столе и прочистил глотку слабенькое покашливание, близкое к блеянию. — Мда… Суть в том, что нас… э-э… как бы просили представить… э-э… как бы художника. Дело темноватое, и я про него знаю не то чтобы много, но, по-моему… небольшая смена обстановки, брат, может оказаться… как бы благотворной… Брат Джон кротко склонил голову. Очень даже вероятно, что последнее замечание связано с происками мастера Альбрехта; после инцидента с медвежьим жиром Джон ни разу толком не виделся с ним. Да и словцо «художник» произнесено с какой-то особенной интонацией… Джон всегда радостно следовал за кем-нибудь в материях духовных; что же до вопросов творчества, то тут он был одержим грехом гордыни. — Я весь в вашей воле, преподобный отец, — пробормотал он. Аббат звонко хмыкнул. Мгновение-другое он изучал Джона поверх очков. Ему было отлично известно происхождение стоящего перед ним монаха. Родители — бедняки, потомственные дурноварий-ские сапожники. Уже с малолетства Джон не питал любви к семейному делу; когда его засаживали за сапожную колодку, вскоре оказывалось, что он малюет мелками на рабочем табурете, набрасывая портреты братьев и посетителей крохотной мастерской. Отец частенько хватался за широкий ремень, чтобы поучить «змееныша», и клялся или выбить из него душу, или наставить на путь истинный. Однако толстощекий мальчишка, во всем прочем покладистый и послушный, в этом отношении проявлял неожиданное упрямство. Он редко расставался с мелками и карандашом; когда все это отнималось, он рисовал угольком из камина или просто носком башмака. Его картинками и зарисовками были испещрены все грубо оштукатуренные стены его комнаты, а ремонт башмаков шел чем дальше, тем хуже. Деваться некуда, пришлось разрешить ему следовать своей склонности; отец утешился тем, что семья таким образом избавится от лишнего рта. В этой Англии талант Джона мог найти применение только в одной области, а потому он ступил на духовную стезю и в четырнадцать лет стал послушником сент-адхельмского монастыря, что в двадцати с лишним милях от дома. Первые месяцы стали испытанием и для юноши, и для его наставников: как любой подросток из простой семьи, Джон не умел читать — пришлось вместо художнического ремесла сперва освоить грамоту. Впрочем, послушник быстро сообразил, что только через буквы придет к успеху в заветном искусстве, он с неистовым рвением взялся за книги и год спустя был допущен к монастырским урокам живописи, которые вел мастер-художник брат Пьетро. Но тут его снова поджидало разочарование: рисовать с натуры запрещалось, и юный ученик часами неутомимо срисовывал с образ цов. Копирование антиков помогало ему набить руку, дисциплинировало глаз, но удовлетворения не приносило. Отдушиной стала литография. Поначалу, правда, он проклинал сложность этого искусства; в него не лезла длинная нудная история ремесла, которую брат Пьетро заставлял учить назубок. Однако цвет и фактура камня, обилие способов обработки пробудили к жизни таящееся в Джоне дарование. Пусть спрос в обществе на изящное искусство был мал, но большинство светских заказов требовало изощренного мастерства; трудясь усердно, Джон в последующие годы улучшил буквально все наклейки на бутылках и ящиках, производимых монастырской мастерской. Подрядчик Альбрехт признавал за ним если не великий талант, то первоклассное владение ремеслом, работать по-своему не мешал, и к тридцати годам Джон пользовался громкой славой среди собратьев-художников. (Иногда он называл себя с горьким юмором «гением соусных бутылок».) Пивоварение было одной из множества областей производства, в которых масштабно участвовала церковь, и на Джона посыпались заказы из других мест и из тех принадлежащих духовенству цехов, где недоставало своих творческих работников. Денежки потекли в сент-адхельмскую монастырскую казну, и большей частью в этом крылась разгадка, почему все, даже вспыльчивый начальник литографского цеха, были столь снисходительны к вспышкам его своенравия. Рисовальщиком брат Джон был замечательным и, если его не донимали наставлениями, работал в охотку; подобные качества адхельмцы всегда ставили выше слепого подчинения нормам устава и более или менее бесцветной набожности. Хотя и у терпения бывает предел, бывает… Слова брата Джона прервали быстрое течение мыслей настоятеля монастыря. — Преподобный отец, не могли бы вы… я имею в виду, известно ли вам, что это за работа? Нет. — Аббат явно покривил душой; он сгреб лежащие перед собой бумаги, положил на кипу других, потом взял опять. — Впрочем, могу сказать, что она связана с нешуточным путешествием. Поедешь в Дубрис, там поступишь в распоряжение епископа Лудена. Рассчитывай на многомесячную отлучку — быть может, на все время заседаний… э-э… Суда церковного благостроения под началом отца Иеронима. Должно сказать, что работа имеет… э-э… некоторую важность, и поручения тебе будут давать прямо из Рима. — Он снова откашлялся, со смущенным видом вертя в руках ручку. Потом энергично продолжил: — Брат, тебе предстоит дело исключительной важности и — случай оказать церкви подлинную услугу. Это будет получше, чем малевать пивные наклейки, а? Брат Джон молчал. Его мысли, привыкшей неспешно бродить по подземным лабиринтам сознания, пришлось бежать как ошпаренной. В пользу предложения можно сказать многое: опять же смена обстановки, как правильно говорит отец Мередит, и путешествие по Англии весной — в ту пору, которая всего милей его сердцу. К тому же раздумывать, похоже, не приходится: уж если мастер Альбрехт решил на время выпереть его из монастыря, тут и молитва не поможет. Есть и профессиональная гордость: выбрали его — это, ясное дело, признание его таланта. Все упирается в одно… Из деятельности Суда церковного благостроения ничего хорошего, ничего доброго не выйдет — отцу Мередиту это известно не хуже, чем прочим. Потому что в прошлом существовало нечто подобное, только под другим именем — и это имя, даже на Западе, где церковь царит безраздельно, имеет дурную славу. Инквизиция… Джон вошел в огромный дубрисский замок через Старые ворота вместе с шумной воскресной толпой, состоящей из монахов нищенствующего ордена, солдат и горожан, которые отправлялись на пикник с корзинками со снедью и пивом, мужчины важно шествовали в лучших воскресных костюмах, вокруг женских юбок галдели и резвились детишки. Пришлось пережидать поток людей; его проводник, — священник в красной сутане — нетерпеливо переминался с ноги на ногу, перекладывая из руки в руку большую связку книг. Перед Джоном высилась вторая стена, а над ней в небо устремлялась огромная главная башня замка, устрашающая своими размерами и массивностью кладки. Во внутреннем дворе, до самой башни Констебльс-ких ворот, раскинулись ярмарочные строения, над ними вился ароматный дым; без умолку наигрывали фисгармонии; двигались толчками карусели: вертелись голые златовласые нимфы, лошади и волшебные звери таращились в проходы между ларьками. Лаяли и выли цирковые собаки, темнокожие факиры пускали изо рта струи огня; тут же были плясуны и жонглеры, а на задворках призывали посмотреть все эротические прелести Востока. Поблизости силачи с дубинками мерялись силой, расшибая головы соперникам, — временные помосты из досок на пивных бочках покоричневели от пролитой крови; тут же гибкие парни в бледно-голубых обтягивающих трико до крови нахлестывали друг друга по ногам пуками лозы. Между палатками резвились дети: мальчишки и девчонки. Встречались и священники, и предсказатели будущего, и — непременно под ручку с грудастыми хохочущими бабенками — моряки, чьи смоляные косички залихватски торчали над воротниками. Папский голубой цвет так и лез в глаза, а малиновые широкие одеяния офицеров инквизиции мелькали повсюду. Шумный, пестрый хаос. Неподалеку от главной башни поднимался столб дыма; над большой площадью рядом с синим полотнищем папы Иоанна развевался королевский кроваво-красный стяг. Проводник потянул Джона за рукав, и монах пошел за ним, зачарованный царящей вокруг шумной суетой. По подвесному мосту они подошли к башне внутренней стены — священник прокладывал дорогу в толпе, энергично работая локтями. У стены внутреннего двора ждало еще одно увеселительное зрелище в клетках под открытым небом были заперты первые обвиняемые, ждущие Суда церковного благостроения. Вокруг них собралась неистово орущая толпа. Джон пригляделся и увидел, что один мужчина в клетке колотил нападающих палкой, которую исхитрился у них же вырвать. Его глаза налились кровью от ярости, на бороде висели клочья пены. В следующей клетке ярмарочной публике грозила высохшими кулачками старуха; на ее голове зияла рана — наверно, кто-то запустил камнем, и кровь заливала лицо и шею. Рядом с ней молодая пригожая длинноволосая женщина, выказывая свое презрение толпе, кормила грудью ребенка. Джон отвернулся с тяжелым чувством и последовал за хлопающей сутаной в верхний двор замка. Его уже ознакомили с будущими обязанностями он будет заносить на бумагу для последующего представления в Рим все стадии работы Суда под началом истребителя ведьм отца Иеронима. Начнет он с протоколирования Вопрошения схваченных. Помещение, отведенное для допросов, находилось под главной башней замка — туда вела винтовая лестница. Джон прошел через большой парадный зал — та стена, где находилось распятие, была занавешена алой материей в преддверии работы Суда. Возле лестницы, прислонив алебарду к стене, стоял воин в папском голубом мундире. При виде проводника Джона он схватил алебарду и вытянулся по стойке «смирно». Священник застучал сандалиями по ступенькам винтовой лестницы; Джон следовал за ним, неся записные книжки и котомку с красками, кистями, карандашами, резинками и прочими художническими принадлежностями. Низкорослый монах предчувствовал недоброе и пытался унять расшалившиеся нервы. Они спустились в просторную комнату с единственным зарешеченным окошком под самым потолком, откуда веером струился лиловато-синий свет. В дальнем конце комнаты горела масляная лампа, под ней стояла группа дородных мужчин в темных одеяниях, у каждого на груди виднелся insignium члена Суда — рука с молотом и молнией; один священник что-то бормотал, склонившись над лотком с инструментами непонятного назначения. Джон разглядел какие-то острые колесики, странной формы кандалы, кольца с металлическими шипами; другие инструменты, разложенные в ряд, он узнал — и у него мороз пошел по коже. Станочек с зазубренными зажимными щечками, как пить дать gresillons тиски для больших пальцев. Он знал, что такая штука существовала в незапамятные времена. Ближе к нему стоял необычного вида стол из необструганных досок — по бокам деревянные круги, разводимые рычагом в разные стороны, что ясно изобличало назначение механизма. С потолка свисали веревки, перекинутые через ролики; горела жаровня, и щипцы в ней уже докрасна раскалились, а чуть в стороне были свалены свинцовые чушки. Стоящий рядом с Джоном священник счел своим долгом вполголоса закончить те разъяснения, которые он начал еще тогда, когда они шагали через весь город из монастыря в замок. — Коль скоро такие преступления, — говорил он, — как ведовство и ересь, как восхваление дьявола, общение с демонами мужеского и женского полу и сходственные мерзопакости, а также сделки с самим Повелителем Мух суть crimen excepta, то бишь преступления не столько плоти, сколько духа, то они неподсудны светскому суду, а свидетельские показания в сих случаях не могут быть даваемы и принимаемы в соответствии с обычной юридической практикой. Наш же Суд зиждется на наличии улик неосязаемых, кои достаточно весомы, дабы выступать доказательством вины того, кого подвергают Вопрошению. Сим объясняется то, что мы узаконили применение пытки; смерть виновного кладет конец очередному посягательству Сатаны на Божий промысел, о чем сказано Вселенской Церковью устами наместника Божьего на земле папы Иоанна; покаявшийся еретик смертью спасается от большего падения в пучину кощунства и тем самым оставляет себе надежду попасть в Царство Божье. Брат Джон, лицо которого исказилось подобием болезненной гримасы, осмелился перебить его вопросом: — Но разве вашим пленникам не оставлена возможность чистосердечно во всем признаться? Вдруг они пожелают исповедаться без Вопрошения?.. — Не может быть чистосердечного признания без принуждения, — осадил его собеседник. — Раз собранные нами улики суть неосязаемы и даны свыше, то всякий подозреваемый уже виновен — только потому, что заподозрен. — Он скользнул взглядом по ролику на потолке и свисающей с него веревке и продолжал: — Исповедь должна быть искренней. Должна идти от сердца. Ложное признание, лишь бы избежать страданий при Вопрошении, не нужно ни Церкви, ни Господу. Цель наша — спасение душ тех бесчестных негодяев, что предстают пред нашим Судом, — пусть даже ценой умертвления их плотской оболочки. По сравнению с сохранением души для жизни вечной, все остальное шелуха. Бормотание священника в дальнем конце комнаты внезапно прекратилось. Проводник Джона растянул губы в зловещей улыбке. — Замечательно, — сказал он. — Вот ты и дождался, брат. Скоро начнут. — Что они там делали? — спросил брат Джон. Его собеседник не без удивления уставился на него. — Как что? Естественно, благословляли инструменты для Вопрошения… — Однако ж, — сказал брат Джон, потирая выстриженный кружок на голове, что он делал только при крайней озадаченности, — никак не возьму в толк, как можно забрюхатеть от инкубуса? Ежели все так, как вы говорите, и баба может понести от этого самого инкубуса — демона с мужским хозяйством, тогда теория насчет дьявольского наваждения основана на песке. Зачатие от Сатаны бесспорно означает… Священник резко обернулся в его сторону и сверкнул глазами. — Советую тебе вдуматься хорошенько, — сказал он. — Этот вопрос скользкий, на нем и лоб можно расшибить. Да, бесы бесплотны и бесполы, и не способны оплодотворять женщин; так и их повелитель бесплоден пред лицом Господа. Но заполучив в облике демонов-инкубусов мужское семя и перенеся его невидимо по воздуху, они выполняют свое черное дело. Сам видишь, брат, противоречия нету. Я не еретик. — Понятно, — выдавил из себя смертельно побледневший Джон. — Простите меня, брат Себастьян. Мы, адхельмийцы, народ ремесленный, больше петрим в технике и механике, руки кой-чего умеют, а учение самое поверхностное… Где-то вдали раздались звуки труб, смягченные толстыми стенами. Брат Джон уезжал из Дубриса верхом по изрытой колеями дороге, которая вилась среди зарослей в северной части города. Он мешковато сидел в седле, ссутулившись и уставившись в землю. Пропыленная малиновая ряса, подол которой был теперь перепачкан и потерт, хлопала по икрам; брат Джон совсем отпустил поводья, и лошадь брела по своей воле, беря то влево, то вправо. Частенько она останавливалась, но Джон ее не погонял. Он был весь погружен в свои мысли и лишь раз поднял невидящие глаза к горизонту. На щеках не осталось и следа румянца, лицо приобрело серовато-зеленый покойницкий оттенок; временами по телу пробегала дрожь, словно его трепала лихорадка. Да и в весе он поубавился; опояска, которая прежде едва сходилась на брюхе, висела свободно. Знакомая котомка была приторочена к луке, но исписанных блокнотов в ней уже не было — они, если можно верить словам брата Себастьяна, со специальным гонцом отправлены в Рим. Перед отъездом инквизитор поблагодарил Джона за прилежание и хорошие протоколы, обнадежив насчет дальнейшей работы — дескать, предстоят слушания многочисленных дел сообщничества с дьяволом в Кенте. Но Джон промолчал, и брат Себастьян отошел от него, раз-другой неодобрительно и вопрошающе на него оглянувшись. За долгие недели работы он успел приглядеться к брату Джону и подозревал, что у того где-то в глубине души таится ересь. Временами его подмывало нафискалить отцу Иерониму, останавливала только боязнь нежелательных последствий. Как бы Джон ни умалял теологическую ученость адхельмийцев, их орден пользовался заслуженным почетом в стране, к тому же этот мазилка выполнял работу по поручению Рима. Брат Себастьян исступленно и неустанно пекся о делах веры, но бывают случаи, когда даже рьяный верующий обязан на что-либо закрывать глаза… Мимо протарахтела крестьянская повозка, взвихрив облако белесой пыли. Лошадь Джона шарахнулась в сторону, и монах с отсутствующим видом мягко пожурил ее. В лабиринте его сознания все еще метались какие-то отзвуки. Шепот, нарастающий и стихающий, как всплески и шипение морских волн; вопли обреченных и умирающих. Шипение жаровен, щелканье рвущих плоть кнутов, скрип пыточного стола, треск и лопающийся звук, когда механизмы рвали сухожилия, калеча Творенье Божие. Джону довелось увидеть все: и как вырывают груди раскаленными добела щипцами, и как заливают в глотку жидкий свинец, и как на икры надевают сапоги с кипящим металлом, и как сажают на раскаленный или на утыканный шипами стул, наваливая на бедра жертвы свинцовые чушки… Дыба, раздавленные пальцы… Распарившиеся палачи сбрасывали рубахи и продолжали свое дело, а наверху сумасшедший судья вырывал у исходящих пеной эпилептиков клевету на новых обреченных… Карандаш и кисть Джона так и летали по бумаге, а рядом стоял с хмурым видом брат Себастьян, дергая себя за губу и тряся головой. Казалось, руки Джона работают сами собой, переворачивают страницы, хватают то чернила, то краски, рисунки становятся все живее, все правильнее ложатся тени. Потрясающее боковое освещение; сверкающий пот на телах, вытянутых или скорченных в пароксизме боли; руки, вывихнутые из суставов, лопнувшие на дыбе животы, лужи свежей крови на полу. Создавалось впечатление, что художник пытается запечатлеть на бумаге зловоние, даже грязь и неистовые звуки этого подземелья. В какой-то момент брат Себастьян, помимо воли, сам потрясенный, оттащил Джона прочь, но не мог заставить прекратить работу. Тот нарисовал, как во внутреннем дворе крепости четыре саф-фолкских тяжеловоза раздирают на части тело колдуна; как обреченные мужчины и женщины сидят, привязанные, на бочках со смолой в ожидании факела; зарисовал он и то, что остается, когда пламя угасает. «Не допусти, чтобы ведьма осталась жить! — сказал ему на прощание Себастьян. — Хорошенько запомни это, брат. Не допусти, чтобы ведьма осталась жить!..» Сейчас губы Джона безмолвно повторяли эти слова. Ночь застала его милях в шести от Дубриса. Он неуклюже спешился в темноте, привязал лошадь и напился из ручья. Мешок с кистями и красками он швырнул в поток и долго глядел в ту сторону, куда мешок уволокло течением, хотя из-за темноты не мог проследить его путь. При такой скорости путешествия понадобилось несколько недель, чтобы добраться до родных мест. Временами он не там поворачивал на развилках; иногда его подкармливали в селениях по пути, и тогда он благословлял дающих и рыдал. Однажды на него напали оборванцы, но шарахнулись при виде его белых губ и остановившихся глаз, бросились наутек от этого не то помешанного, не то зачумленного. Наконец он оказался в Дорсете, отклонившись в пути на много миль от дороги на Бландфорд-Форум. Какое-то время он двигался на запад за излучинами Фрома, а у Дурноварии повернул на север к Шер-борну. Там нашлись люди, которые, уважив малиновую рясу, указали ему дорогу, сунули в узелок буханку хлеба, к которой он так и не притронулся. В середине июля он достиг адхельмийского монастыря, у самых ворот подарил истощенную лошадь какому-то оборванному мальчишке. Ошарашенный аббат поместил его в монастырский лазарет и предпринял немедленные розыски лошади, но той и след простыл. Джон лежал в келье, убранной пестрыми летними цветами — фуксиями, бегониями и розами из монастырского сада, и наблюдал, как по стене бегают солнечные блики, как по голубому небу бегут легкие облака. Заговорил он лишь однажды — с братом Джозефом. С глазами, перепуганными и дикими, он вдруг сел прямо на постели и вцепился в запястье юноши. — Я наслаждался ею, брат, — прошептал он. — Да охранят меня Господь и святые, я наслаждался своей работой… Напрасно Джозеф пытался успокоить его. Лишь через месяц он впервые встал с постели и смог самостоятельно одеться. Ел он совсем мало, и от него остались кожа да кости, только глаза горячечно блестели на исхудалом лице. Он стал к литографскому прессу, невзирая на то, что мастер Альбрехт разбранил его и велел идти отдыхать. Джон трудился весь день, даже во время перерывов на ленч и ужин, даже после того, как зазвонили к вечерне. Ночь и взошедшая луна застали его за работой, он наносил и раскатывал краску на печатную форму, уже не различая впотьмах рисунка, придавливал декелем, нажимал на спицы и проворачивал колесо, опускал талер, раскатывал краску, придавливал декелем… Все это время брат Джозеф не отходил от него, наблюдая за ним из полутьмы; но в конце концов и он ушел, напуганный чем-то необъяснимым. Только перед рассветом Джон прервал исполнение наложенной на себя епитимьи. Он стоял слегка покачиваясь — темная фигура, облитая по контуру лунным светом, — и прислушивался, нахмурившись, словно норовил уловить какие-то недоступные человеческому уху отзвуки. Потом сдавленно зарыдал, пьяной походкой дошел до середины цеха и распростерся на полу, раскинув руки. Неожиданный порыв ветра грохотнул по крыше; брат Джон поднялся и предельно напряг слух, чтобы услышать звук, если то был звук. Именно в этот момент он увидел первое из тех видений — или галлюцинаций, — которые преследовали его до конца дней. Раздалась быстрая дробь, вроде барабанной, в комнате стало совершенно темно, потом вспыхнул яркий свет. Джон что-то залепетал, впился ногтями в свое лицо и попытался молиться. В Дубрисе была одна деревенская девка, смазливая курва, которая путалась, как это ни странно и ни дико, с демоном мужеского пола. Ее-то они в конце концов отпустили, но перед тем палач отрубил девке пальцы на руке и отдал ей завернутыми в тряпочку. И вот брат Джон увидел ее снова — в лунном свете. Жалобно и обоз-ленно воя, она прошествовала через весь цех, а за ней вприпрыжку бежала всякая жуткая нежить: отрубленные ноги, руки и головы, части четвертованных тел, обугленные раскаленными железными кандалами. И все они завывали, мычали, зловеще трещали, вопили и взывали… Лицо Джона будто огнем опалило — вокруг него вспыхнули огни, колеса прессов обратились во вращающиеся солнца с темными спицами. Со всех сторон раздался грохот и необъяснимый звук, глаза его закатились, показывая белки, он заколотил кулаками в дверь, закричал что было сил и упал в беспамятстве. Утром святые братья, не найдя его в келье, направились за ним в мастерскую. Потом обыскали весь монастырь и подземелье. Но тщетно — брат Джон бесследно пропал. Его преосвященство кардинал-архиепископ Лондониума тяжело вздохнул, потер подбородок, зевнул, встал и подошел к окну, которое выходило на двор епископского дворца. С руками заложенными за спину, он постоял у окна, уперев жирный подбородок в грудь. Сады радовали живыми красками цветущих лилий, шпорников и нового сорта роз, выведенных Маккреди, — во всем, что касалось вещей бренных, его преосвященство был гурманом. Его подслеповатым глазам открывался вид на пруд внизу, где престарелый карп выплывал на звон колокольчика. За прудами и за посадками лекарственных трав, между которыми вились мощеные дорожки, виднелась наружная стена. Над ней мрачно высилась каменная башня с рядами окон похожего на тюрьму колледжа сигнальщиков. Лондониумские шумы едва долетали до кардинальского кабинета: выкрики разносчиков, грохот и стук вагонных колес паровых большегрузов, звяканье каких-то колокольцев. Сознание его преосвященства отмечало звуки машинально; он же, поджав губы, не прерывал своих мучительных и далеко не приятных размышлений Из открытой папки на столе выглядывала стопочка бумаг. Кардинал взял одну и, нахмурив брови, стал читать. За официальным обращением и первыми сухими официальными фразами прорывался гнев боголюбивого и честного человека. Ваше преосвященство, нижайше прошу извинить за то, что осмеливаюсь представить Вашему вниманию дело неслыханно богомерзкое, от коего кровь стынет в жилах, указавши на пытки, жутчайшие страдания и несправедливые преследования, постигшие под прикрытием имени Христова народ нашей епархии. Бедных и убогих, людей здравомыслящих и людей простых умом… детей и расслабленных старцев, кормящих матерей… Дети возводят напраслину на своих родителей, жены — на своих мужей. Нет у меня сил; Ваше преосвященство, терпеть долее сие непотребство, сей ужас… Его преосвященство усмотрел ошибку в латинской скорописи, сердито и машинально исправил ее красной авторучкой.
…ужас обрушился на нас в нашем законопослушном и непорочном древнем городе. На безвинных и слабых умом, на беззащитных прихожан, покорных Господу, зовущему к любви, милосердию и просвещению… Этот безумец, этот кощунственный сквернавец и его так называемый Суд благостроения… Кардинал посмотрел в конец страничек на подпись и покачал головой. Дубрисский епископ Луден — человек смелый, но дурак: попади это письмо в чьи надо руки, и ничто не спасло бы его светлость от знакомства с пыточными орудиями, которые он так красноречиво клеймит. Попахивает ересью… Кардинал кончиками пальцев взял письмо и вернул на место в папку. Потом вытащил следующее, скупое и деловитое, от командира дурноварийского гарнизона.
…вероотступник, известный под именем брата Джона, по-прежнему ускользает от нас. Мятежи, прямо истекающие из его проповедей и речей его последователей, в последние дни вспыхнули в Шерборне, Стурминстере, Ньютоне, Шафтсбери, Блендфорде и в самой Дурноварии. Стало невозможно управлять простым народом, который приписывает его неуловимость вмешательству чудесных сил. Я смею настаивать на присылке пополнения конницы в сопровождении по меньшей мере четырехсот пехотинцев с должной амуницией и обозом для тщательнейшего прочесывания района от Бееминстера до Йовиля, где, по донесениям, скрываются мятежники. Их, говорят, человек пятьдесят, много — сто; все вооружены и хорошо знают местность. Попытки истребить их лобовой атакой не дают результата… Его преосвященство в раздражении отшвырнул письмо. Дюжина подобных писем привели к тому, что он официально предал анафеме брата Джона еще шесть месяцев назад. Отлучение значило смертный приговор. Но, похоже, анафема и вечное проклятие произвели слабое впечатление. Его последователи только пуще бесчинствуют: при свете дня разметали и истребили кавалерийский отряд в двадцать сабель и завладели их оружием; напали на отряд римских драгун, разбили его, а капитана, привязав к лошади и нацепив на мундир оскорбительную надпись, отправили легким галопом в Дурноварию; имели дерзость сжечь чучело папы как в Вудхендже, так и в Бедбери-Рингс. Кардинал понимал, чем чревата мученическая смерть Джона, и поэтому с удовольствием оставил бы его в покое, чтобы вся эта дурацкая история рассосалась сама собой, но обстоятельства принуждали действовать решительно. Он обратился к краткой справке о жизни и деяниях бунтовщика, привезенной посланцем из адхельмийского монастыря. Посланец, вопреки обыкновению, ныне буквально стелился перед ним, тогда как у Его преосвященства было искушение отрезать ему уши и послать их на блюде отцу Мередиту, который позволял так распускаться своим чертовым монахам. Адхельмийцы, возможно, и не по своей вине, стремительно становились сердцевиной нового и пугающего народного движения. Мощь англиканства возрождается на подобных остатках старинных культов; разве сам святой Адхельм не обратил в истинную веру жителей огромных пространств за много веков до того, как священники наводнили эти края вслед за норманнами, восстановившими в Англии правление римско-католической церкви? Факт существования в прошлом англиканской церкви из истории не вычеркнешь, невзирая на нынешнее упорное замалчивание, и борьба за ее восстановление может вспыхнуть в любой момент. Ведь был многолетний период относительно мирного сосуществования англиканской и католической церквей — между реформацией Генриха VIII, когда он отверг власть пап, и отлучением от церкви королевы Елизаветы. Мирное сосуществование церквей — это, положим, байка, но опасно заронять такие идеи в непросвещенные массы, далекие от теологических тонкостей. Давний клич церкви «покоряться и поклоняться» перестал быть эффективным; у людей возникает соблазн учредить собственную духовную иерархию, а возглавить ее способен либо Джон, либо другой человек его же убеждений. Ренегат присутствовал на последней сессии Суда церковного бла-гостроения — вот завязка всей этой дурацкой истории, думал Его преосвященство, перечитывая сведения, которые успел затвердить наизусть. Он тряхнул головой. Как же втолковать? Как унять гнев такого человека, как Луден, с помощью одних цифр, фактов и политических доводов? Его преосвященство устало пожал плечами. В мировой истории не бывало власти могущественнее власти Второго Рима. Подумать только: держать в кулаке полмира, с жонглерской ловкостью балансировать, сталкивая одни силы с другими, — и как только справляется с этим ум человеческий!.. Ярость наций подобна ярости морской стихии — ее не сдержать хлипким заслоном. Англиканство однажды раскололо нацию надвое — тогдашние события были детально изложены в пухлых фолиантах, теснящихся на полках в его кабинете. В то время вся Англия осветилась кострами аутодафе — от Корнуолла до Пеннинских гор. Зато вторичное возвращение католицизма в Англию — благо наша церковь проявила всесильную мудрость — прошло почти безболезненно и стоило небольшой крови, к тому же быстро пролитой и быстро забытой. Слишком часто, размышлял кардинал, приходится прибегать к кнуту и стращать адским пламенем вместо того, чтобы манить в царствие любви… Спору нет, отец Иероним — человек одержимый до сумасшествия, и его услуги в прошлом значительны; однако на сей раз устроенная им кровавая баня вызвала волну гнева, которая способна захлестнуть всю Англию… Немилосердные и странные мысли вертелись в голове архиепископа лондониумского. Он снова встал и в задумчивости вперился в сады под окном. Мысленно он представил, как его розы топчут ноги грубой черни, как каблуками вдавливают в землю лилии, как орущая толпа крушит и поджигает его дворец, упивается винами из его подвалов, а тем временем языки пламени уничтожают его покои, кухни, кабинеты и библиотеку. Да будет проклят отец Иероним, да покарает Господь адхельмийцев, а пуще всего брата Джона!.. В силу своего положения Его преосвященству приходилось быть не столько духовным лицом, сколько экономистом и политиком; иногда вся церковная иерархия казалась ему сияющим одеялом, золотым покрывалом, накинутым на тело спящего гиганта. Временами, как сегодня, гигант начинает ворочаться и мычать в своем нескончаемом сне. А теперь того и гляди проснется. Он решительно отмел эти мысли, вернулся к столу и вынул из ящика официальный документ, который вчера надиктовал секретарю, потратив на это все утро. Ввиду того, что еретик, известный под именем брата Джона, бывший монах адхельмийской обители, чье имя объявлено нами отлученным от церкви и чей дух нами обречен вечному огню геенны, продолжает глумление над волей Господа нашего и христолюбивой Церкви нашей, почитаем долгом обратиться с сим уведомлением и предупреждением: всякий, кто даст приют сказанному еретику или его соразбойникам; всякий, кто снабдит их пищей, питьем, оружием, пулями и порохом или чем другим прочим; всякий, у кого будут найдены письма, бунтарские призывы или другие писанные листки от брата Джона или от одного из его соразбойников; всякий, замеченный в распространении сих поносительных писаний для ради вящего торжества сатаны над славой Господней; всякий, кто уличен в утаении сведений о местопребывании сказанного еретика или его соразбойников; всякий, кто посетит их тайные сходки и беснования или какого другого рода сборища и в течение дня после оного не доложит о том со всей подробностию и без утайки своему святому отцу, или командиру ближайшего гарнизона, или полицейскому начальнику, — таковой будет предан анафеме и погибнет для Господа, и не будет ему прощения перед судом людским и Церковным; таковой будет повешен, а тело его брошено в воду, его жилище будет посыпано солью и обмазано дегтем и оставлено в таковом виде, дабы быть устрашением и поучением прочим еретикам и предателям Господа и высокой миссии нашей Церкви. Далее долг наш объявить следующие вознаграждения; за сведения, пособляющие поимке, живыми или мертвыми, брата Джона или его соразбойников, — двадцать пять фунтов золотом; за поимку, живым или мертвым, члена шайки брата Джона — пятьдесят фунтов золотом; за поимку, живым или мертвым, самого брата Джона — двести фунтов золотом, кои будут выплачены в нашем ламбетском епископском дворце по представлению тела указанного еретика или по представлению достоверных доказательств гибели оного; Подписано нами собственноручно июня двадцать первого числа, года от рождества Господа нашего Христа одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Перечитав документ, кардинал мрачно кивнул в знак одобрения. Чтобы сохранить авторитет, церкви необходимо с примерной жестокостью наказать одного-двух «праведников», и Джон как раз тот человек, который достоин быть первым. Его преосвященство поморщился и кликнул секретаря, чтобы тот принес кардинальскую печать. Часть пехоты рассыпалась полукругом у спуска в лощину. Остальные солдаты, ярко выделяясь своими голубыми мундирами, прятались за камнями внизу, перед пещерами на склоне. То там, то здесь вились дымки обстреливали защитников нескольких пещер, малочисленных и окруженных, но продолжающих бессмысленное сопротивление. В двухстах ярдах от гнезда бунтовщиков наводили на цель кулеврину. Пушка находилась под прикрытием наспех возведенного каменного полукруга; артиллеристы за бруствером, обливаясь потом, рычагами ворочали колеса лафета. Поленья, подсунутые под ободы колес, поднимали орудие на определенное число градусов, но угол возвышения был недопустимо велик, и потому капитан опасался, что при откате после первого выстрела хобот лафета так саданет о каменистую площадку, что неминуемо треснет. Возле пушки майор — в кивере, с саблей наголо успокаивал дрожащую лошадь и обкладывал солдат последними словами за неповоротливость. Было уже ясно, что лобовые атаки обходятся слишком дорого: выше по склону лощины виднелись трупы в голубых мундирах — еретики уложили немало пехотинцев. Майор, не хотевший почем зря рисковать жизнями своих парней, выходил из себя, сыпал бранью и грозил саблей в сторону бунтовщиков. Ответом было облачко дыма с их стороны — пуля, чиркнув по камню, пропела в двадцати футах левее от майора. Те солдаты, что прятались внизу за камнями, дали беспорядочный залп, и осажденные опять спрятались. Майору показалось, что одновременно с эхом выстрелов раздался громкий вскрик. Первый выстрел из внушительной пушки поднял в воздух груду каменных осколков в ярде от входа в пещеру; второй привел к небольшому оползню чуть выше и правее. Третий сбросил орудие с грубо сложенной платфомы — одному артиллеристу при этом сломало ногу. Капитан выругался, страстно желая иметь под рукой добрую мортиру, но чего нет, того нет. Ствол подняли и установили более прочно; теперь папские солдаты рвались не оставить камня на камне от оплота мятежников. Пока солдаты возились с пушкой, ярдах в двадцати от пещер вдруг объявилась приземистая фигурка в темной рясе, которая заячьими скачками из стороны в сторону убегала прочь по козлиной тропе, взметая клубы пыли. Майор так и ахнул и, потеряв голову, выскочил перед цепочкой своих солдат как раз на линию прицела — и заорал, призывая их не промахнуться. Пуля скосила богоотступника лишь в двадцати футах от вершины крутого обрыва — он покатился вниз и не сразу остановился, однако у него достало сил, покуда пехота перезаряжала ружья, выхватить пистолет, прицелиться с колена и уложить солдата справа от майора. Майор взревел, ринулся вперед и ухватил адхельмийского монаха за клобук. С головы того слетел парик — на офицера глядел, насмешливо скалясь окровавленным ртом и кривясь от боли, совершенный мальчишка. Подскочивший адъютант произнес с отвращением: — Его воспитанник!.. — Скорее дружок по блуду! — прорычал майор. Он схватил брата Джозефа за волосы и тряхнул. — Ну, фитюлька, выкладывай, где твой хозяин? Тот молчал. Его тряхнули снова. Брат Джозеф приподнялся и плюнул красной слюной в склоненное над ним лицо. Адъютант мотнул головой. — Сэр, от этих тварей ничего не добьешься. — Сам знаю, — сокрушенно сказал майор. — Эй, сержант, пришлите-ка сюда санитаров… Тот двинулся беглым шагом вниз по склону. Мальчишка, прерывисто дыша, опять приподнялся, протянул сжатый кулак — и рухнул без сознания. Майор стал на колени, стараясь не испачкаться в крови, и разжал его пальцы. Потом быстро поднялся, стиснув в ладони медальончик, украшенный хитросплетением линий. — Это-то нам и нужно… — тихо пробормотал он и незаметно от адъютанта сунул магический знак в карман мундира. Обыск пещеры дал кучу трофеев. Шесть трупов — три почти не покалечены, а остальные в сносном состоянии, так что папскому чиновнику не к чему будет придраться. За голову мятежников нынче дают по сто пятьдесят фунтов — стало быть, они разом заполучили девять сотен, а в итоге — больше тысячи. Хороший приработок для батальона. Вдобавок в пещере нашелся запас провианта и оружия, запретные книги и разные бумаги еретиков, а также стопки приготовленных к распространению прокламаций. Листовки майор распорядился сжечь на месте. В глубине пещеры валялись детали разнесенного орудийным выстрелом старинного альбионского типографского станка и ящички с наборными шрифтами. Майор послал за кувалдами и носком сапога пнул кучу прокламаций. — Уже то хорошо, — с философским видом изрек он, обращаясь к адъютанту, — что по округе будет распространяться меньше этой дряни… И тем не менее главная цель операции осталась невыполненной. Брат Джон снова улизнул. В следующие недели жили только слухами. Джон, дескать, тут. Нет же, он там. Что ни ночь, военные отряды скакали то туда, то сюда, переворачивали вверх дном очередную деревушку; от охотников получить награду приходилось отбиваться, однако она так и не была выплачена. Пошли гулять россказни, что Джон-де спутался с пустошным народом, и волшебники раз за разом чудесным образом уносят его из опасного места. Из Рима пришел сердитый приговор, «Transvestism». Удвоили награду. Доносчики процветали; было сожжено видимо-невидимо деревенских домов, пострадали целые города. Стаи птиц слетались пировать к виселицам на перекрестках, где, гремя цепями, качались прикованные к столбам наводящие ужас трупы. Гигант беспокойно ворочался и метался во сне. Был осквернен уэлльский собор, но ущерб был невелик. Некий сквернавец, может, и с должным почтением приблизившись к главному престолу, имел дерзость установить на нем афишку с соблазнительными словами, кою всяк вошедший мог лицезреть не без содрогания телесного. Разумеется, документ был тут же изъят и сожжен, но распространился слух, что там были начертаны слова из Священного писания, еретически переведенные со среднеанглийского на современный язык: «Написано: „дом Мой домом молитвы наречется“; а вы сделали его вертепом разбойников»… То же случилось и в Аква-Сулисе («Продай имение твое и раздай нищим»), и в резиденции самого епископа дорсетского («Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие».) Но сии непотребства были произведены его учениками, тайными или явными; сам же Джон непрестанно перемещался с места на место, проповедуя и совершая молебствия. Иногда видения до того донимали его, что он с пеной у рта катался по земле, до крови колотил по ней кулаками, рвал на себе одежду и ногтями раздирал кожу — его последователи, объятые ужасом, сбивались в кучу. Возможно, это фантомы — обрубки рук и ног — с гоготом и воплями гнали его по бесплодным и малолюдным пространствам Запада; возможно, древние языческие божества привечали его на своих землях, давали умиротворение, усаживались рядом и подле каменных алтарей, построенных еще до прихода римлян, заводили рассказ о стародавней вере, а в небесах ходили кругом облака и проказливо кувыркались солнце и луна. Говорили, будто Джон отдал свои туфли, теплую накидку, все свое имущество; болтали, что все это зарыто где-то в земле, уже проросло и дало благоуханные цветы, как некогда имущество святого Иосифа из Гластонбери. Неведомо, знал ли Джон о подобных слухах. Он передвигался подобно тени губы непрестанно что-то нашептывают, глаза ничего вокруг не видят, ему что дождь, что буря — все одно; одному Богу известно, как люди исхитрялись прятать его и не давали ему умереть с голоду, потому что измотанные солдаты в голубых мундирах прочесывали дорсетский край от Шерборна до Корвесгита и от Сарум-Рингс до долины Великана возле Серна. Цена за голову Джона росла неуклонно: с пятисот фунтов до тысячи, с тысячи до полутора, а потом подскочила до невероятной суммы в две тысячи фунтов, которую обязывались выплатить по первому требованию в резиденции епископа лондониумского. Но виновник суматохи будто в воду канул. Покатилась новая волна слухов. Утверждали, будто он готовит мятеж против власти Рима, а теперь затаился и собирает потребное войско; другие говорили, божась, что он то болен, то ранен, то перебрался в другие края; и, наконец, прошелестел слух, что он-де помер. Его последователи, а к тому времени они исчислялись тысячами, томились в ожидании и горевали. Но Джон был жив; он вернулся в горы и бродил вслед за прокаженными, следуя за звоном их колокольчиков, сердитым и тоскливым. Домики деревушки сгрудились посреди открытой всем стихиям пустоши потрепанные бурями заброшенные лачуги из серого кам ня. Считанные деревья невысоки, чахлы, изуродованы ветрами — ветви тянутся к домикам, словно ища защиты. От селения уходит дорога с разбитыми колеями, змеится по безлюдным пространствам и теряется вдали. Пустоши пересекает гряда едва различимых в странном свете низких гор. В более ясный день над ними замечается белое сияние — признак близости моря. А тогда пыльно-серое небо было мертво — пустое и плоское. В нем посвистывал мартовский ветер, влажный и надоедливо шумный. Он пробирался под капюшон женщины, которая с завидным терпением сидела у края дороги в сотне ярдов от последнего домика деревни. Одной рукой она придерживала у горла воротник пальтеца из грубой материи; длинные темные волосы выбивались из-под капюшона и падали на лицо. Она без устали глядела на дорогу — через серо-коричневые просторы заболоченной пустоши на отдаленные контуры холмов. Так ждала она час, другой; налетали особо яростные порывы ветра, а один раз на дорогу обрушился шквал дождя. Горы уже растворялись в подступающих сумерках, когда женщина, вдруг приставив ладонь ко лбу, впилась взглядом в серую точку размером с мошку у самого горизонта. На несколько минут она застыла — похоже, даже затаила дыхание, а точка неуклонно приближалась, росла, пока не стал различим человек верхом на каком-то животном. Тогда женщина испустила стон — странный скулящий звук из самой глубины глотки — и рухнула на колени, в ужасе перебегая взлядом с деревенских лачуг обратно на дорогу. Седок приближался, но ей с перепугу казалось, что он не подвигается вперед, а словно кукла дергается вверх-вниз под необъятными небесами. Пальцами она то елозила в дорожной пыли, то одергивала юбку, то водила по груди, как бы пытаясь умерить биение сердца. Мужчина мешковато сидел на осле, предоставив ему выбирать путь через пустошь. Ноги свешивались по сторонам и ритмично покачивались, задевая верхушки трав. На босых ступнях запеклась кровь из старых порезов; изорванная ряса лоснилась от долгой носки — первоначальный темно-бордовый цвет превратился в красновато-серый. Обвисшая кожа на исхудалом лице наводила на мысль о прежней полноте; ясные глаза над спутанной бородой были с безуминкой и напоминали птичьи. Время от времени он что-то бормотал или обрывочно напевал, задирая голову и похохатывая в угрюмо-торжественное небо, осеняя окружающий убогий пейзаж размашисто- неопределенным крестным знамением. Осел наконец добрел до дороги и как бы в растерянности остановился. Седок спокойно дожидался ослиного решения, напевая и бормоча, и через какое-то время его сверкающие глаза наткнулись на женщину. Она все еще стояла на коленях, глядя в землю; затем подняла голову и заметила, что незнакомец разглядывает ее, приподняв руку как бы для благословения. Женщина метнулась к нему, опустилась на колени и вцепилась в жесткий подол его рясы. Она разрыдалась — давая полную волю слезам, ручейки которых оставляли дорожки на замурзанном лице. Седок уставился на нее в легком недоумении, потом наклонился и попробовал ее приподнять. От его прикосновения ее сотрясла судорога, и женщина еще крепче ухватилась за край его одежды. — Ты… пришел! — бормотала она в морду ослу. — Пришел! — Да пребудет на тебе благословение парии, — маловнятно выговорил незнакомец, чей язык, похоже, отвык от работы. Он нахмурился, словно собирался с мыслями, потом без всякой связи с предыдущим сказал: — Как дивна средь гор поступь несущего добрые вести… — Он потер лицо, взъерошил пальцами волосы и медленно произнес: — Был человек с просьбой об исцелении… Кому я необходим, сестра? Кто призывал брата Джона? — Я… призывала… Она говорила придушенным голосом, на четвереньках ползая у подола его рясы, целуя его ноги, прикладываясь лицом к его лодыжкам. Этим женщина снова привлекла рассеянное внимание Джона — он попробовал еще раз неловко поднять ее. — Все, что я могу, так это молиться, молитва всякому доступна… — Исцели!.. — Она глотала слезы и шмыгала носом, но не давала словам слетать с языка. Однако они-таки вырвались: — Исцели!.. Наложи руки!.. — Встань! Женщина почувствовала, как ее рывком поднимают с земли и принуждают взглянуть прямо в горящие глаза, зрачки которых обратились в сгустки тьмы размером с игольное ухо. — Нет иного лекарства, — прошипел Джон сквозь зубы, — кроме милости Божьей. А милость Его безмерна. Он сострадает каждому из нас. Я лишь недостойное орудие в Его дланях; нет иного могущества, кроме могущества молитвы. Все прочее ересь, зло, коего ради погибают люди… Он оттолкнул ее от себя. Но тут его настроение изменилось. Ладонью он отер лоб и неловко спешился. — На осле поедешь ты, сестра. Негоже мне подражать Тому, кто однажды въехал в Святой город на сем животном… — Фраза завершилась невнятным бормотаньем, которое заглушил порыв ветра. Затем брат Джон сказал отчетливей: — Я посмотрю твоего супруга. В тесной хижине с низким потолком стоял кислый запах; где-то заходился в крике младенец; подле очага собака зубами искала на себе блох. Пригнувшись, низкорослый монах вошел внутрь; женщина плотно притворила за ним дверь, намотав веревку на крюк. — Мы тут всегда в темноте, — прошептала она, — он считает, что это может пособить… Джон осторожно прошел вперед. У огня, сложив руки на коленях, неподвижно сидел мужчина в непритязательной одежде каменотеса — короткая куртка с кожаными вставками и клетчатые штаны, как у шотландских горцев. Рядом с ним на неструганом столе стояла тарелка с начатым обедом и пивная кружка, на каминной доске лежала нераскуренная трубка. Чрезмерно отросшие волосы жирными лохмами свешивались за ушами; но глаз под черными густыми прямыми бровями видно не было — для зашиты их от света вокруг головы был повязан цветной носовой платок. — Он пришел, — робко сказала женщина. — Не сомневайся, брат Джон тебя вылечит… — Она положила руку на плечо мужчины. Тот ничего не ответил, только осторожно нашел ее руку и сбросил прочь. Женщина, сдерживая слезы, повернулась к монаху. С отчаянием в голосе она сказала: — Это началося месяцев шесть тому, ежели не боле. Попервоначалу ему думалося… это было навроде паутины по всему лицу. А потом обезглазел — только солнце и видит. И все приговаривал: «Темно-то как!» И снова: «Темно-то как!» — Сестра, — спокойно сказал Джон, — есть ли у вас фонарь? Или факел? Она молча кивнула, не спуская взгляда с его лица. — Так несите! Женщина принесла фонарь, зажгла щепкой из очага. Джон установил его так, чтобы свет из окошечка падал на лицо слепого. — Дайте-ка погляжу… Под повязкой оказались черные, свирепые глаза — под стать всему горделивому и суровому лицу. Брат Джон приподнял фонарь, чтобы луч света упал на зрачки, взялся пальцами за подбородок больного и стал ворочать голову из стороны в сторону. Он долго разглядывал отражающую свет молочную белизну бельм, потом опустил лампу на каминную доску и после длительного молчания произнес: — Ничем не могу помочь — только молитвой… Женщина оторопело уставилась на него, потом снова разрыдалась, сжимая рот рукой. Джон заночевал на соломе в пристройке, все время что-то бормоча и кашляя. Лишь ближе к рассвету трубы и барабаны в его мозгу смолкли, и он сумел забыться сном. Каменотес встал с первыми лучами солнца, бесшумно, не торопясь оделся. Рядом, ровно дыша, лежала жена. Он коснулся ее руки, и женщина замычала во сне. Он отошел от нее и пересек каморку, огрубевшие пальцы сноровисто ощупывали мебель и знакомые спинки стульев. Он развязал ремень на дверной задвижке, и в лицо пахнуло утренней свежестью, воздух был холоден и влажен. Вне дома мужчина ориентировался уже не на ощупь. Жизнь местных жителей вращалась вокруг обработки камня — небольшие каменоломни, разбросанные в горах, передавались от отцов к сыновьям. На протяжении множества лет его ступни и ступни его предков пробили через пустошь тропинку-колею — от дома к горам. Он пошел по ней, подняв голову, чтобы остатками зрения впитывать размытое серое мерцание — все, что ему было доступно от этого рассвета. По привычке он захватил фонарь, который во время ходьбы глухо постукивал по его бедру. Мужчина дошел до каменоломни, отложил в сторону шест, символически закрывавший вход, затем нащупал свои инструменты, ласково провел ладонями по гладким-прегладким рукоятям — стало быть, немало он трудился, коли они так стерлись! — и принялся за работу. Разбуженный отдаленным звуком молота, Джон отряхнулся от болезненного кошмара и приподнял голову — определить, откуда идет стук. Затем неспешно встал, сунул ступни в заботливо приготовленные для него сандалии и вышел на морозный утренний воздух — при ходьбе изо рта вырывались облачка пара. Женщина уже была в каменоломне — она сидела у входа, вперившись вглядом в одну точку. Изнутри доносились размеренные удары — слепой обрабатывал камень, ощупью определяя форму и производя измерения. У входа в каменоломню громоздилась куча неотесанных глыб. Покуда Джон рассматривал их, каменотес приволок еще одну и уверенным шагом вернулся на рабочее место. Женщина вопросительно уставилась на брата Джона. — Я могу только молиться, — покачал он головой. — Только молиться… Утро заканчивалось, дело шло к полудню, а грохот молота не прекращался. Женщина принесла было еду, но Джон не подпустил ее к мужу мелькающий молот мог запросто размозжить ей голову. К первым сумеркам куча камней достигла высоты в шесть футов и загородила слепого от Джона. Монах передвинулся с того места, где колени уже выдавили ямки в твердой почве, на новое, чтобы видеть его. Короткий день погас, однако человеку с молотом свет был не нужен. Молот размеренно звенел — и в конце концов Джон разгадал цель этого человека. Простеревшись на земле, он стал молиться горячее прежнего. Несколько часов спустя, невзирая на ледяной ветер, он заснул. Проснулся почти совсем закоченевший. Перед ним во мраке мерно бил молот. Женщина вернулась поутру и принесла под своей теплой накидкой ребенка. Кто-то из соседей принес пищу, но она отказалась взять. Тело Джона сводила судорога, руки и ноги посинели от холода. Днем ветер усилился, его вой на пустоши превратился в рев. Странные эти дорсетские крестьяне, темные души. Приходили по одному и группками, усаживались на корточки, глядели — и хоть бы один попробовал остановить работающего. Впрочем, что толку, он бы снова взялся за свое — с той же неотвратимостью, с какой этот ветрище раз за разом возвращается с пустошей. Молот не уни-мался с рассвета до заката; к ветру добавился дождь, ряса у Джона на спине промокла насквозь. Но он не обращал внимания ни на холод, ни на боли в животе и бедрах, ни на шум в ушах. Древние боги это бы уразумели, думал он, — те, которые днем, с рыком, обливаясь потом, выпускали друг другу кишки в нескончаемой битве не на жизнь, а на смерть, и к вечеру гибли, но наутро восставали из мертвых, проведя ночь на пиру в своем дворце в Валгалле. Ну а христианский Бог, доступно ли это Ему? Одобрил бы он кровавые жертвоприношения так же, как он принимает пытки ведьм и колдунов? Конечно же, — отвечало Джону его помутившееся от усталости сознание, потому как Он того же поля ягода. Пьет Он кровь людскую и пожирает плоть их. Таинства его — суть труд и нищета и боль без конца и края и без надежды… Ко второму рассвету кучи вырубленного камня протянулись на много ярдов. Молот по-прежнему обрушивался на камень — теперь беспорядочней, откалывая всё большие глыбы. Вот вам камни для дворцов богатеев, вот вам для соборов во славу Рима… Яростный ветер ревел средь холмов, с хлопаньем теребил накидку женщины, которая все сидела и сидела — с коровьим терпением, руки скрещены на животе, в глазах стынет лишь наполовину осознанная боль. Джон рухнул, сморенный, — ноги больше не держали, ладони смерзлись в молитвенном положении. А жители деревушки с порогов своих лачуг глазели через пустошь на происходящее. И все же этому пришел конец. Жертвоприношение было свершено и принято. Камнедробильщик лежал лицом вниз — таким ему суждено было войти в грядущие легенды. На шее могуче пульсировала вена, изо рта и ноздрей хлестала темная кровь, а тело дергалось и выгибалось, ища последнего покоя. Джон подполз к нему на неслушающихся коленях и руках, но уже раньше он знал, что тот мертв. Захрустев суставами, монах кое-как поднялся. Стоящая неподалеку женщина тупо глядела тусклыми глазами, едва видимая в окружении серых каменистых склонов. Ее тень, тощая и длинная, качалась на поросших травой кочках пустоши. Брат Джон медленно повернулся — в голове снова застучало-заколотило и поднял белое как мел лицо горе, где вспыхнула таинственная светящаяся сфера. Она полыхала все ярче и ярче — космическое видение, шар, невозможным образом зависнувший в бушующих небесах. Джон хрипло вскрикнул и воздел руки, а тем временем вокруг шара образовался жемчужно-ослепительный ореол. Затем возник еще один круг, и еще, они загромоздили все небо, обжигающим холодом наполнили всю твердь небесную, и вот их диаметры слились и превратились в крест, охваченный серебристым буйно скачущим пламенем. Там, где перекладины креста сходились, пылали другие сферы — видимо-невидимо солнц, весь райский строй. И Джон теперь очетливо различал, как рои огненных ангелов снуют вверх-вниз. С той стороны лились громкие звуки сладостные и радостные напевы, которые входили в его утомленный мозг, подобно острию меча. Он снова беззвучно вскрикнул и ринулся вперед, неуклюже переваливаясь, а за ним скакала и металась из стороны в сторону его исполинская тень… И вот уже люди мчатся — через пустоши, по деревенским улицам, устремляясь от него в разные стороны, крича на всех углах, стуча во все двери, — и с быстротой невероятной расходится новость: брату Джону было видение, рай разверзся перед ним во всем своем величии! От дома к дому прибавлялись все новые детали, покуда не оказалось, что сам Господь глянул на Джона ясными глазами из небесной радуги. Прослышали об этом и солдаты — и в Голден-Капе, и в Уэй-Ма-уте, и в Вуле, одиноко стоящем посреди пустошей; лязгающий крыльями телеграф принес известие о волнении в крае. Полетели просьбы о пополнении, о присылке патронов и пороха, кавалерии, пушек. Дурновария еще отвечала, а также и Боурн-Маут, и Пул, но вскоре буря прошлась по семафорным башням, круша их, словно молодые деревца. К полудню все линии молчали, даже Голден-Кап превратился в груду сломанных балок и крыльев. Тамошний командир гарнизона спешно выступил с ротой пехоты и двумя эскадронами в нелепой надежде подавить мятеж в зародыше; Только один человек был способен организовать и сделать боеспособными толпы черни — брат Джон, он один. На сей раз брату Джону так или иначе придется объявиться. Райское видение померкло; однако люди стекались толпами, упрямо спеша к нему — перетаскивая тачки и повозки через горы, увязая на хлюпающих тропинках через торфяники. Кое-кто приходил с деньгами и одеждой, предлагая провиант, убежище, быстрых лошадей. Они умоляли его как можно скорее скрыться, предупреждали о солдатах, которые шарят по округе с целью убить его. Но за шумом в собственной голове он ничего не слышал — этот гвалт парализовывал его мозг, лишал последних проблесков здравого смысла. Тем не менее за спиной человечка, бредущего по пустошам навстречу ураганному ветру с юга, все росло и росло воинство нищенски одетых людей. Кое-кто пришел с оружием: были тут вилы и серпы, косовища с лезвием, привязанным острием вперед, а также четыре сотни мушкетов, до времени припрятанных в соломенных кровлях. С песнопениями люди вышли к морю и по крутым дорогам Киммериджа кто верхом, кто пешком — спустились к почерневшему от бури заливу, где бесновались исполинские волны. Только здесь они наконец столкнулись с войском из Голден-Капа. Атака. Толпа врассыпную, кто-то корчится под копытами, кто-то падает, разрубленный; ветер разносит вопли, что-то красное бьется в траве, лошади мечутся, из вспоротых пиками боков хлещет кровь… Папское войко отступило, но стало следовать по пятам за колонной бунтующей черни на расстоянии мушкетного выстрела, постреливая в надежде остановить их движение. Брат Джон не обратил ни малейшего внимания на стычку с войсками, а может, попросту уже ничего перед собой не видел. Влекомый голосами и шумами внутри себя, он подъехал к краю скалы. Внизу до самого горизонта яростно колыхалась и пенилась безбрежная морская стихия. Отдельных волн нельзя было различить: их гребни сминал такой ураганный ветер, на который можно было опереться спиной. По десятку-другому протоков между скалами выплеснутая на берег волна мчалась обратно в залив, но новые волны и ревущий ветер запирали ей дорогу, отшвыривали обратно, вздымали воду в образовавшихся на берегу озерах. На самом верху прибрежной гривы Джон осадил своего коня, и тот попятился, теснимый ветром. Монах воздел руки и подозвал народ к себе и вот вся толпа обступила его: чернобородые мужчины в грубошерстных свитерах, в шапках, в разбитых башмаках; угрюмые женщины с теплыми платками вокруг шеи; темноволосые дорсетские девушки… Поодаль, слева, маячила конница, развернув строй, всадники стреляли по толпе из муш кетов — дымок от выстрелов тут же уносило. Пуля просвистела над головой Джона, другая впилась в ногу девушке, стоявшей у края людской массы. Толпа угрожающе развернулась. Коннице пришлось сдать назад. Несколько команд из вулвортских казарм именно в это время тащили через пустоши пушку, и голденкапский капитан понимал, что до ее прибытия он бессилен что-либо предпринять; не хотелось бы положить остатки своих солдат в безнадежной атаке на этакую толпищу. Где-то, в нескольких милях от залива, артиллеристы надсаживаются, толкая по болотной жиже тяжелую кулеврину, за ними перед колонной пехоты трясутся по грязи четыре широкие повозки с боеприпасами. А вот с кавалерией туго, пополнения не будет, не успели… Над братом Джоном кружили чайки. Он снова и снова простирал руки к небу, словно созывая небесных тварей, покуда большие птицы не зависли едва ли не в шести футах над ним неподвижно, с распростертыми крыльями. Людская толпа хранила молчание, и брат Джон заговорил. — Народ Дорсета… рыбаки и крестьяне… и вы, мраморщики и каменщики… и вы, эльфы, пустошный народ, и вы, оборотни, раскатывающие верхом на ветре, слушайте и запоминайте, что я скажу. Не позабудьте моих слов, сколько живете, и да пребудут они вовеки, дабы в последующие годы у всякого очага рассказывали эту историю… Ветер разносил звуки его пронзительного тонкого голоса, и даже раненая девушка перестала стонать и, лежа на коленях у подруг, ловила каждое слово. Джон поведал им о них самих, об их вере и вседневном труде, об их одинокой отчаянной борьбе за существование на этой бесплодной почве, среди гор и камней; о том, как духовенство держит за горло весь край и душит рукой, обернутой в парчу. В его мозгу все горело и гудело, и он проповедовал о том, что грядет великая Перемена, которая сметет темноту, и нищету, и страдания и наконец-то приведет их к обетованному Золотому Веку. Он с ясностью видел на холмах перед собой строения новых времен: заводы и больницы, производящие энергию станции и научные лаборатории. Он прозревал машины, летающие над землей или несущиеся под водой, подобно пузырькам воздуха. Его воображению представали чудеса: работающая на людей молния, своевольные волны обычного воздуха, принужденные говорить и петь. И все это будет, и будет превзойдено лучшим, а то и еще лучшим. Наступит век терпимости, разума, почтительного отношения к человеческому духу. — Однако, — прокричал он, и теперь его голос хрипел, перекрываемый ревом ветра, — однако я должен на время покинуть вас… дабы следовать путем, указанным Господом, который в своей небесной мудрости счел меня достойным стать… меня, ничтожнейшего из ничтожнейших среди сего народа… достойным стать Его орудием, провозвестником Его воли. Ибо Он дал мне знамение, и я обязан следовать и покоряться… Толпа зашумела; слабый говор все усиливался, пока не превозмог завываний ветра. Сотня голосов кричала: — Куда?.. Куда?.. Тогда Джон повернулся, широкий рукав его рясы заполоскался на ветру монах указывал рукой в сторону сверкающего безбрежного моря. — В Рим… — Слово взмыло над толпой. — К земному отцу всех нас… к Камню, хранителю престола Петра… ко христову избраннику, его земному наместнику… дабы молить его о всемудрейшем понимании, воззвать к его нескончаемому милосердию и безмерной щедрости… во имя всеми любимого Христа, чья слава слишком часто попирается в наших краях… Он продолжал, но его слова потонули в гомоне слушающих. Толпу из края в край обежал слух, что будет явлено чудо. Джон пойдет в Рим… он полетит… нет, будет знамение: он пройдет по морю, аки посуху… Волны покорятся ему!.. Более рассудительные, хоть и поддавались общему порыву, все-таки кричали, что следует найти лодку. Как вдруг весь гвалт был перекрыт пронзительным криком женщины: — Свою, Тед Армстронг… Отдай ему свою!.. Человек, к которому был обращен голос, яростно замахал руками. — Помалкивай, баба, у меня ж, кроме лодки, ничего и нету! Но напрасно он возражал, его уже никто не слушал, ибо толпа тотчас ринулась со скалы вниз — по тропе к морю, увлекая за собой Джона и его последователей, — мимо гудящих на ветру зарослей можжевельника и куманики. Наблюдающим со стороны солдатам почудилось, что толпа покатилась топиться; мужчины, оскальзываясь и падая в прибрежном иле, подволокли лодку Теда Армстронга — раз, и она уже на воде. Покачиваясь, лодка переваливалась с волны на волну, вот уже и весла вставили в уключины, и Джона усадили. Часть девушек взобралась у берега на кучу плетеных ловушек для ловли омаров, остальные полезли обратно на скалу, чтобы лучше все видеть. Лодку отпустили, и она бешеным поплавком заскакала по волнам, так что временами показывалось днище, но потом ветер подул в парус, лодка выпрямила ход и стала продвигаться к первым пенящимся белым бурунам. С двух сторон простирались бесконечные торфяники — будто черное железо поблескивало на фоне сверкающего неба, а впереди — мили и мили плоского морского пространства, кипящего до самого горизонта. Толпа на берегу, щурясь от бликов света, видела, как могучие удары стихии обрушивались на киль, как лодка боком сползала к подошвам волн. Заливаемое водой суденышко раз за разом все же поднималось на новые гребни, мало-помалу уменьшаясь и уменьшаясь в размерах, превращаясь в темное пятнышко на величавом фоне. Дальше и дальше по морю, в бродильном чане которого все бушует и ходит ходуном; наконец взгляд уставал, глаза начинали слезиться и слепнуть на ветру и больше не могли следить за тем, как утлое суденышко прокладывало путь по бурлящей равнине моря. Пушку подволокли к западному мысу, затравили порохом и зарядили картечью; в час, когда ложились сумерки, она грозно бабахнула над краем обрыва. Но на пустынном берегу пугаться было некому. Огромная толпа разбрелась. Солдаты в напряжении прождали до утра, поеживаясь в шинельках, в поисках защиты от ветра сгрудившись за холодным металлическим корпусом пушки; буря постепенно стихала и к утру совсем улеглась. А волны, лениво пенясь, пошлепывали по днищу перевернутой лодки, неспешно прибивая ее к суше.

Фигура четвертая
Лорды и леди

В группе людей вокруг кровати было нечто от статуарного величия фигур жанровой живописи. Единственная лампа, свисавшая с массивной балки на потолке, резко обрисовывала их лица и подчеркивала смертельную бледность больного, голова которого лежала на кончике лилового ораря отца Эдвардса украшенная шитьем лента была протянута между ними подобно священному стягу. Глаза старика безостановочно перебегали с предмета на предмет, руки перебирали одеяло; дышал он часто и трудно. Поодаль от группы, у окна, на фоне фиолетового предзакатного майского неба, сидела девушка. Длинные темно-русые волосы были собраны в пучок на затылке; одна прядь выбилась и спадала на плечо. При повороте головы эта прядь коснулась щеки. Раздраженно отбросив ее, девушка посмотрела вниз, поверх навесов для локомобилей, — туда, где с грохотом и лязгом запоздалый дорожный поезд въезжал во двор и разворачивался, чтобы удобнее пристроить вагоны. Оттуда поднимались едва уловимые запахи, которые просачивались сквозь приоткрытые створки окна; Маргарет даже почудилось, что на мгновение ей в лицо пахнуло локомобильным жаром — к чуть прохладному воздуху подмешивалось горячее дыхание металлического гиганта. Она виновато отвернула лицо от окна. Осоловелое сознание урывками схватывало смысл раскатистой латыни священника. — Я изгоняю тебя, низкий дух зла, воплощение врага нашего, исчадие потусторонних сил… Во имя Иисуса Христа… изыди и излети из создания Божьего… Девушка до боли в суставах сжала сплетенные пальцы и потупила взор. Свет керосиновой, свисающей с потолка лампы качнулся, язычок пламени запрыгал и замигал, хотя ниоткуда не дуло. Отец Эдварде прервался и неспешно поднял глаза на лампу. Огонек выпрямился, вытянулся и стал гореть с прежней яркостью. Раздался глухой всхлип старой Сары в изножье кровати; Тим Стрэндж шагнул к ней и сжал ей руку. — Тебе повелевает Тот, чьей волей ты был низринут с высот райских в провалы земные. Тот повелевает тебе, чьей воле покорны моря, и ветры, и бури… Внемли же, Сатана, и вострепещи, супротивник святой веры и враг всех человеков… Внизу опять запыхтел локомобиль, теперь негромко. Маргарет невольно снова обернулась. Чудно даже, какую вереницу образов способен вызвать один только звук пропахшего маслом стального великана. Словно наяву увиделись весенние ночные дороги: еще не остывшие после дневного жара протянутые в темноту мучнисто-серые ленты дорог, над которыми призраками носятся совы и летучие мыши; в воздухе гудение первых насекомых, щебет кормящихся птиц; под луной стелется черный бархат густых, доходящих до колен трав; дурманящие, волнующие кровь майские ароматы высоких живых изгородей. Накатила такая тоска, что захотелось улизнуть из этой комнаты, из этого дома, бегать и плясать, и кататься, кататься по траве, покуда звезды в вышине не сольются в хоровод кружащихся искр. Она сглотнула, инстинктивно и машинально перекрестилась. Отец Эдварде весьма строго предупреждал ее против столь ветреных мыслей, сего помрачения ума, открывающего лазейку зловредному и злоковарному духу. «К моему чаду, торжественно предостерегал священник, цитируя „Энхиридион“ Фонберга, — он способен подкрасться незаметно; однако по себе оставляет скорбь и воздыхание, растревоженность души и черные тучи на умственном небосводе…» На виске отца Эдвардса пульсировала вена. Маргарет прикусила губу. Умом она понимала, что самое время подойти к нему, дабы своей молитвой увеличить силу его обращения к Богу, но словно приросла к месту. Что-то останавливало ее — то же самое, что сковывало язык на исповеди. Было невозможное ощущение, что длинная комната перекособочилась, до неузнаваемости исказилась, стены вдруг побежали в бесконечность, пол вздулся и пошел исполинскими волнами. То малое расстояние, что отделяло ее от группы у постели, стало проливом, через который она перемахнула на другую планету. Маргарет тряхнула головой, чтобы избавиться от морока, но фантазия оказалась настырной. Даже дурно сделалось от чувства зависания над пустотой, кошмарное предощущение неудержимости падения. Комната перекособочилась до конца, застыла в своей новой форме — теперь «верх» находился в двух разных направлениях. Неподвижно висящая лампа переломилась и потянулась в ее сторону, а окно за спиной отшатнулось. Маргарет так надолго затаила дыхание, что легким перестало хватать воздуха; ароматы и видения вернулись, упоительные и успокоительные — адские соблазны. Сладкий мускусный запах мая, неприятно-острый — первой вспаханной борозды, куда закапывают хлеб и прочее, попирая запреты матушки-церкви… Ей захотелось крикнуть, припасть к сутане священника и вымолить прощение, ибо вся вина и все зло — в ней. Она и попробовала крикнуть, даже вроде бы крикнула, но нет, губы так и не шевельнулись. По-прежнему Маргарет видела, словно через темное стекло, как вновь и вновь в крестном знамении поднимается-опускается рука отца Эдвардса; стучащие жернова речи не унимались, но сама она была в миллионе миль отсюда, среди хладно светящих звезд и погребальных костров на курганах, подле которых ненадолго останавливались поглядеть древние боги. Как через воду до нее дошло яростное нарастание голоса — громче, громче, и вдруг занавески противно заполоскались. Пламя в лампе вновь померкло, побурело. — Так покорись же; покорись не мне, но воле Христа, ибо ты в руце того, кто поработил тебя кресту. Трепещи его гнева… Комната наполнилась громовым бряцанием. Маргарет опрокинулась в ночь. Темноту прорезал скрипучий и отчетливый голос. — Маргарет! Маргарет! Чуть погодя опять: — Сию же минуту иди сюда!.. Можно было не обращать внимания — до третьего оклика: — Маргарет Белинда Стрэндж… Таинственное упоминание второго имени никогда не следует пропускать мимо ушей. Это значит напроситься на встрепку и отпра виться спать без ужина — мука мученическая в такую ясную летнюю ночь. Девчушка стояла на цыпочках, уцепившись пальчиками за край столешницы. Поверхность стола начиналась в дюйме от ее носа — волокнистое дерево засалено, лоснится и кажется волшебным, потому что на нем лежат волшебные взрослые вещи. — Дядюшка Джесс, а что ты делаешь? Ее дядя отложил ручку, провел ладонью по все еще густым черным волосам, поседевшим лишь у висков, и надвинул на переносицу очки в стальной оправе. Затем прогремел: — Деньги наживаю!.. Никто бы не взялся сказать, шутит он или нет. Маргарет повела кончиком носика-кнопки. — Ф-фу! Деньги — непонятная штуковина, в ее головке они вызывали представление о чем-то громоздком, коричневом, навроде гроссбухов, над которыми колдовал дядя. Чего-то такое далекое, неинтересное, но страшноватое. — Ф-фу! — Перепачканные пальчики пробежались по краю столешницы. — А ты зарабатываешь много денег? — Все это честным трудом… Джесс вернулся к работе. Маргарет, наклонив голову к плечу, норовила заглянуть ему в лицо и снова так наморщила нос, что приподнялся кончик. Она только недавно научилась этому и была горда собой. Внезапно она спросила: — Я тебе мешаю? Джесс усмехнулся, продолжая подсчеты в голове. — Нет, голубушка… — А Сара говорит, что да. Что ты делаешь? Опять твердый ответ: — Деньги. — А зачем тебе так много? Дородный мужчина так и замер с открытым ртом и приподнятыми руками — в весьма странном положении. Он уставился в потолок, совершенно уйдя в себя, потом снова улыбнулся, притянул девочку и усадил к себе на колени. — Зачем? Признаюсь вам, юная леди… Признаюсь, что сие объяснить вам крайне затруднительно… Маргарет притихла у него на коленях, слегка наморщив лобик и вдыхая дядин густой табачный запах. На коленках вытянутых пухлых ножек струпья грязи, панталоны сзади перепачканы — это она в огородах за пакгаузами на пару с Невиллом Серджантсоном съезжала по рельсам с горки в ящике на колесиках. Бригадир депо установил рельсы для детишек, чтобы их хоть ненадолго угомонить. А то они у него уже в печенках сидели: непрестанно шастают по гаражу да еще норовят поднырнуть под брюхо железным колоссам хлопот с ними не оберешься. — Признаюсь… — проговорил Джесс и снова умолк, думая о своем и посмеиваясь. — Ну, затем, чтобы в один прекрасный день положить сто тысяч туда, где прежде лежало лишь десять. Только тебе этого не понять. — Он ласково провел рукой по ее соломенным волосам и нахмурился, заметив на волосах след мазута с локомобиля. — Опять была в гараже? Вот погоди, Сара тебе задаст, не отвертишься!.. — Не хочу к Саре. Хочу с тобой. Девчушка выгнулась, дотянулась до резиновой печати и поставила штамп на промокашке, потом, не найдя лучшего места, проштамповала дядюшкину ладонь. На загорелой коже остался нечеткий светло-синий отпечаток: «Стрэндж и сыновья из Дорсета. Дорожные перевозки». — Маргарет Белинда Стрэндж… Джесс спустил ее с колен и, прежде чем она убежала, со смехом стряхнул пыль с ее попки. Это Маргарет запомнилось — одно из тех заурядных мгновений детства, которые таинственным образом навсегда отпечатываются в памяти и никогда не забываются. Склонившееся над ней морщинистое суровое лицо дяди с выбритыми до синевы щеками; лучи солнца на столешнице; голос Сары; печать с массивной черной рукоятью и небольшой медной нашлепкой, подсказывающей, какой стороной вверх прижимать. Впрочем, мгновение было не совсем заурядным, ведь Джессу всегда недоставало легкости в общении. Позже племянница, стоя у окна, пожелала ему спокойной ночи, когда он, перебросив куртку через плечо, направлялся выпить пива со своими работниками в трактире «Братство буксировщиков», расположенном на той же улице. Но к тому времени он успел стать прежним — и с унылым видом что-то буркнул в ответ, лишь чуть шевельнув губами, — так он отвечал всем, когда хлопал дверью и, неприятно-громко стуча башмаками, пересекал двор. В ту пору Джесс Стрэндж был скуп на слова, и мало кто осмеливался пререкаться с ним. Он был у руля: вертел как хотел своими буксировщиками, своими машинами, но самовластнее всего вертел он самим собой. Если ему приходила блажь выпить, то он собирал за столом отменную компанию и порой гудел до самого утра в какой-нибудь деревенской таверне. Но всякий раз он уходил домой на твердых ногах, и его работники, когда бы ни проезжали по улице, даже в самый глухой ночной час, замечали свет или в окне его кабинета в конторе, или в депо, где он то перебирал механизмы клапанов, то прочищал паровой котел, то ставил протекторы на покрышки огромных колес. Они только диву давались, как это усталость не берет Джесса Стрэнджа, и гадали, спит ли он когда-нибудь. Свои первые сто тысяч он сколотил давным-давно, попозже — первые полмиллиона. Казалось, работа для него благо, способ забыться, панацея от всех болезненных переживаний. Фирма «Стрэндж и сыновья» разрасталась, выплеснулась за пределы Дорсета, заимела гаражи до самой Иски и Аква-Сулиса. Джесс пустил по миру своего дурноварийского конкурента Серджантсона — просто брал все грузы подряд, уводя заказы из-под носа у старика. Поговаривали, что в разгар войны с конкурентом ни один состав не приносил ему прибыли в течение целого года; между буксировщиками противных сторон случались стычки и настоящие побоища, площадки машинистов обагрялись кровью; но он сломил Серджантсона и купил его дело, прибавив к своему и без того немалому машинному парку еще сорок локомобилей. Склады и пакгаузы подле старого дома в Дурноварии все расширяли и расширяли, покуда они не заняли целый акр, но и этого оказалось недостаточно. Джесс разорил Робертса и Флетчера в Сва-нидже, потом Бейкерсов, Калдекоттов, Хоффмана и семейство Кей-ни; затем одним махом скупил фирмы Баскетта и Фейрбразера в Пуле, у которых по дорогам бегала сотня исправных «буррелей» и «фо-денсов», — и с этого момента «Стрэндж и Сыновья» завладели всеми дорожными перевозками в западном крае. Даже разбойники перестали трогать его поезда — себе дороже. Деньги творят чудеса в чиновных верхах, так что один налет на принадлежащий Стрэнджу состав приведет к появлению карательного отряда, а кавалерия и пехота, если постараются, наведут такого шороху, что овчинка не будет стоить выделки. Темно-бордовые надписи на боках с овальными желтыми табличками знали от Иски до Сантлаха, от Пула до Свиндона и Ридинга-на-Темзе; буксировщики уступали им дорогу, а полицейские давали им зеленую удицу. В конце концов Джесс добился уважения даже среди врагов. Чужого не брал, но и своего не упускал; зато уж если вы позарились на ему принадлежащее — кровью умоетесь… Многие гадали, что им движет на этом пути. В колледже был таким мечтателем, все витал в облаках; а потом кто-то когда-то преподал ему урок реальной жизни… Передавали шепотом, что он-де однажды убил человека, своего друга, и созданная им транспортная империя — что-то вроде искупления; поговаривали, будто какая-то официантка из пивной дала ему от ворот поворот, вот Джесс и нашел способ поквитаться со всем миром. И действительно, он так и не женился, хотя не было недостатка в женщинах, желавших связать свою судьбу с его, и в мужчинах, которые мигом продали бы ему своих дочек, только бы породниться с семейством Стрэнджей; но тут никому не повезло. Кроме племянницы, никто так и не осмелился спросить его, зачем ему столько денег; а ей запомнилось, что он предупредил: ты все равно не поймешь. Маргарет внезапно словно провалилась в то время. Вот она впервые уезжает учиться в шерборнский пансион — целых двадцать миль от дома. Полмили по улицам Дурноварии маленькая забияка семенит, уцепившись за руку Сары. На ней новенькая школьная форма, за спиной кожаный ранец, в котором последнее горестное напоминание о домашнем уюте: дюжина яблок да пакетик сластей. Высоко задирая насупленное личико, громко шмыгая носом, чтобы в голос не разрыдаться от несправедливости бытия, она идет как на смерть… В последние дни, исполненные страха перед началом учебного года, все вокруг казалось надежно-большим: Сара, плиты тротуара, булыжники мостовой, старые покосившиеся дома, даже все утра и дни были надежно-длинными, — время и вещи стеной стояли между ней и жутким будущим. Но вот наступила последняя ночь и пришло последнее утро, и все, защищавшее ее, ужалось, усохло, дезертировало и оставило ее один на один с неизбежным. Раннее сентябрьское утро, холодно-туманно-голубое, заставляло зябко поеживаться; ноги шли сами собой, а в голове носился рой бессвязных и совсем посторонних мыслей. В конце улицы прогромыхал дорожный поезд, пламя из топки локомобиля бросало яркие отсветы на лица водителя и его помощника, и в приступе отчаяния ей захотелось догнать поезд, вскочить на него, юркнуть под брезент на платформе и ползти, ползти в грохочущей темноте, пока каким-то чудесным образом не вынырнуть в своей такой родной комнате. Вместо этого она машинально повернула налево, к станции, все так же вися на нянюшкиной руке. Старая Сара, которую она так часто ненавидела, теперь казалась самым любимым человеком; но и она не спасет. И вот Маргарет уже в переполненном поезде, зловеще-чудном; прижалась носиком к стеклу, глотая противный дым паровоза и размазывая пальчиками слезы, а Сара, и станция, и вся ее прежняя жизнь мало-помалу превращались в точку на горизонте… А потом была школа — большое здание, темное и холодное, со странными монашками в накрахмаленных белых одеяниях — говорят почти шепотом и шаркающей походкой перебегают по каменным полам. Поначалу она не знала, куда деваться от тоски, до того было одиноко. Один свет в окошке: письмецо из дома или посылочка — пирожное или ящичек с фруктами. Скудные развлечения в свободные от занятий дни, ночные перешептывания с другими девочками в дортуаре, волнения первой дружбы… Время бежало быстро, покуда Африка превращалась в континент на карте, в голове колом заседало, чему равна площадь круга, а Цезарь сражался с галлами. Зато некоторые дни и месяцы тянулись нестерпимо долго. Но вот наступило Рождество. Концерт, церковная служба в большом зале в ознаменование конца полугодия; в короткие декабрьские дни не гасят свечи в канделябрах, все суетятся, пакуются, кого-то уже проводили на железную дорогу. В последнее утро, как ни удивительно, заботы о Маргарет взяла на себя сама заведующая пансионом сестра Алисия. Снизу доносились веселые крики — голоса звенели в морозном воздухе ясного дня; товарок у главного выхода из школы забирали фыркающие и хлопающие нелепыми парусами машины-карлики; а Маргарет томилась в ожидании рядом с загадочно улыбающейся сестрой Алисией. И вдруг ошеломительный сюрприз: сперва отдаленный знакомый грохот, который живет в крови, потом высокая струя пара, сияние начищенной меди, — и локомобилище, сказочно огромный, величаво выруливает на школьный двор, исполинскими шинами проводя глубокие хулиганские колеи на гравии, за сохранностью которого так истово следит матушка-настоятельница. Гудок, еще гудок — это он пробирается между паровыми карликами, чьи парусные мачты не выше его колес. За локомобилем лишь одна плоская, почти пустая платформа, а за рулем — сам дядя, стало быть, он приехал исключительно ради нее! И тут, ненавидя себя за это, Маргарет с завываниями разревелась, и сестре Алисии пришлось призвать ее к порядку, больно тыча под ребра костлявыми пальцами и приговаривая: «Что за нелепый ребенок… ах, что за нелепый ребенок…» Сильные руки подняли ее наверх, чтобы она могла дернуть за веревку, которая пробуждала басистый свисток «бурреля». А дети тем временем сгрудились у колес локомотива, смеясь и завистливо таращась; Джессу пришлось строго прикрикнуть, чтобы отогнать их, после чего он отжал от себя рычаги реверса и регулятора, и локомобиль тронулся, постукивая ползунами, выпуская длинные струи пара. Маргарет высунулась из незастекленного окошка кабины и махала рукой, покуда школа не скрылась за поворотом. На целых три недели учеба была напрочь выброшена из памяти. Потом дядя еще не раз приезжал за ней на локомобиле или присылал кого-либо из своих буксировщиков. Но если приезжал сам, так только на «Леди» старом добром «бурреле», который все еще оставался гордостью его машинного парка. Маргарет не уставала хвастаться перед подругами и преподавательницами, что локомобиль назван в ее честь. Джесс временами посмеивался над этим ее бахвальством, задумчиво гладил по головке и говорил: «Так-то вот забавно все в жизни складывается». Дело в том, что мать девочки тоже звали Маргарет; ее отец держал харчевню на портлендской дороге, но после его смерти она очутилась без крова над головой и очертя голову выскочила замуж за парня намного моложе ее. Тот — а это был Тим Стрэндж — вскоре оказался без работы. Молодой жене быстро приелась жизнь супруги простого буксировщика, и через два года она бежала с менестрелем владельца парбекского замка. Тим побитой собакой вернулся с ребенком в дом Стрэнджей; Джесс долго-долго горько смеялся, а потом передал ему половину дела. Но все это давние события — Маргарет тогда была еще в том возрасте, от которого не сохраняется воспоминаний. А вот то, что было позже, помнилось ярко и приоткрывало другие грани характера ее странного и своенравного дяди. Однажды она прибежала к нему с большой ракушкой, крича: «Послушай, как плещутся внутри волны!» Он отвлекся от своего неустанного делания денег и повел ее на холмы, где нашел каменоломню, выкопал древний-пре-древний камень и велел крепко прижать его к уху. Она услышала ту же могучую мелодию, а дядя пояснил, что это шум веков — миллионы лет заключены внутри и стонут от желания вырваться на волю. Маргарет хранила тот камень долго; даже когда повзрослела и узнала, что шепот и рокот — всего лишь эхо биения крови у ее собственной барабанной перепонки, то отмахнулась от этого знания: ведь она продолжала слышать в камне то, что слышала и прежде — звучание угодившей в ловушку вечности. Неустанные труды на благо фирмы состарили Джесса, а добил его несчастный случай — взорвавшийся паровой котел стесал ему половину спины. Локомотивам случалось брать кровавую дань с тех, кто с ними работал. Толком не вылечившись, Джесс вскочил на ноги слишком рано — и потерял сознание, когда в одиночку повел в Лон-дониум состав, груженый камнем. Маргарет была тогда нескладным тринадцатилетним подростком — руки-ноги длиннющие, груди уже начинают топорщить платьице. Она ухаживала за ним прилежно, читала ему в долгие тихие летние вечера, а Джесс лежал на постели, наморщив лоб и думая Бог весть о чем. Но по-настоящему он так и не оправился. Позже он помнился немощным стариком — то и дело в постели, покрытый липкой испариной, желтый, и смерть витает над ним, а священник подле размахивает курящимся кадилом в тощей руке и гремит латинскими словесами… Падение прекратилось. Маргарет удивленно огляделась: она успела прожить годы в своем сознании, а комната нисколько не изменилась. Глаза на изможденном лице отца, освещаемом лампой, все так же беспокойно бегали; сидящая у постели старушка Сара, низенькая и толстая, все так же взволнованно ломала пальцы. Отец Эдварде по-прежнему нараспев читал по книге в своей руке, а орарь был все так же натянут; огонь в лампе опять горел ровно и ярко в весенних сумерках. Она воровато вытерла платком лицо и покрепче сжала колени, чтобы унять дрожь. В последнюю неделю стало совсем худо. На дом словно наползла черная туча, в этих стенах воцарился ужас… Маргарет даже в мыслях тщательно избегала точного слова. Стали происходить «ненормальные вещи» — вот максимум, на что она решалась. По ночам вдруг раздавались загадочные шумы и стенания, кто-то скрипел ступеньками лестницы, и всем было не по себе, словно по дому бродили призраки давным-давно совершенного злодейства, неотмщенного и непрощенного… Как-то раз Джесс внезапно в ужасе приподнялся на постели и стал размахивать руками, видя перед собой что-то невидимое. В другой раз служанка взвизгнула, натолкнувшись на столб холодного воздуха в пустой кухне. Раз пол закачался под ногами Маргарет должно быть, вышла какая-то неполадка со Временем, и она вдруг увидела, как впереди по воздуху скользит она сама — то есть ее двойник, живой призрак… А потом дядюшка стал беспрестанно произносить вслух имя Маргарет. Племяннице поначалу думалось: не меня ли он все зовет? Нет, не ее. Руками он будто что-то отталкивал — нечто невидимое, а расширенные от страха глаза следили за дребезжащими от весеннего ветерка медными висюльками на канделябрах, за желтыми бликами от раскачивающихся ламп — отсветы метались по чеканке на камине и на спинках кровати. Сара решила, что хозяин зовет локомобиль, — бедняжка, он теперь боится своего любимца: его грозная тень мерещится хозяину, когда качаются лампы и побрякивают канделябры. Хотя нет, чего хозяину бояться «бурреля», тот надежно заперт в депо. Если уж он и боится какого локомобиля, так это «Холодной Бесс». Есть у буксировщиков такая легенда про исполинский черный локомобиль, который несется в ночи с зажженными передними фонарями, с неугасимым бешеным огнем в топке. Когда-то, никто уж и не помнит как давно, действительно существовал локомобиль под названием «Холодная Бесс» — где-то далеко на Западе. Его водитель снял предохранительный клапан, чтобы выиграть пари на скорость ну паровой котел и взорвался, отправив его к праотцам; но с тех самых пор в недобрый час можно услышать, как «Холодная Бесс» несется в ночи, грохоча колесами незримого дорожного поезда, и ее леденящий душу гудок прорезает погруженную во тьму округу. Нынче этой байкой только детей стращают, чтоб быстрее засыпали. Но когда сами буксировщики упоминают «Холодную Бесс», они всегда имеют в виду смерть. Маргарет, даром что получила образование, с тяжелым предчувствием суеверно перекрестилась. «Холодная Бесс» уже вползала в эту комнату… Все раздражавшие умирающего медные висюльки и лампы вынесли вон из комнаты, сняли блестящую чеканку с камина, набросили простыню на металлические спинки кровати, и капризный больной поуспокоился; но привидения его не оставляли. Маргарет так и чудилось, что они обступили постель и глухо перешептываются. Пятна ледяного света по-прежнему метались на лестнице, а однажды башмаки в руках Маргарет ожили, вырвались из рук и с размаху ударились о стену. Вот тогда-то и послали за священником. Свое понимание происходящего отец Эдварде выразил выбором текста для чтения. Существуют молитвы для изгнания «Шумодела» — полтергейста; но их он пролистнул. Смекалистый священник не сомневался, чьи это происки, и потому решил совершать обряд изгнания нечистой силы. Но он ошибается, говорила себе Маргарет, ошибается… И безмолвно плакала… — А потому я заклинаю тебя, draco neguissime, именем непорочного агнца, который попирает змея и василиска, выйти прочь из сего человека… выйти прочь из храмины тела, принадлежащего Святой Церкви… Голос зазвучал приглушенней — Маргарет брали в плен новые видения. Обливаясь потом, она противилась возврату кошмара, но, как всегда случается в подобных снах, своим сопротивлением только приблизила именно то, чего пуще всего страшилась увидеть. Она спрашивала себя, а не объяснялись ли все эти постукивания, шумы, призраки… да, да, тут не обошлось без Древних Духов… за всей этой чертовщиной, возможно, стоят и они, Древние… Могут они вот прямо сейчас, под носом у священника, выхватить ее из этого мира? Неужто осмелятся? Она бессильно застонала. Да, есть народ пустоши, эльфы, и некогда они владели секретом колдовского могущества.
…Маргарет сидела на берегу. Горячее солнце напекло ей плечи, руки и колени. Как все блондинки, она загорала быстро — кожа вокруг рта, на носе и на спине давно покрылась веснушками. Ей нравился загар, нравилось печься на берегу — и она настояла на том, чтобы ее на день отпустили к морю. Условились, что туда ее подбросит Том Мерримен на своем «фодене», а вечером он же ее заберет. Преданная Сара, громко сетуя на судьбу, протряслась всю дорогу на доске поверх груза, глотая густую пыль. За ними поспешали скачущие по ухабам машинки, ловящие ветер в паруса; Маргарет удобно вытянула длинные ноги и насмешничала над водителями карликовых парусных парокатов. В Вулворте Том сгрузил ящик с запчастями, а потом направил локомотив к берегу — в сторону Уэй-Маута. Возле города, когда «фоден» снова поворачивал от моря и направлялся в Биминстер, Маргарет соскочила на землю, помогла спуститься Саре. В предвкушении замечательного дня она махала вслед удаляющемуся «фодену», пока тот не скрылся в облаке пыли за поворотом. Но Саре от жары стало дурно, девушка усадила старушку под деревом, а сама спустилась вниз по склону к полосе прибоя. Она просидела под палящим солнцем до того момента, когда появилась лодка и начался переполох. Порой Маргарет задавалась вопросом: как так получается, что она оказывается в самом эпицентре неприятностей? Втайне она считала себя трусихой: в жизни все оказывалось прозаичнее того страшного, что загодя рисовало ее чрезмерное воображение. Когда, например, старому Уильяму оторвало пальцы токарным станком в мастерской, она услышала его звериный крик, видела, как все станки остановились — мастер вырубил ток аварийным выключателем и кинулся сломя голову в темноватый угол, где с почерневшим лицом стоял Уильям, зажимая кисть своей руки. Она не отвела глаз от окровавленных обрубков… Потом ей говорили, что она вела себя молодцом, можно было купаться в похвалах, но она-то знала правду. Все внутри нее в тот страшный момент переворачивалось, Маргарет едва не хлопнулась в обморок, но какая-то сила заставила глядеть… Рыбацкие шхуны принимали на борт рыбаков и туристов в Уэй-Мауте — те любовались морем, ловили камбалу и омаров, а иногда, в удачный сезон, и мелких акул — для человека они не опасны, зато охота на них — увлекательный спорт. Вот такая-то шхуна и подходила к берегу. Парню на борту смяло лебедкой руку. Маргарет пробилась сквозь мигом сбежавшуюся толпу; ей уже заранее стало дурно, но она шла, толкаемая властной силой… И вот увидела: окровавленное месиво, разорванные сухожилия, осколки раздробленной кости… Пострадавший парень держался стоически, но видно было, что он не знает, как быть дальше. В этот момент, взметая колесами песок, на берег выкатила небольшая машина, затормозила. Открылась дверца, и оттуда вышел мужчина, который направился прямиком к толпе и широкими плечами проложил себе путь в середину. Бесстрашно стоявшую рядом с раненым Маргарет он, верно, принял за акушерку или женщину, немного сведущую в медицине, а у нее горло так пересохло, что она не сумела объяснить, что он ошибается. Маргарет и не заметила, как оказалась на заднем сиденье автомобиля, поддерживая внесенного туда раненого парня. У въезда в город находилось что-то вроде крохотной лечебницы, где шесть монахов-адхельмийцев оказывали посильную врачебную помощь. Водитель привез пострадавшего туда, парня внесли внутрь и уложили на кровать… А Маргарет сидела ни жива ни мертва и думала, когда ее стошнит — сейчас или немного погодя. Потом она нашла в себе силы, выбралась из автомобиля и пошла прочь. Про Сару Маргарет совсем позабыла. У нее было такое настроение, когда всех людей она воспринимала как жалкие мешки с костями, которые того гляди разорвутся, — смерть и боль сторожат всякого. Да и сама она заключена в хрупкую оболочку, родилась в крови, лишится девичества в крови… Маргарет была в глубоком шо ке, на душе было муторно-муторно… Она вышла к многомильной береговой полосе и зашагала по берегу, идя от вершины одного холма к вершине другого, позабыв обо всем на свете, бездумно любуясь величавым пейзажем, белыми барашками на голубых волнах, игрой лучей на соленых брызгах. По сыпучей песчаной дорожке она спустилась к морю с желанием искупаться, но вместо этого зашла за куст утесника, где ее наконец-то вырвало; затем кое-как добрела до кромки воды, села на камень и надолго задумалась, поднимая камушки и швыряя их в воду. Поэтому голос дошел до нее не сразу, водитель автомобиля был вынужден повторить еще раз: — Привет!.. Маргарет устремила на него отсутствующий взгляд. Над обрывом стоял крупный бородатый загорелый молодой мужчина из тех, кто привык ко всеобщему вниманию. — Какого шута ты там делаешь? Она пожала плечами, имея в виду что-то вроде: «Море… Бросаю камушки…» — Ну-ка, поднимись сюда. Она снова пожала плечами. Хочешь — спускайся сам. Он спустился, ломая по пути кусты и ругаясь. — Из-за тебя акробатом станешь, — проворчал он уже возле нее. Потом небрежно приподнял ей подбородок толстым пальцем и протянул: — Эге, да ты хорошенькая… Она обожгла его злым взглядом. — Он умер? Вопрос слетел с губ вяло — секундный гнев уже прошел, оставив после себя усталость и равнодушие. Незнакомец разразился смехом. — Плебейские выродки вроде него живучи. Может, сдохнет от заражения крови, но не думаю. Обычно на них заживает как на собаках… — Как его лечат? — спросила она с некоторой долей интереса. Мужчина пожал плечами. Он, должно быть, норманн — судя по тому, что они разговаривали на норманнско-французcком, на который Маргарет переключилась автоматически. — Те еще врачи! Мигом ампутировали. Мясницкий нож, плошка дегтя. Швы на венах так и торчат, их уберут потом, когда… У нее болезненно повело рот, и он положил свою руку на ее. Маргарет сбросила чужую ладонь. — Оставьте меня в покое… Не тут-то было, пришлось побороться. — А ты аппетитная штучка, — изрек незнакомец. — Где ты пряталась, что я тебя до сих пор не встречал? Она замахнулась на него кулачком. — У, попович!.. Реакция была такая, словно его штыком пырнули. Он опрокинул Маргарет на песок и накинулся с поднятыми кулаками. Изобьет, скотина! Но нет, сдержался. — Ишь, какая нелюбезная… — произнес он и стал с руганью тереть глаза, в которые попал песок. Затем круто повернулся и полез вверх по склону. На полпути бросил взгляд через плечо и крикнул: — Что, перепугалась? Молчание в ответ. — 3-зануда!.. Никакой реакции. — Ничего, обратная дорога дли-и-инная… Маргарет встала, ее ноздри раздувались от гнева, и вслед за ним двинулась к машине. «Бентли» набирал скорость убийственными толчками, но почти пугающе тихо; за автомобилем вилась узкая струйка пара. Маргарет сидела, словно аршин проглотила, и напряженно размышляла: ну почему же я такая дура и всегда вляпываюсь в истории, когда же я взрослой-то стану?.. Водитель повел машину прочь от побережья, свернув на восток. Автомобиль немилосердно трясло на ухабах; после очередной ямы водитель выкрикнул что-то вроде: «На хорошем щебеночном покрытии можно было бы выжать две сотни в час!» — и снова погрузился в молчание. Маргарет окончательно поняла, что за рулем птица высокого полета. Паровые автомобили иметь не запрещено, но они по карману только самым богатым. Кто же теперь не понимает, что Petrolium Veto, запрещающее бензиновые двигатели, существует для того, чтобы ограничить мобильность рабочего класса. Проезжая через Уэй-Маут, Маргарет подумала о старой Саре, которая к этому времени, наверно, извела вопросами о ней всех, кто был на берегу. Она крикнула, чтобы водитель остановился, но тот никак не отреагировал — только по тому, как он скосил глаза, светлые и злые, она определила, что ее просьба услышана. Уже за городом их застиг дождь. Маргарет видела, как на голубое июльское небо наползают жирные грозовые тучи, пыльно-желтые, свинцовые. Она вскрикнула, когда первые капли упали на нее и застучали по небольшому ветровому щитку. Водитель оглянулся: «Забыл чертов складной верх…» Милю спустя ливень залил паровой двигатель, автомобиль остановился под огромным раскидистым дубом, но к этому моменту Маргарет уже насквозь промокла. Поэтому она обрадовалась, когда они снова двинулись в путь. На горизонте показался Корвесгит — группа башен, похожих на каменные клыки, оскаленные на небо. Дождь стихал. В городке за ними увязалась стая заливисто-злобно лающих псов — видно, форсунки «бентли» издавали в ультразвуковом диапазоне звук, доводящий собак до бешенства. Водитель пересек площадь и направил автомобиль вверх по склону, к замку. Вскоре они нырнули под подъемную решетку внешнего барбикана; стражники у ворот отсалютовали мушкетами. Во внутреннем дворе была разбита ярмарка, дальше Маргарет разглядела золотых драконов, намоченных дождем кариатид, пикантно смотрящихся на фоне серого камня. Ярмарочные карусели были разрисованы не хуже «Леди Маргарет». «Бентли» покатил по траве, гудя в два медных рожка, и толпа поспешно рас ступалась перед ним. У ворот Мученика подъемная решетка была опущена, закрывая доступ в верхние дворы замка и к главной башне донжону. Паровая лебедка подняла железную решетку, и они, проехав по спиральной дороге, попали в каменный гараж. Над дворцом развевались знамена — старинная и вселяющая трепет орифламма, которую вывешивали только в дни святых и по другим праздникам, голубой папский стяг, флаг Соединенного королевства с раздвоенным концом. Отсутствовал только флаг с леопардами и геральдическими лилиями владетеля Парбека — стало быть, его светлости не было в замке. Маргарет успела рассмотреть флаги, вы-. сокие стены, теперь залитые ярким солнцем, покуда похититель тащил ее за руку по открытым галереям. Дыхание у нее сбились от быстрого шага, и она уже не спорила с ним. Очень быстро Маргарет потеряла ориентацию — замок был сущим каменным лабиринтом: какие-то службы, множество зданий и пристроек вокруг исполинского донжона. В узкой бойнице она различила просторы пустошей, видных до самой гавани Пула. По крутой спиральной лестнице они поднялись в покои, где лорд Роберт Уэссекский, сын лорда Эдуарда Пар-бекского, с таким остервенением стал дергать за шнурок вызова прислуги, что Маргарет показалось: непременно оторвет. Затем она, невзирая на сопротивление, была передана мрачноватой женщине в коричнево-алой форменной одежде парбекской прислуги. — Займитесь этой, — сказал Роберт, нетерпеливо хлопнув в ладоши. Выкупайте ее, долой эту одежду — и все такое. Словом, чтобы от нее не разило морем… Разъяренная Маргарет хотела было проскочить мимо него в дверь, но не тут-то было — окованная железом дверь уже захлопнулась. На вопли Маргарет, что ее похитили, служанка рассмеялась: — Вздор. Его матушка в замке. Уж поверьте мне, голубушка, он, как в пословице, в своем гнезде не гадит… У-уф! Давайте, барышня, скоренько, не артачьтесь… Экая капризуля!.. Комната, куда почти волоком притащили Маргарет, по дворцовым понятиям была маленькой. Изящные арки обрамляли окна с мозаикой, в которой повторялись геральдические мотивы: леопарды и лилии. Парчовые занавеси прикрывали часть стен; в полу был бассейн, выложенный полированными плитами парбекского мрамора. Над ним виднелась богато украшенная колонка для подогрева воды, покрытая черным лаком, перехваченная кольцами из отполированной меди. Решетки в стенах прикрывали, надо думать, систему подачи теплого воздуха. Маргарет помимо своей воли была поражена: их дурноварийский дом славился богатством, но такой роскоши она еще никогда не видела. Ей прислуживали две девушки. Маргарет насупилась и едва не услала их прочь: она не привыкла к тому, чтобы ее мыли. Когда-то сестра Алисия скребла ее мочалкой, но ведь это было в первый школьный год; она упрямилась, а монахиня, приговаривая: «Давай, давай, грязнуля!», затаскивала ее в огромную лохань с ледяной водой и принималась растирать большой жесткой щеткой, — иногда грязь действительно сходила. Ах, как давно все это было, сколько всего с тех пор переменилось! Маргарет подумала, подумала — и сняла плащ. Коль скоро этому чокнутому молодому аристократику вздумалось транжирить на нее время своих служанок быть по сему, вряд ли когда-нибудь еще представится такая возможность. Бассейн наполнили быстро — вода била из трубы шумным шипящим гейзером; служанки высоко закололи ей волосы, и одна из них бросила в бассейн пригоршню какого-то вещества, от которого образовалось много-много пены. Маргарет была заинтригована: ничего подобного она прежде не видела. Выйдя из бассейна час спустя, она почувствовала себя другим человеком: ее растерли губками, про-массировали все тело; затем она встала на колени, и ей в спину втерли какой-то пахнущий сандаловым деревом состав, от которого тело сперва будто огнем охватило, а потом по мышцам разлилось приятное тепло — усталости как не бывало. Ее уже ждала одежда — очень официальное платье с глубоким вырезом и невероятно пышной юбкой и украшенный бриллиантами головной обруч. Платье оказалось в самый раз; она закружилась перед зеркалом, опьяненная ощущением чистоты материала на своей чистой коже и бесшабашной мыслью: ловок этот Роберт — позаботился, чтобы в его замке было все для соблазнения женщин. Позже Маргарет узнала, что ради такого случая он велел совершить набег на гардероб своей сестры. Если и были у него недостатки, то половинчатостью в своих начинаниях он не грешил. Она не на шутку волновалась насчет Сары и своих родителей, которые, наверно, с ума сходят из-за ее отсутствия; но события развивались так стремительно, что некогда было даже дыхание перевести. Готова она была только к сумеркам. От заходящего солнца на пустоши ложились тени в целую милю длиной. Замок словно парил в сумерках над окрестностями, подобно исполинскому каменному кораблю. Снизу, из внешнего двора, доносились ярмарочные шумы: крики, звуки шарманок, цокот копыт. Ужин был накрыт в зале шестнадцатого века напротив донжона — главной башни; богато разодетые гости прогуливались под руку по опоясывающему башню балкону. Маргарет была немного разочарована, когда узнала, что донжон в течение последних веков использовали лишь в качестве склада и арсенала. По важным дням и по праздникам парбекские лорды имели обычай устраивать трапезу в старинном духе — по заведенному Гизе-виусом порядку: менее именитые приглашенные сидели за длинными столами в центре зала, а владетельное семейство и их ближайшие друзья пировали на подиуме в конце зала. Горело бесчисленное множество ламп, так что не оставалось ни одного темного угла; на галерее менестрелей наигрывал небольшой оркестр; слуги и служанки торопливо лавировали между лежащими на полу охотничьими псами легавыми и мастифами. Маргарет, еще не совсем пришедшая в себя, была представлена матери Роберта — леди Марианне — и дюжине самых важных гостей. В голове у нее был смбур, и имен она не запомнила. Сэр Фредерик такой-то, Его преосвященство архиепископ такой-то… Маргарет машинально рассыпалась в любезностях и в конце концов позволила усадить себя по правую руку от Роберта. В бедро уперся холодный нос обнюхивающей ее легавой — она рассеянно погладила пса, почесала ему за ушами и исторгла у хозяина удивленный возглас: — А ты знаешь, какую честь оказывает тебе этот пес? Ведь он никого, кроме меня, не признает. Недавно искусал сержанта. — Тут Роберт ухмыльнулся: — Целых два пальца отхватил! Маргарет незаметно убрала руку подальше от клыков легавой. Казалось, для Роберта увечья были главным источником веселья. Он слышал ее фамилию не раз, сам представлял по меньшей мере дюжине гостей, но так и не смог запомнить. Стараясь сохранять достоинство, она попросила его направить весточку ее домашним, потому что мимоходом успела заметить семафорные крылья возле дворца и на ближайшей горе — семафорную башню, одну из цепочки. Он выслушал ее, удивленно наклонив голову, потом щелкнул пальцами, подзывая пажа-сигнальщика, и переспросил: — Кому сообщить — Ст… Стрэнджу? — Моему отцу, — холодно сказала Маргарет, — Тимоти Стрэнджу, совладельцу дурноварийской фирмы «Стрэндж и сыновья». Это-таки произвело эффект. Роберт хмыкнул, поднял брови, сделал большой глоток вина, постучал пальцами по скатерти. — Тьфу ты, черт, — сказал он. — Эх, женюсь на чертовой болгарке… — Роберт!.. — одернула сидящая слева от него леди Марианна. Нисколько не смутившись, он в знак извинения почтительно поклонился матери. — Понимаю, — сказал он Маргарет, — ты просто маленькая злючка, чем все и объясняется… — Роберт написал записку и отдал сигнальщику. — Давай, парень, одна нога там, другая здесь, а не то наше солнышко надует губки. Юноша убежал, и буквально через несколько минут Маргарет услышала лязг семафорных крыльев и явственное ответное постукивание с большой семафорной башни на горе. Поздним вечером перед наступлением полной темноты из Дурноварии пришел скупой ответ: «Сообщение принято и понято». Из чего она заключила, что на нее гневаются. Вечер пролетел незаметно, как-то даже слишком быстро. Маргарет временами становилось не по себе при мысли, какая встрепка ожидает ее дома. За ужином последовало выступление акробатов и ярмарочных актеров. Дрессированные собаки ходили по натянутому канату, бегали на задних лапах в шотландских юбочках и бриджах, вызывая восторг гостей. Не испортило всеобщего настроения даже то, что злонравные Робертовы псы настигли и загрызли одного из четвероногих актеров. После собак выступил менестрель длиннолицый печального вида мужчина, который, явно поощряемый Робертом, прочитал простонародные куплеты, сдобренные сальностями, — Маргарет мало что поняла, но Роберт так и покатывался от смеха. Затем внесли подносы с орехами и фруктами и еще вина… Расходились далеко за полночь. Роберт отрядил двоих пажей проводить Маргарет в ее покои. Стараясь идти твердым шагом, она втайне очень радовалась, что никто из родственников не примчался забрать ее, — португальские вина, когда-то подаваемые к столу только королям и папам, оказались для нее чрезмерно крепкими. Она опрокинулась на кровать в теплом полузабытьи, бормоча слова благодарности раздевшей ее служанке, и через минуту-другую крепко спала. Проснулась Маргарет, когда уже рассвело, и долго прислушивалась к звукам снаружи. Она вновь услышала заливистый собачий лай. Пошатываясь, встала, обернулась простыней и подошла к длинному высокому окну. Далеко внизу, за чередой разновысоких крыш, она увидела Роберта — у копыт его лошади носились кругами две легавые, а сам он выезжал через один из нижних крепостных дворов с соколом на руке, который казался карликовым слепым рыцарем с богатым плюмажем. Собачий лай был слышен еще долго после того, как и псы, и их хозяин скрылись из виду. В одиннадцать утра через наружный барбикан пропыхтел «фо-ден» с малиновыми полосами на боках, водитель которого разыскивал некую мисс Стрэндж; и вскоре Маргарет с грустью распрощалась с огромным замком Корф-Гейт. Дома оказалось, что все обстоит не так уж плохо, и боялась она напрасно; ее приключение не вызвало гнева, зато произвело сильное впечатление на все семейство, за исключением Сары. Надо сказать, на Стрэнджей мало что производило сильное впечатление; однако парбекским лордам принадлежала большая часть Дорсета — их владения простирались до Шерборна и дальше. Некогда сам Джесс арендовал у них землю, пока не скопил достачно денег для выкупа. Дядюшка молчаливо одобрил ее поступок, и всем приходилось с этим считаться. Вечером он уединился с ней, и Маргарет подробно рассказала о событиях в замке. Он попыхивал трубкой и насупливал брови, изредка задавая короткие уточняющие вопросы, выясняя уже мельчайшие детали. Впрочем, Джесс уже был на закате, здоровье его было подорвано, лицо посерело от болезни. Маргарет опять перенеслась вперед во времени. Образы замелькали в сознании с невероятной быстротой — словно при прокручивании на большой скорости ленты еще не изобретенного кинематографа. Ей вспомнилось, как она проводила время в мечтаниях, как ждала знака, что Роберт не позабыл ее. Она пыталась разобраться в своих чувствах. Что влекло ее к нему — его взбалмошность? Или откровенно-животное мужское начало в нем? Или нечто более грубое? Или ей попросту хочется продать себя за самую высокую цену, встать над другими и — в качестве владелицы Корф-Гейта — даже над собственной семьей? Она уверяла себя, что верно последнее, дабы побыстрее перестать строить воздушные замки и грезить наяву. Потому что глупо это, никогда ей не бывать владелицей огромного замка на горе! Наступила осень, полетели листья, отслужили благодарственные молебны по завершению уборки урожая. Буксировщики сплели в га ражах соломенных человечков и принесли в дом, чтобы заменить прошлогодних, которые по традиции сжигались. Маргарет дневала на кухне, надзирая за приготовлением запасов провизии на зиму: закрывали банки с вареньем, засаливали огурцы и мясо. Мало-помалу в гараж по обледенелым дорогам возвращались последние локомобили, подуставшие за сезон. Теперь настал черед им отдохнуть, получить добрую смазку, обновить покраску, полировку и как следует приготовиться к работе в следующем году. Надлежало проверить каждый болт, заменить изношенные протекторы на колесах, перебрать каждый клапан, проверить каждую передачу. Огни сварки поблескивали круглые сутки, отражаясь в темных щитках работающих в депо подмастерьев; жужжали токарные станки, тучи работников сновали вокруг ремонтируемых громадин — «буррелей», «клейто-нов» и «шаттлвортов». В рабочей силе нехватки не ощущалось: будучи монополистами в дорожных перевозках, «Стрэндж и сыновья» в межсезонье не увольняли работников. Джесс, как и встарь, работал вместе со своими подчиненными: склонив голову к плечу, внимательно вслушивался, как звучит нутро каждого локомобиля под парами, не брезговал подлезать машинам под брюхо, определяя неполадки. Лишь иногда его скручивала боль, и он, ругаясь на чем свет стоит, уходил отдохнуть и пропустить кружечку пива, но потом неизменно возвращался. Дни стали укорачиваться, дело шло к середине зимы. До Рождества оставалась всего неделя, когда в их двор въехал легким галопом бейлиф. Дрожащими руками Маргарет взломала печати на принесенном ей письме. Увидев кривые строчки, написанные малограмотными каракулями, она нахмурилась — и вскипела гневом, когда поняла, что писал сам Роберт. Первым делом она поспешила в гараж — сообщить дядюшке. Маргарет была уже приглашена на празднование Рождества в Корвесгит вместе с сотней других гостей — по опыту прошлых лет она знала, что празднество в этом гостеприимном доме может запросто затянуться до марта. Но не успел бейлиф как следует отогреться в кухне и выпить кувшинчик теплого эля, как она вернулась с письменным согласием. На следующий день, перед самым отъездом, Маргарет снова побежала к дядюшке в гараж. Во дворе уже ждали похрапывающие лошади. Джесса она застала, как обычно, за работой: при скудном свете, льющемся через покрытые морозными узорами длинные окна в потолке, он прилаживал головку поршня. Ее пронзило острое чувство жалости, когда она увидела любимое лицо, заостренное болезнью. Вокруг его рта залегли глубокие морщины. Внезапно она расхотела ехать, но Джесс прикрикнул на нее. — И думать не моги, поезжай! — сказал он с грубым прямодушием. — Если подваливает такой случай, нечего ушами хлопать. Джесс чмокнул ее в лоб, шлепнул по заду, словно маленькую. Потом проводил до двери и прощально махал рукой, пока Маргарет не скрылась из виду; только тогда он с гримасой боли повернулся, присел на скамейку и стал тереть бок, бессознательным жестом пытаясь смягчить боль. Приступ миновал, красные круги перед глазами пропали, он вытер вспотевшее лицо и тяжелой поступью зашагал обратно — к вечной своей работе. На окраине Дурноварии Маргарет поджидал отряд сопровождения. Она дрожала от пронизывающей стужи и слезящимися от холодного ветра глазами поглядывала на конных арбалетчиков впереди и на тех, которые двигались сбоку от экипажа, настороженно оглядывая окружающие пустоши: не появятся ли разбойники; парбекский лорд предпринял все возможное, чтобы оградить своих гостей от дорожных приключений. Ехали долго, и ветер сильно накусал ей лицо и уши; подковы лошадей звенели по замерзшей дороге. В первых сумерках она вновь увидела замок — припорошенную снегом махину из серого камня на фоне свинцово-серого неба. На внешнем барби-кане решетка была опущена; здесь завывал ветер, а вверху, за крепостной стеной, огромный дворец манил россыпью горящих окон. Прибывшие толпились, кони ржали и переминались, покуда цепи лениво гремели, и решетка уползала куда-то вверх, под камень. За волнением Маргарет позабыла про дядюшку и смеялась надрывному скрипу ворот, окликам стражников на внутренних стенах. Замок был добычей зимы и тьмы… Теперь, когда все то минуло, ей вспоминались танцы, беседы, звонкий смех, мессы в небольшой часовенке Корф-Гейта, поездки на побережье любоваться Ла-Маншем во время бури; вспомнились огни в Большом Зале, теплая постель в холодные зимние ночи, когда ветер стонет за окном… Маргарет успела немного научиться соколиной охоте — эта милая некрупная хищная птица была в самый раз для дамского спортивного развлечения. Роберт подарил ей сокола, хотя она отказывалась: где и как его держать? Нет ни подобающей клетки, ни сокольничего, чтобы постоянно заботиться о ловчей птице, тренировать ее. В конце концов подаренный сокол вырвался на волю, и когда могучая птица взмыла высоко в небо, Маргарет втайне обрадовалась: ведь ей самое место там, на свободе, где птица и ветер — одно целое. Для того, чтобы ошеломить гостей, Роберт задумал приручить беркута, пойманного по его заказу в диких местах шотландских гор. Во время первого же полета лукавая птица укрылась в кроне высокого дерева, и все попытки снять ее оттуда оказались напрасны. Двух слуг оставили дежурить у дерева, но они вернулись с пустыми руками: птица ускользнула от них, проигнорировав приманку. Впрочем, два месяца спустя беркут вернулся — и в самом жалком виде умостился на башне внешнего барбикана. В стельку пьяный Роберт, ругаясь на чем свет стоит, повелел, чтобы чудесное возвращение было должным образом отмечено. Было сочтено, что сему событию мог соответствовать только салют из старинной пушки, из которой на памяти живущих ни разу не стреляли. Пушку выкатили, притащили пороху из арсенала, забили ядро — и поднесли запал. Ядро пробило брешь шириной этак в ярд в стене у ворот, едва не снесло голову сержанту из стражи и до истерики перепугало гостивших в замке женщин, а глупая птица, сброшенная со своего насеста, тяжело ворочая крыльями улетела прочь — больше ее не видели. В канун Нового года Роберт повел Маргарет на экскурсию на самую верхотуру старинного замка. Они долго карабкались по лестницам, а потом стояли у амбразуры окна — на высоте больше пятисот футов над уровнем окружающих пустошей. Холодный ветер обжигал им лица и яростно освистывал крепостные стены. Роберт потешался над суеверными кострами против ведьм, которые во множестве помигивали внизу — до самого горизонта. Откуда-то издалека донесся волчий вой, вибрирующий на высокой ноте; Маргарет содрогнулась, услышав этот явившийся из темноты позабытый древний звук. Он заметил, что ей не по себе, набросил плащ на них обоих, встал сзади и обнял ее обеими руками за талию; она повернулась и тесно прижалась к нему, ощущая жар его тела, медленные движения его рук, уткнулась ему в плечо, а он тем временем ласково раздвигал пряди волос, упавших ей на лицо; при этом ей хотелось зарыдать от острого ощущения, что Время быстротечно, и все в мире преходяще. Они простояли так не меньше часа, покуда в деревне не зазвонил колокол, покуда вдали не распахнулись освещенные прямоугольники окон и дверей. Для всех начался Новый год. После этого Маргарет была в Корвесгите еще и еще раз в течение зимы, весны и в разгаре лета. В канун Иванова дня она присутствовала на ярмарочной площади замка при шуточных танцах в костюмах героев легенды о Робине Гуде, кормила карусельную лошадку зерном, которое ее клацающие деревянные зубы, разумеется, не могли разжевать… Однажды после попойки Роберт превратил «бен-тли» в груду металла — сам спасся только чудом. Он ходил черный от злости и в этом настроении осуществил давний замысел расправился с противно лязгающим семафором. Отныне все сообщения передавались через солдат-посыльных или через бейлифа… Маргарет ставила в тупик будущего лорда Корфа; быть может, даже немного волновала. Она ему неровня, но мыслит отнюдь не как простолюдинка, в ней нет ничего общего с теми туповатыми крестьянами, которые бросаются врассыпную, заслышав его охотничий рожок. Деревенские девки краснели, жеманились и хихикали, когда он мял их груди. С Маргарет подобное казалось немыслимым. Она всегда была серьезна, спокойна, на донышке глаз постоянно чудилась тихая грусть. Со своей стороны Маргарет ощущала, что между ними существует нечто непроизнесенное вслух, какое-то глубинное понимание, не требующее слов. Этот шалопай и похабник по-своему нуждался в ней, и ей верилось, что в один прекрасный день он официально предложит ей руку и сердце. Ее пронзила боль при воспоминании о том, как рухнул тогдашний воздушный замок. Была августовская ночь, неутомимо стрекотали кузнечики; казалось, этот звук уже проник в мозг, растворился в токе крови — он то нарастал, то ослабевал, то слышался, то не слышался. Замок был погружен во тьму, в теплом тяжелом воздухе было разлито предчувствие осени. В руке Маргарет зажимала жука-светляка — их было видимо-невидимо во дворах замка. В полумраке большой комнаты светляк на ладони сиял далеким и таинственным светом. Повеял слабый ветерок из открытого окна — экзальтированной фантазии Маргарет казалось, что это дуновение загадочного прошлого. Роберт сидел в глубокой задумчивости, молча — таким она его еще не видела. В кухнях пылали огни, отсветы колыхались на каменной кладке, освещая массивные стены донжона. Хлопья золы вырывались из труб, и Роберт вдруг сказал, что они похожи на души людей, улетающих в вечность: вот так же вспыхнут — и растворятся во мраке. Он говорил не на привычном с детства языке, а на старинном, гортанном… Она и не подозревала, что он владеет этим языком. Маргарет отвечала ему на том же языке, нанизывая фразу на фразу, стремясь успокоить его смятенную душу. Но потом на память пришли стихи: — Глухая ночь, кормилица скорбей, подруга бед, вместилище томленья… Он удивился. Она приглушенно рассмеялась — полумрак невольно принуждал говорить вполголоса. — Это один из младших елизаветинцев, которого мы изучали в школе. Только я забыла его имя. Мне он нравился. — И чем там кончается? — Затем что ты тревожишь страсть во мне, от коей я горю в дневном огне… — произнесла она конец стихотворения и осеклась, впервые осознав, какие страсти кипят за этими словами и как странно, что именно сейчас… Роберт… Она была совсем рядом с ним, но придвинулась еще ближе и — еще, свозь тонкое платье ощутив жар его руки, которая легла ей на спину. И прежде Маргарет касалась его, они целовались, его пальцы уже знали ее тело и наслаждались им, как его глаза наслаждались статями охотничьих собак или летом ловчих птиц, как рот наслаждался хорошей пищей и добрым вином… Однако ей подумалось, что на этот раз все иначе. Если он проявит настойчивость, а я поддамся — понятно, чем все кончится. Ну и что за беда? Она нервно сглотнула, закрывая глаза; похоже, именно тогда впервые возникло то ощущение невесомости, потери точки опоры, падения, неладов со временем и пространством, то мерзкое ощущение, которое позже стало регулярно терзать ее. Со скулящим стоном она крепче прижалась к Роберту, чувствуя, как теряет почву под ногами, как некая сила влечет ее над пустотой, а за ней гонятся по пятам тени прошлого, былые горести и будущие страхи, которые воют по-волчьи в унисон со злобным норманнским ветром. Ей почудилось, что она вот-вот потеряет сознание. Что же со мной происходит?.. Она попыталась противопоставить наползающей тьме знакомые образы: отца, Сары, дядюшки Джесса, знакомых по пансиону, даже старой мегеры — сестры Алисии. Уголком сознания Маргарет понимала, что в происходящее втянута не только она, дело не только в том, что совершается с ее телом. Ей предстоит держать ответ перед всеми людьми, которых она когда-либо знала, и ради их блага ей нужно сделать правильный выбор. Маргарет ощутила что-то горячее на своей щеке — то была слеза, а о чем ей плакалось — о своей ли доле, о судьбе ли Роберта, или о крестном пути человечества, — того она и сама не смогла бы сказать. В ту ночь она возлегла с ним — и их тела сплетались вновь и вновь, то давая, то обретая утешение. Порой она ласкала его с материнской успокаивающей нежностью, порой льнула к нему как малое дитя, испугавшееся темноты; но потом и ее возлюбленный стал уплывать в марево искривленного времени и пространства — и она погрузилась в тот глубокий сон, который не тревожат сновидения. Ее разбудил сенешаль лорда Эдварда… почему-то именно он, будто больше уж некому было!.. Он сообщил, что Роберт-де занят неким важным делом на королевской службе, а ему велено проводить ее домой. Маргарет молча лежала в постели — еще в полудреме; и ярость внутри вскипела не сразу. Она прочитала на лукавой кошачьей физиономии сенешаля то, что уже знала в глубине души. Наваждение, если то было наваждение, закончилось. Она купилась на пустые красивые слова, и здравый смысл успел вернуться к Роберту, он осознал, что негоже мешать свою голубую кровь с кровью плебейки. Маргарет раскричалась и выгнала вон сенешаля, потом вскочила, подбежала к зеркалу, увидела свое новое лицо — лицо потаскушки; она умылась, в бешенстве расплескивая воду из таза прямо на пол. На простынях остались следы, она сбросила одеяло на пол, чтобы весь мир увидел ее позор. Маргарет вновь накинулась на сенешаля, когда тот заглянул, чтобы поторопить ее, и выкрикивала самые страшные проклятия и угрозы, хотя знала, что это все пустое: против обидчика бессильны и она, и ее отец, и могущественная фирма Стрэнджей со всем ее богаством и влиянием. Потому что закон в этой стране писан не для плебеев. Будь они богаты или бедны, им не найти управы на аристократов, ибо лорды получили свое могущество напрямую от английского короля, который посажен на трон милостью апостола Петра. Та мортира, что сияет медью у ворот, — вот она и есть закон… Во внутреннем дворе Маргарет чуть не сошла с ума от ухмылок дворцовой прислуги — будь у нее оружие, беды не миновать. Она пустила коня в галоп и пришпоривала его, покуда у того не потекла кровь по бокам. Ее мотало в седле, а сенешаль как ни в чем не бывало поспевал за ней на расстоянии в двадцать ярдов. Все эти люди, глядевшие на нее в замке, метили ее, словно бракованный груз на платформе дорожного поезда: «Порченый товар, вернуть отправителю»… В миле от замка Маргарет оглянулась и разразилась руганью: зеваки высыпали на стену и глядели ей вслед. Из глаз хлынули слезы, горло перехватило, но то были слезы безмерного гнева… — Для тебя и твоего воинства готовится неугасимый адский огонь, ибо ты корень всякого богомерзкого преступления и кровосмешения… Изыди, паскудник, со всеми своими кознями… Преклонись пред Господом, пред коим все преклоняется… А ведь он про меня говорит, про мое паскудство, в ужасе думалось Маргарет… Путешествие и замок — все это было так живо в памяти, а слезы слезы текли сейчас, реальные, горячие, по щеке на шею. «Ужели это все, на что вы способны? — молча спросила она отца Эдвардса. — Докучаете старику своими заклинаниями, а я — вот она я, рядом, сосуд зла, я принесла в этот дом беду и горе.» А чему удивляться? — горестно отвечала другая половина ее сознания. Ведь подобно всей его церкви, он слеп, и суетен, и гремящ, как пустая бочка. Этот их хваленый Бог, имя коего не сходит с их языков, где Его справедливость, где Его сострадание? Или Ему нравится видеть, как умирающих старцев донимают Его именем? Смешны ли Ему Его священники, бубнящие путаный вздор? Доволен ли Он, когда люди падают замертво, вырубая камень для строительства Его храмов? Ответь, скорченный божок, помирающий с пресной рожей на кресте… Нет, я выйду вон и найду других богов, и может, они окажутся лучше, потому что где же найти хуже Тебя! Быть может, они еще живут в ветрах на пустошах — там, у древних серых холмов. Я стану молиться Тхунору, повелителю молний, и искать справедливости у Вотана, а любви — у Бальдура, ибо этот Бог отдал свою кровь — смеясь, а не со страдальческим видом, как Христос-узурпатор… Дом сотрясся и затрепетал, будто свеча на ветру. Снова Маргарет закувыркалась в пространстве без начала и конца, где не то вспыхивали звездоподобные искорки, не то извивались огненные червяки. Под ней мелькал океан, острова… И вдруг движение прекратилось, и она смогла оглядеться. Теперь ее из прошлого швырнуло в будущее — или в какое-то Время, которого никогда не было и не будет. Вверху нависло ураганное небо, со всех сторон обступили колоннады неотесанных камней, выщербленные веками и ветрами. От вихря полегла растущая меж ними трава. А за кольцом камней была пустота, ничто, бездна… Прямо перед ней, опираясь спиной на высокий камень — один из коллоннады — сидел мужчина. Ветер рвал с его плеч плащ и развевал его длинные волосы. Маргарет приложила пальцы к вискам, мучительно вспоминая, где же она видела этого человека, где?.. Но нет, пока она вглядывалась в это лицо, оно непрестанно менялось, черты ускользали от запоминания, от узнавания, это было лицо сразу тысячи людей, а не одного. Лицо ветра. Маргарет приблизилась к нему — или же ей только показалось, будто она сделала несколько шагов. В своем сне, если то был сон, она могла разговаривать, и вот ее слова сложились в вопрос. Незнакомец расхохотался. Его пронзительный голос был тонок и доносился как бы издалека. — Ты звала Древних Богов, — сказал он. — А тот, кто взывает к Древним Богам, взывает ко мне. Он жестом пригласил ее сесть. Она примостилась на корточках перед ним, ощущая, как ветер треплет пряди волос у ее лица, — в этом странном месте дул ветер! Но стоило ей вновь поднять глаза на… на того, как ветер стих, совсем. Это они — и она, и камни вокруг, и трава вокруг несутся с неимоверной скоростью навстречу неподвижному ветру — поверх моря облаков!.. Мысли смешались, от головокружения она закрыла глаза… — Ты звала наших, — величаво-спокойно произнес Древний Бог. — Быть может, они охотно откликнулись на твой зов… Теперь Маргарет различила над его головой именно то, что и ожидала увидеть, — метку: круг и внутри непостижимое переплетение линий. Слабым голосом она спросила: — Ты… ты существуешь на самом деле? На его лице отразилось удивление. — На самом деле? — переспросил он. — Объясни мне, что значит «на самом деле», и я отвечу тебе, существую ли я на самом деле. — Он широко взмахнул рукой: — Вглядись в твердь земную, в каждый камень — и в каждой малой малости ты увидишь целые галактики Творений. То, что ты называешь «на самом деле», обладает способностью таять и плавиться; существуют вихри и спирали энергии, танцы песчинок и атомов. Одни из песчинок мы зовем планетами, среди них — и Земля. Действительность есть не что иное, как ничто внутри ничего, объемлющего собой ничто. А теперь спрашивай, что пожелаешь, и я отвечу. Маргарет приложила руку к горящему лбу. — Ты хочешь сбить меня с толку… — Нет. Она внезапно выпалила: — Тогда оставь меня в покое!.. — В отчаянии она замолотила кулаками по траве. — Я не сделала тебе ничего дурного! Прекрати!.. Прекрати играть мной или что ты там задумал, сгинь и дай мне пожить спокойно… Он мрачно поклонился; а ее внезапно пронзил ужас: вот исчезнет сейчас это таинственное место, и она вывалится обратно в невыносимую реальность. Маргарет была готова кинуться за ним, вцепиться в его плащ, но — не могла. Она попыталась что-то сказать, но он остановил ее поднятием руки. — Послушай, — сказал он, — и пусть это войдет в твою память. Не поноси и не презирай свою Церковь, ибо она обладает мудростью, превышающей твое разумение. Не презирай ее заклинаний, ибо у них есть цель, и цели этой они достигнут. Подобно нам, она тщится постичь непостижимое, уразуметь то, что выше всякого разумения. Воле Небесной нельзя что-либо повелеть, ее нельзя понять или измерить. — Рукой он показал на окрестные камни. — Воля Небесная подобна сему: в нескончаемом движении, объемлет всю твердь небесную. Цветы произрастают, плоть разрушается, солнце ходит по небу, Бальдур умирает и Христос, воины сражаются на пороге своей Валгаллы — падают, истекают кровью и возрождаются вновь и вновь. Все свершается по Воле Небесной, пути всему предуказаны. Все мы в единой Воле: ничей рот не откроется и не закроется, ничье тело не двинется, ничей голос не возговорит, если на то нет Высшей Воли, мы себе не хозяева. Воля Небесная бесконечна, а мы только орудия ее. Не питай презрения к своей Церкви… Он говорил еще что-то, но за ветром Маргарет не расслышала. Она впивалась глазами в лик Древнего Бога, в его двигающиеся губы, в странные горячие очи, которые отражали свет отдаленных солнц и далеких лет. — Сон заканчивается, — произнес он, улыбнувшись. — Если это, конечно, сон. Великий Танец завершается, начинается новый. — Помогите мне, — внезапно сказала Маргарет. — Молю вас… Он отрицательно покачал головой — будто с соболезнованием, но смотрел на нее так, как она порой смотрела на червяка, бессильно корчившегося в траве. — Сестры ткут пряжу, вяжут узлы и обрезают нить. Помочь ничем нельзя. Воля Небесная всевластна… — Скажи мне, — быстро проговорила Маргарет, — что со мной станется? Ты это можешь, ты это должен сказать! Ты обязан… Преодолев ветер, до нее донесся голос: — Сие запрещено… Поглядывай на юг. Оттуда придет к тебе жизнь — и смерть. Яко для всех тварей поднебесных, так и для тебя. С юга придет радость и надежда, страх и боль. Остальное сокрыто, такова Его воля… — Пустые слова, ты мне так ничего и не сказал! — закричала она на него. Куда там! Человек и камни уже истаивали вдали, а саму ее подхватил и поволок прочь вихрь… Лишь на миг на лицо Древнего Бога пал луч, и оно словно осветилось почтением — из просвета в тучах на нее глянул лик не то Христа, не то Бальдура, затем лик померк, стал просто более густой тенью среди теней, отбрасываемых камнями, потом все слилось в одно и исчезло. — А теперь уходи прочь. Твое пристанище — пустыня, твое вместилище тело змеиное; прочь, ибо все сроки вышли… се грядет скоро Господь, и вот уж Он рядом, предшествуемый сиянием, ибо пусть ты сумел прельстить человека, тебе вовек не посмеяться над Господом… Тот изгоняет тебя, кто приготовил тебе и твоему воинству вечную геенну огненную, изо рта коего выйдет меч острый, который придет судить судом огненным живых и мертвых и все дела мира сего… Священнодействие завершилось; Маргарет достаточно было посмотреть на лица и руки стоящих полукольцом у ложа смерти, чтобы все понять. В комнате опять воцарился покой. Она осталась после того, как все ушли. У кровати сидели отец Эдварде и сиделка, а старик дышал ровно — его мучения кончились. Маргарет стояла у окна со скрещенными руками, и ночной ветерок овевал ее лицо. Вдалеке, за крышами, виднелись неясным пятном пустоши, а за ними тонкая бледная линия горизонта на юге. И там ей чудился с ясностью галлюцинации скачущий во весь опор Роберт, который послал к дьяволу всех баб и мчится, ругая себя последними словами, вернуть ее обратно в свой замок. В какой-то момент ее губы чуть было не раздвинулись в улыбку. «Ибо цветы произрастают, плоть умирает, солнце ходит по небу и все мы существуем лишь по воле Господа…» Она наморщила лоб, тряхнула в задумчивости головой, но так и не вспомнила, где слышала эти слова. Джесс Стрэндж умер на рассвете; святой отец помолился за него и положил ему на язык гостию. При первых ярких лучах наступающего дня сиделка приподняла одеяло и пересчитала раковые опухоли, которые, будто синие кулаки, вздували прозрачно-бледную кожу старика.

Фигура пятая

Белый Корабль Бекки с самого рождения жила в домике окнами на залив. Залив был черен — черен, потому что пласт породы, очень похожей на уголь, выходил прямо в воду, и море глодало его в течение многих и многих лет, кроша и перемалывая, пока не превратило богатый окаменелостями глинистый сланец в мелкий темный песок, который ровным слоем лежал по берегу и длинными бугристыми языками выдавался далеко на сушу. Его цвет передался траве и хилым покосившимся домишкам, что стояли, глядясь в воду; он передался также лодкам и пристаням, кустам куманики и утесника; даже кролики, в летние вечера скакавшие по дорожкам среди скал, были, похоже, того же сумрачного оттенка. Дорожки от домов бежали чуть вверх, до кручи, а потом скатывались к морю; и вся почва вокруг, казалось, только и ждала, как бы сползти к морю и с громовым всплеском кануть в океан. Впервые Бекки увидела Белый Корабль летним вечером. Ее послали выбрать дневной улов омаров из плетеных ловушек, расставленных вдоль берега. Она работала размеренно и ловко, проворно гребя вдоль линии буйков; корзины на дне лодки быстро наполнялись — в них кишели, ворочаясь, извиваясь и злобно потрясая клешнями, крупные морские раки черные и синевато-серые, как скалы. Бекки оценивающе поглядела на них. Знатный улов, на выручку семья будет есть целую неделю. Преодолев сопротивление ленивого прилива, Бекки вытащила последнюю плетеную ловушку. Она была пуста, лишь на дне остались серовато-белые ошметки наживки. Девочка бросила просмоленную корзину обратно в море и проследила, как ее темный силуэт исчез в зеленых зарослях под днищем. Она распрямилась, ощущая боль в натруженных руках и плечах, прищурилась из-за бликов заходящего солнца и — увидела Корабль. Судно приближалось быстро и бесшумно, взрезая и вспенивая носом волны. Грот убран, легкий бриз наполняет кливер. По воде ясно и приглушенно доносились перекрикивания команды. Инстинктивно девочка налегла на весла и направила свою лодчонку к берегу, чтобы побыстрее очутиться в безопасности на суше, подальше от чужака. Она причалила у Леджес — естественных каменных пирсов, которые выдавались в море, вытащила лодку и привязала ее на берегу, из-за спешки промокнув до пояса. Незнакомые корабли редко заходили в залив. Рыбацкие баркасы — да, те были постоянными гостями: широконосые, с круглыми днищами, приспособленные только для каботажного плавания; а это судно было совсем иным. Бекки настороженно оглянулась, чтобы рассмотреть корабль, ставший на якорь в заливе. Какие изящные обводы; длинный, узкий и явно быстроходный! Гладкая верхняя палуба — без полубака и полуюта. Высокая мачта с выступающими утлегарями медленно покачивалась: словно огромный карандаш что-то рисовал в сереющем небе. Бекки стала карабкаться выше по скале, таща за собой тяжелую корзину с уловом, а потом, словно кролик, затаилась за кустом утесника и перепуганными карими глазами продолжала наблюдать. Она видела, как в рубке зажегся свет, отразившийся узкими полосами на волнах. Это был пустынный унылый уголок. То ли неизбывная мрачная дума нависла тут, то ли что похуже. Может, черная тень древнего греха? Ибо именно сюда много лет назад пришел сумасшедший монах, который призвал в свидетели своего безумия волны, ветер и воды. Бекки не раз слышала эту историю, сидя на коленях у матери — про то, как он взял лодку и направился навстречу смерти, а деревушка была наводнена солдатами и священниками, которые осыпали местных жителей проклятиями за участие в бунте, вели допросы и изгоняли бесов из провинившихся. Толку от этого было мало, однако край мало-помалу угомонился сам собой — ведь любая буря когда-нибудь да стихает. И ветер, и волны равнодушны; а камни не знают и знать не желают, кто ими владеет — земной ли наместник Господа или английский король. В тот вечер Бекки вернулась домой с опозданием. Отец ворчал и ругался, грозился побить, обвиняя ее во всех смертных грехах. Ему лучше других было известно, как она любит сидеть на скалах — сидеть и трогать руками окаменелости, которые змеились по разломам камней, будто застывшие ручейки, ощущать дуновение бриза, слушать шум волн и утрачивать понятие о времени. А дома, между прочим, целая орава детей, и всех корми, за каждым приберись, а жена болящая, мотает душу своим чертовым кашлем. От девки никакого прока у-у, тварь! Ишь, цаца, ей бы все прохлаждаться да мечтать! Может, лондониумским богатеям самое оно — мечтать да прохлаж-даться, а нам не по рылу, когда бьешься за каждый пенс. Но в тот вечер он все-таки не поколотил Бекки. А о Корабле она ни словом не обмолвилась. В ту ночь девочка долго-долго не могла заснуть, несмотря на усталость; слышала, как кашляет мать, наблюдала через раздвинутые занавески, как светает и небо становится бирюзовым, как на небосводе сияет одна планета, которая меркнет в свете поднимающегося солнца. Весь дом издавал глухие ритмические поскрипывания — тихие, как пульсация крови в барабанных перепонках. Неподалеку размеренно дышало море — могучий, незабываемый, неумолчный плеск… Если корабль и оставался в заливе, то с него не доносилось ни звука, а к утру он исчез. Бекки пришла к морю в конце дня и бесцельно бродила босиком между кучами камней у самой кромки воды, вдыхая застоявшийся соленый запах. В ее совсем юную душу, быть может впервые, прокралось ощущение одиночества, родившегося из сочетания бесконечных просторов летнего моря, угрюмой черноты скал за спиной и угольных пальцев породы, которые тянулись к волнам. Что за космическая сила создала эти скалы, обнажила породу, населила это место призраками и следами стародавней жизни? Малышкой Бекки собирала аммониты, пока отец Энтони не запретил, ответив на все ее вопросы так: «Заруби себе на носу, что, создавая наш мир за семь дней, Господь в своей премудрости счел нужным сотворить и сии окаменелости, коих смысл нам покуда неведом». Стало быть, она едва не впала в ересь, усомнившись в Творении! Лучше позабыть о том грехе… Бекки предавалась размышлениям, полоща ступни в волнах. Ей было уже четырнадцать, она была худощава и темноволоса, грудки уже очерчивались под платьем. Лишь через несколько месяцев она снова увидела Корабль. Сперва прошла зима, богатая штормами, в промежутках между которыми все охватывала серая пелена. В ясные дни Бекки проводила короткие светлые часы на берегу, собирая приносимые волнами бревна, доски, обломки лодок, куски угля — в безлесом краю с топливом было туго. Бессознательно она вскидывала большие карие глаза и шарила по пустынному морю в поисках непонятно чего… И вот весной Белый Корабль вернулся. Дело было апрельским вечером, уже под май. Словно что-то подтолкнуло Бекки, когда она переваливала улов из корзин в большие чаны. Из марева быстро выдвинулся знакомый силуэт, и сразу бесконечные просторы моря для нее ожили. — Эй, на корабле!.. Бекки стояла в полный рост в рыбацкой лодке, сплетенной из ивняка и обтянутой кожей. Корабль приближался стремительно, но она и не думала удирать. И вот уже она смогла различить человека на носу, который что-то показывал другим, размахивая рукой. — Эй, на корабле!.. Моряки проворно и ловко сворачивали грот. Бекки удивленно заметила, что белая краска на борту кое-где облупилась. До сих пор Корабль казался бесплотным; не имеющим веса, а следовательно, и неподвластным порче и воздействию стихии. Лодка стукнулась бортом о борт корабля, и Бекки пошатнулась. — Осторожней… Что продаешь, девчонка? Где-то над ней прыснули от смеха. Глядя вверх, Бекки облизала пересохшие губы. У бортика столпились мужчины — темные силуэты на фоне заходящего солнца. — Омары, сэр, прекрасные омары… Отец был бы доволен. «Во дает девка, сбагрила улов прямо в море и за добрую цену!» Не надо тащиться вверх по склону к деревне, торговаться с господином Смитом, ждать, когда буксировщики заберут товар. А тут ей заплатили по-царски; швыряли с борта на дно лодки взаправдашние золотые монеты, хохоча, когда она наклонялась их подбирать, и задорно окликая, покуда она поспешно гребла обратно к берегу. В ее памяти остались их грубые и хриплые, но такие добрые голоса. Казалось, никогда прежде земля не приближалась быстрее, не греблось легче и веселей. Бекки побежала вприпрыжку домой, неся остатки улова, зажав монеты в вспотевшей ладошке, но все-таки оглянулась, когда вдалеке раздался всплеск — Белый Корабль бросил якорь в заливе. Там зажгли огни, и очерки подсвеченных парусов, словно филигранные, чудесно смотрелись на серебристо-сером фоне волн. Отец напустился на нее за то, что она продала улов. Бермудцы!.. — Он с яростью плюнул на пол кухни, перенося стопку грязной посуды в раковину и берясь за ручку старенькой помпы. — Чтоб ты к этой яхте и близко не подходила! Но почему?.. Он повернулся к ней, черный от злости: — Я сказал: чтоб и близко не подходила! И больше никаких разговоров!.. Но Бекки уже научилась делать непроницаемое лицо, превращаясь в изваяние кошки-себе-на-уме. Она смиренно опустила веки и уставилась в свою тарелку. Вверху, в родительской спальне, надрывно кашляла мать. Бекки знала, что утром на простынях опять будут следы крови. Она вытянула ноги под столом и, прогоняя все мысли из головы, тупо почесывала пальцами одной ноги перепачканную в грязи голень другой. Контакт с лодкой, пусть и малоудачный, не шел из головы Бекки в течение нескольких недель; мысли о диковинной яхте просто-таки преследовали ее. Что ни ночь, ей снился Белый Корабль — в своих снах она парила над ним, рассекая воздух, совсем как те бесчисленные крупные чайки, что кружили над берегом и над прибрежными холмами. По утрам их гвалт гулко отдавался средь скал, а Бекки спросонья казалось, что это скрипят корабельные снасти, хлопают паруса… Иногда чудилось, что сами холмы начинают дрожать, перекатываться волнами, и кружилась голова, приходилось до боли сцеплять руки, чтобы морок прошел. Но все мысли и мечты она таила про себя. Однажды в маленькой черной деревушке в маленькой черной церквушке было венчание. К тому времени у Бекки в голове, непонятно уж как, сложилось убеждение, что все люди в округе приобрели этот проклятый цвет — рассеянная в воздухе невидимая черная пыль мало-помалу изменила их облик, въелась в кожу, въелась в душу. Ее фантазии приобрели новый, устрашающий характер: однажды ей приснилось, что жители деревни — ее родители и все ее знакомые растаяли и смешались с окружающими скалами, и именно их окаменелые кости и зубы виднеются теперь на разломах горной породы. Порой Бекки даже боялась залива, но чаще он притягивал ее какой-то гипнотической силой. Нельзя сказать, что она о чем-либо думала, сидя там, на черных камнях; просто в мозгу проносились живые, но непонятные образы… Она вдруг взяла и обрезала свои темные волосы. Пораженная новым обликом, увиденным в расколотом и покрытом пятнами зеркале, Бекки все укорачивала и укорачивала волосы, покуда не стала похожа на буйных деревенских мальчишек — рыбацких сыновей. И все время ее не оставляло ощущение, что она в ловушке, стиснута чем-то со всех сторон — ни повернуться, ни вздохнуть свободно. Словно кругом невидимые прутья — как в корзинке для омаров, которых она столько перетаскала в своей жизни. Ее мирок был замкнут со всех сторон, его границами были обступившие залив холмы, голос священника, угрозы отца. Один только Белый Корабль был подлинно свободен, и она уплывала на нем — прочь, прочь, прочь!.. В брожении жизненных соков, свойственных подростковому возрасту, Белый Корабль был одним из главных ферментов. Будто за мистическим горизонтом поблескивала некая истина — доступная ее пониманию, но… недоступная. Бекки продолжала время от времени бегать на свидания с яхтой, подсматривая за ней из-за кустов куманики над заливом. Теперь ее привлекало само море. По ночам или свинцово-серым утром она сбрасывала платье за глыбами камней, входила в воду, которая поначалу казалась ледяной, и отдавала свое тело волнам, качавшим ее, толкающим к берегу. В такие моменты чудилось, что залив взбешен ее своеволием, ибо, сбросив с себя всю одежду, Бекки каким-то образом высвобождалась из тюрьмы замкнутого пространства, но окружающие холмы только что не ерзали от нетерпения схватить и сжать ее, и выдавить из нее дух непокорства. Напуганная, она выбегала на берег, вскальзывала в платье и чувствовала успокоение, потому что скалы будто раздавались в стороны, прекращали гневаться. Бунт оказывался в очередной раз подавлен. А заодно она и плавать научилась. Эти заплывы были сами по себе загадкой; Бекки инстинктивно предполагала, что ни отец, ни церковь не одобрили бы ее поведения. Она стала избегать отца Энтони, но во время служб некуда было деться от глаз на иконах и взгляда Христа с большого распятия над алтарем — они смотрели с таким упреком, с таким осуждением! Своим плаванием она неким иррациональным образом оскверняла свое тело, как бы отдавалась Белому Кораблю, который тоже плавал по водной стихии. Бекки стремилась к самовыражению, и море ей давало возможность выразить себя. Зато ее не оставляло неясное смущение, уверенность в грехе, словами неопределимом, а потому вдвойне страшном — и втройне прельстительном. Теперь она боялась исповедальни, делала крюк, чтобы даже мимо не проходить. И избегала любых прикосновений к своему телу — не только случайных, скажем, в церковной толпе, но даже трения собственной одежды о тело — при ходьбе, наклонах, при работе. Она словно очерчивала предел, который зло не смело переступать, дабы хоть как-то ограничить подстерегающую опасность, навстречу которой рвалась душа. И вот как-то исподволь родилась мысль, нежданная и нежеланная. Мысль, что только Белый Корабль способен спасти ее от самой себя. Он один способен умчать ее по воздуху прочь от этих поганых скал в мир более светлый и радостный. Откуда он является? И куда таинственно пропадает? Священник бормотал какие-то слова над могилой матери; Боженька сурово глядел с небосвода; однако Бекки знала, что матушка просто попала в еще более страшные тиски, которые окончательно сомнут ее и превратят в кусок черного сланца. Корабль вернулся. На сей раз у нее все внутри оборвалось от страха и неуверенности. Прежде бездумная вера ребенка не задавала вопросов: Корабль уплыл, но Корабль непременно вернется. Теперь, повзрослев, Бекки знала, что вещи имеют свойство изменяться, зачастую необратимо. Однажды Корабль исчезнет навсегда. Вслед за периодом познания зла наступил период равнодушия — и именно тогда Бекки ощутила себя воистину проклятой. Ночью накатил такой ужас перед непоправимой потерей мечты, что она бесшумно встала и дрожащими руками оделась. Внизу кашлял во сне маленький брат. Сердце бешено колотилось, но какая-то сила звала — вперед, вперед. Бекки вылезла на крышу и спустилась вниз по приставной лестнице. Внутри все стонало: вот сейчас я приду к заливу и увижу, как Белый Корабль снимается с якоря и уплывает, уплывает навсегда! Деревушка спала — ни звука, ни огонька. Темно хоть глаз выколи. Только на востоке небосвод чуть серел в предвестии далекого еще рассвета. Там чернела колокольня с ушастыми чудовищами, из пастей которых в дождь хлестала вода. Бекки перебежала по мосту через ручей — и сразу открылся вид на зеркальную гладь бухты, где черной тенью стоял призрачный Корабль. Спустилась вниз, к воде, ощутила ступнями, а потом и икрами леденящие удары волн; со стороны яхты доносились голоса, скрип лебедки. Внезапно брызнул дождь, но она ни на что не обращала внимания, а упрямо шла вперед — скоро вода достала до пояса, и она поплыла, опять-таки не сознавая, что уже плывет. Она ритмично работала руками и ногами — как бы в полусне, и казалось, что она может плыть так за Белым Кораблем хоть на край света. Бекки не замечала такого пустяка, как растущая боль в плечах. А впереди тень корабля укоротилась — он развернулся в сторону моря. Все, все в жизни недоразумение: и то, что она живет здесь, и то, что море глубоко, а горы высоки и до корабля так далеко, что не доплыть, хоть он уже близко. Вода попала в нос, кинжальная боль в легких — и разом она испытала что-то вроде упоительного оргазма; Бекки вскрикнула — и уже окончательно начала тонуть, забилась, завизжала. Она то выныривала, чтобы глотнуть воздуха, то погружалась снова, все безвозвратней… Над ней звучали чьи-то голоса, резкие приказы. Потом она ощутила чужие руки на своих плечах — ее тащили за платье, материя рвалась, Бекки опять уходила под воду. Наконец ее вытащили на палубу, перевернули ничком на досках. — Та самая!.. — Чертова рыбацкая дочка! Слова доносились так, словно она все еще была под водой. Бекки лежала с единственной мыслью, что совершила нечто страшное. Ее завернули в принесенные одеяла; она еще сумела сесть, выплевывая воду, но когда ее понесли вниз, в каюту, в голове все окончательно смешалось, и она провалилась в черную пропасть.
…Закутанная в одеяла, Бекки лежала тихо-тихо — так не хотелось открывать глаза! Но все равно скоро придется вставать, растапливать печь, ставить на плиту овсянку для завтрака. Дом слегка покачивался, приятно, будто живой; под самыми свесами крыши плескалась вода… Сон все не кончался и не кончался. Она ворочала головой на подушке, что-то сердито бормотала, потом высвободила руку из-под одеяла и коснулась волос, еще липких от соленой воды. Пальцы убежали обратно под одеяло и обнаружили наготу тела. Спать голой уже само по себе было грехом. Она фыркнула и только уютнее свернулась калачиком: пусть снится, а я сплю и ничего не знаю! Какими только звуками не наполняла каюту шумящая за бортом вода! И журчанием, и серебристым смехом, и треньканьем, и чмоканьем… Бекки словно что толкнуло, и она поспешно открыла глаза. Проснувшись, она тут же все вспомнила. Девочка в панике вскочила и стукнулась макушкой о потолок каюты, который был всего в двух футах над ней. Еще не совсем придя в себя, она потирала ушибленное место и смотрела на солнечных зайчиков, резвившихся на низком потолке. Каюта находилась в непрестанном движении, — Бекки обратила внимание, что при крене желтый дождевик, висящий на крюке в переборке, отходит под углом от стены. Пропорции каюты казались искаженными — она лежала за шестидюймовым бортиком, который не давал ей скатиться на пол во время качки. Только теперь Бекки заметила юношу, который стоял у входа и разглядывал ее, слегка придерживаясь за пиллерс. Ясные глаза над густой бородой по-доброму смеялись. — Ну-ка, одевайся, — сказал он. — Тебя хочет видеть капитан. Выходи на палубу. Чувствуешь себя нормально? Она уставилась на него очумелыми глазами. — Да ничего тебе не будет, — успокоил он. — Просто живенько одевайся. Все хорошо. Тут она поняла, что это не сон и не кошмар, что все происходит наяву. Выбраться из постели оказалось непросто. Сперва Бекки долго ощупывала и толкала хитро защелкнутый бортик койки, который не желал открываться. Эксперимента ради она попробовала спустить ноги, потом обмоталась одеялом, перевалилась через бортик и с грохом упала на пол, выкатившись из простыни. Для нее была приготовлена одежда: джинсы и старый свитер. Пошатываясь, девочка стала одеваться. Дрожащие пальцы отказывались подчиняться, все валилось из рук, и прошла целая вечность, прежде чем она попала обеими ногами в штанины. Земли не было видно. Только неясная полоска суши — далеко-далеко за бегущими зелеными волнами. Бекки щурилась, растерянно озираясь. Бородатый юноша снова пришел на помощь. Капитан сидел неподвижным истуканом — серые глаза на худом лице глядели куда-то вдоль палубы. Над ним надутые ветром огромные паруса; за спиной — сгрудившаяся на корме команда, с любопытством рассматривавшая незваную гостью. Скользнув взглядом по скалящимся лицам, она потупилась, присела на что-то и положила на колени вспотевшие от волнения ладони. Перед этими людьми Бекки словно онемела. Сидела дурочкой, уставившись на собственные пальцы, которые беспокойно сжимались-разжимались, и всем своим существом чувствовала близость воды и невероятную скорость движения корабля. Разговор не получался. Она выдавливала из себя какие-то фразы, капитан поглядывал на компас, не снимая руки с румпеля, и слушал вполуха. Остальные насмешливо и беззаботно скалились. Она вторглась в их жизнь — им бы на нее сердиться, а они только посмеиваются. Вот так бы и умерла на месте! Бекки расплакалась. Кто-то положил ей руку на плечо. Оказывается, она вся дрожала. Принесли плащ и закутали ее. Жесткий воротник врезался в шею. Придется ей плыть с ними, повернуть обратно они не могут, — только это Бекки и поняла из всех разговоров. Но именно об этом-то она и мечтала с Бог знает каких времен… А вот теперь страстно хотела оказаться вновь на распроклятой отцовой кухне или в своей каморке в доме на берегу. На корабле, в мужском обществе, в мире жесткой дисциплины, она лишняя. Их безразличие исторгало у нее обильные слезы; их доброта уязвляла. Бекки взялась было помогать в небольшом камбузе, но и блюда они готовили какие-то не такие — по диковинным рецептам, со сложными приправами… Словом, на Белом Корабле она потерпела поражение. Бекки ушла подальше от всех, застыла у передней мачты и все глядела и глядела на то, как, взрезая волны, ходит вверх-вниз нос корабля. Жемчужный дождь окатывал палубу, и ее босые ноги стали быстро зябнуть. Стоило солнцу зайти, и все молочно-зеленое море мрачнело, а холодный ветер пробирал до костей даже в дождевике. Жестокий ветер выдувал остатки мечты: оказывалось, что Белый Корабль не игрушка, это грубая махина, которая продирается сквозь волны. На отцовой лодчонке Бекки бесстрашно сражалась в заливе с приливными силами и быстрыми прибрежными течениями. Но тут, посреди океана, она пасовала, ей делалось страшно. Десяток раз ей приходилось сторониться, когда команда по свистку бросалась переставлять паруса. Краем уха она улавливала команды: «К оверштагу товсь!.. Распустить паруса!» Гремели лебедки, управляющие парусами, матросы с топотом носились по палубе, и Белый Корабль менял галсы. Солнце и тени облаков перебегали на другую сторону, окатывало брызгами… Горизонт казался ускользающей вдаль горой, на которую никак не удается взобраться, и Бекки видела море там, где секунду назад еще было небо. Ей прислали поесть, но она отказалась, упрямо сжав губы. Она чувствовала себя плохо, ее мутило. Отчаянно потянуло обратно к родимому дому, к спокойной бухте, пронзительно захотелось оказаться на твердой почве, где вещи не качаются, не выскальзывают из рук. Но о суше нечего и мечтать — вода, вода, кругом зеленая вода, которая сереет по мере того, как на солнце наползают новые тучи; хлопают и стонут канаты, а в желудке все так и ходит ходуном… Вечером ей предложили постоять у штурвала. Она отказалась. Белый Корабль был ее мечтой — действительность убивала эту мечту. В крохотном гальюне нельзя было даже вытянуться в полный рост. Ее вырвало — раз, другой, потом рвало уже только слизью. Вконец одуревшая, Бекки прислонилась к стенке, бессильно опустив голову, отирая рот… Поэтому слова, донесшиеся через тонкую переборку, дошли не сразу, а будто в полусне. — Надо бы вот что сделать, капитан: накрутить ей несколько фунтов цепи на ноги — и на дно… Другой, знакомый голос с уэлльским акцентом яростно противился. Тот самый юноша, что помогал ей утром. — Да чего она выдаст, приятель, чего она знает-то? Бестолковая девчонка, оставьте ее в покое… — Сворачивайте лог, — сурово приказал капитан. — Ну что вы, честное слово… — Сворачивайте лог! Голова Бекки упала на руки, и она тихо застонала. Бекки неловко выгнулась и, кое-как перевалившись через бортик, забралась на койку в своей каюте. Под одеялами был сущий рай. Она свернулась калачиком — слишком опустошенная, чтобы переживать из-за того, что одежда пропахла рвотой. Заснула мгновенно, и тут же замелькали красочные сны: лик Христа; отец Энтони в образе старого иссохшего животного шамкающим голосом раздает благословения; церковная колокольня в предрассветном мареве; уши горгульи — водосточной трубы в виде страшилища… Потом припорошенные пылью цветы во дворике их дома; крики и стоны матери на смертном одре; ощущение ледяной воды у пояса; абрис Белого Корабля, уходящего в туман… Во сне ее обступили все утраченные вещи, все былые тревоги и горести: извивающиеся морские раки, камушки на берегу, дуновение ночного ветра с моря, разорванный Большой Катехизис. Затем сон стал глубже, и теперь она разговаривала с самим Кораблем. У него был громовой раскатистый голос — и в то же время немного заикающийся и, как ни странно, цветной — голубой и сочно-зеленый. Бекки рассказала о человечках, у которых она главная опора, о том, как боролась с ветром. Она сыпала великими истинами, которые забывала, как только произносила вслух, — их тут же срывало ветром с ее губ и уносило во мрак… Бекки проснулась от того, что кто-то осторожно тряс ее за плечи. И опять поначалу не смогла сориентироваться, где она. Корабль больше не раскачивался; в каюте горела лампа; за дверью горели другие лампы, бросая отсветы на настенное зеркало. Снаружи донесся знакомый звук: частое тихое постукивание и поскрипывание фалов на мачтах — характерный ночной шум ошвартованных у причала шхун. Бекки выпростала ноги из-под одеял, потерла глаза, так и не понимая, где же она находится. Спросить было боязно. На столе, за которым сидели члены команды, стоял ужин: большая плошка риса, крупные креветки, грибы и яйца. Как ни удивительно, она ощутила острый голод и без дальнейших слов села рядом с тем самым бородатым парнем, который днем так горячо отстаивал ее жизнь. Бекки ела быстро и машинально, не поднимая глаз от тарелки. Все были заняты общим разговором; она радовалась, что о ней позабыли, и нарочно пригибалась, чтобы еще больше стушеваться. Они взяли ее с собой на берег. В шлюпке у нее стало легче на душе. Моряки засели во французской прибрежной таверне, выпили несметное количество бутылок вина, угощали и ее — и скоро все пошло кругом, голоса и шумы слились в один уютный грохот. Бекки умостилась головой на коленях уэлльского юного бородача, ощущая себя в безопасности. Хмель развязал язык, и она пошла рассказывать про окаменелости на берегу, про папашу, про церковь, про то, как купалась и чуть было не утонула… Ее со смехом гладили по голове, но слов ее языка никто не понимал. Вино заливалось за пазуху, внутрь свитера, она хохотала в восторге от того, что лампы кружатся, и пусть у нее самой голова то и дело падала, веки наливались свинцом, но карие глаза метали огни. — Эй, там, на Белом Корабле! Бекки стояла уже на набережной — от ламп по воде бежали кривые дорожки света, народ кругом весело переговаривался, кто-то кому-то кричал, и не оставляло ощущение совсем другого мира. С Белого Корабля отвечали впрочем, кораблей было так много, что и не разберешь, откуда кричат. Бекки была по-прежнему босиком — и ощутила лодыжками отрезвляющий холод воды, когда бесстрашно зашлепала к носу шлюпки. — Эй, полегче, — окрикнул юный бородач. — Сколько раз тебя можно выкручивать и укладывать в постель! Запомнилось, как голова упала на свернутые одеяла вместо подушки — это было уже в каюте; Бекки что-то бормотала сама с собой, неловко стаскивая джинсы, бросила это дело — и заснула. Она проснулась довольно скоро — в полной темноте, с ощущением, что ее снова одурачили. Ночью корабль вышел из гавани — мутило не только от выпитого, но и от такой сильной качки, которая бывает лишь в открытом море. А Белый Корабль и его команда, похоже, никогда не спали. Снова звучали голоса, горели огни, шумели опускаемые паруса, что-то скрипело и стонало наверху. — Да нет, девчонка спит… — Берись, только осторожно, приятель… Бекки хихикнула про себя. Звон бутылок, глухой звук поднимаемых тюков. Смех да и только. Было чего бояться — это ж просто контрабандисты! Когда она проснулась в следующий раз, на душе кошки скребли. Непонятно почему. Она попробовала разобраться в своих чувствах — тяжкая и непривычная для нее работа. Что и говорить, ее буйные романтические фантазии о Белом Корабле не были лишены основания, однако же Бекки чувствовала себя обманутой. Так подсказывала интуиция. Перед ее мысленным взором предстала деревенская улочка, скученные темные домишки, убогая церковь. Вот священник, неслышно кого-то за что-то проклинающий, вот отец, в лицо которого въелась черная пыль, со смаком расстегивает широкий ремень… К этому всему она обречена вернуться. С мечтаниями покончено. Да, тут-то и был корень боли. Чужая она на Белом Корабле. Была, есть и будет чужая. Бекки ощутила прилив внезапной ненависти к экипажу этого корабля, который открыл ей горькую истину. Эти свиньи должны были избить ее, изнасиловать всем скопом, чтобы она изошла кровью, обвязать ноги цепью и швырнуть в глубокое зеленое море… А они даже этого не сделали — для них она пустое место. Даже смерти недостойна по их понятиям. Во второй раз Бекки отказалась от пищи. Ей почудилось, что капитан смотрит на нее встревоженным взглядом. Плевать. Она опять оцепенела на старом месте — на носу, обхватив толстую мачту и вперив взгляд в морские просторы. День был солнечный и ясный, корабль несся на всех парусах, переваливаясь с волны на волну, черпая воду шпигатами на подветренной стороне. Теперь она даже жалела о вчерашнем дне, когда ее так отчаянно мутило и хотелось умереть. Впереди мало-помалу вырисовывался английский берег. Ее сознание как бы раскололось на две половинки: одна страстно желала, чтобы путешествие никогда не кончалось, другая вожделела о том, чтобы все побыстрее закончилось, и чаша муки была испита. День медленно угасал. В темноте Бекки различила движущиеся факелы на сигнальной башне — яркие прыгающие точки. А вон ей отвечают другие огоньки… Э, да вон и третья семафорная башня. Несомненно, передают сообщение о ней — оно разлетается по всем окрестностям, вдоль всего побережья. Над морем дул холодный ветер. Перед мачтой был люк, ведущий к рундуку, где хранились паруса. Согнувшись, она спустилась вниз и устроилась на большом свернутом в трубку полотнище. За поскрипывающей приоткрытой дверью в переборке виднелся неверный желтый свет каютных ламп. Здесь шум воды усиливался; Бекки угрюмо прислушалась к плеску и ударам волн — тошно-то как! Вот было б здорово, если б корабль налетел на риф и затонул! Отсветы гуляли туда-сюда по внутренней выкрашенной обшивке борта. Бекки стала бессознательно сковыривать краску, собирая ошметки в ладошку. В одном месте доски отходили. Это ее заинтересовало. В тусклом свете ламп было видно, что часть деревянной обшивки чуть сдвинута с рамы, на которой укреплена. Бекки дотянулась до щели и потянула доски. За ними оказалось отверстие и вместительное свободное пространство. Она сунула руку, пошарила и вытащила крохотный пакетик в водонепроницаемой обертке. Потом еще один. Их там оказалось чрезвычайно много — пространство в двойном борте было набито ими. Совсем маленькие пакетики — не больше спичечных коробков, которые Бекки изредка покупала в деревенской лавочке. Поддавшись неясному порыву, она сунула один пакетик в задний карман штанов. Все остальные убрала, аккуратно прикрыла тайник и, насупив брови, застыла. Потом потерла рукой пакетик, который уже начинал нагреваться от ее тела. Первый раз в жизни украла! Может, захотелось иметь что-то с Белого Корабля — частичку, которую можно будет вынуть бессонной ночью и предаться воспоминаниям. Что-нибудь действительно дорогое. Видать, кто-то проявил изрядную беспечность. Над ней послышались голоса, топот ног по палубе. Бекки виновато вскочила и полезла через люк наверх. Но ею никто не интересовался. Впереди, уже совсем близко, была береговая линия — густая вельветово-черная полоса; Бекки смогла различить контуры двух холмов-близнецов, слабое мерцание волн вокруг каменных молов. Не без содрогания и дрожи она поняла, что вот он ее дом. Но ей пришлось увидеть и другое — ересь, от коей у нее дыхание в груди сперло. В каюте работал дизельный двигатель, с которого сняли покрывало. Что-то вращалось, гудело… Она слышала монотонный голос, докладывавший при входе в бухту: «Семь саженей под килем, пять, четыре…» Словно дьявольский корабль вплывал в бухту, никем не ведомый… Шлюпку подняли с крыши каюты и спустили на воду. Бекки спрыгнула в нее, сжимая в руке узел со своей одеждой. Ей осторожно передали увесистый тюк, внутри которого что-то мелодично звякнуло, когда он коснулся дна шлюпки. Подарочек для твоего папаши, пояснили ей. Стало быть, взятка, чтобы помалкивал. Признаются в небольшом грешке, дабы скрыть чудовищное преступление! Ее вполголоса окликнули, она машинально помахала на прощание, краем глаза видя в последний раз, как опускают кливер. За рулем отвалившей от борта шлюпки был уэлльский парнишка. Как только борт стукнулся о мол, Бекки тут же выпрыгнула вон и зашагала прочь. Парень окликнул ее, когда она уже подошла к началу тропки, бегущей вверх от берега. Она остановилась и оглянулась — хрупкая тень в ночи. Казалось, ему было трудно найти правильные слова. — Знаешь, тебе надо хорошенько понять… — произнес он с несчастным видом. — Словом, не делай больше этого. Поняла, Бекки? — Да, - сказала она. — Прощай. И побежала по тропинке — по мостику через ручей к своему дому. Там всегда держали открытым одно окно — на крыше, над прачечной. Она оставила вещи в пристройке; дверь громко скрипнула, но никто не всполошился. Осторожно взобралась на крышу, пролезла в свою комнату, где было темным-темно. Оказавшись в постели, Бекки ощутила размеренное колыхание — стало быть, она все еще мистически связана с кораблем, который стоит в заливе. Перед тем, как забыться сном, она вынула пакетик из кармана и тщательно спрятала под матрацем. Явившийся на рассвете отец показался ей незнакомцем. Бекки не собиралась что-либо объяснять ему — перебьется. Она все еще была в полусне. С полным равнодушием она слышала, как он обыскивает карманы ее штанов, снимает и наматывает на руку ремень. Спросонья думалось, что над ней теперь никакие побои не властны, она и боли не ощутит. Увы, она ошиблась. Спину и зад ожгло страшной болью — и каждый удар вызывал красную вспышку перед глазами. Бекки вцепилась руками в раму кровати с желанием умереть, понимая, что никакие слова не помогут. Внутри себя она слилась с окрестными камнями, пластами глинистого сланца, угрюмыми пустынными полями… Орудие наказания обрушивалось не на ее спину, а на эти безжизненные плоскогорья, угрюмые скалы, море. Пусть выбьют из них тоску, нищету, беспросветность — и боль. Наконец отец уморился, круто развернулся и вышел, хлопнув дверью. Внизу заливался в плаче ребенок — словно учуяв на расстоянии накал ненависти и страха. Бекки чуть повернула голову на подушке и услышала — словно из дальней дали — плеск набегающих на берег волн. Ее пальцы нащупали украденный пакетик под матрацем. Медленно, с тупым равнодушием она стала его развязывать. Одни узелки бечевки развязала, другие перегрызла, и наконец упаковка была сня та. Ей доставляло извращенное удовольствие воображать себя слепой, которая может узнавать предметы только на ощупь. Сверхчувствительные пальцы скользили по всем углам предмета, переворачивали его, снова ощупывали, угадывали разнородность материала, места теплее и холоднее, как бы рисуя в уме маленькую карту ереси. Первая слеза выкатилась из глаза, проползла дюйм и остановилась. На смуглой коже остался короткий сверкающий след. Пришел священник — тяжело ступая по лестнице. Отец шествовал перед ним, а войдя, небрежно набросил на дочь одеяло. Покуда отец Энтони разглагольствовал, Бекки держала под боком зажатый кулак. Она лежала неподвижно, лицом вниз, зная, что неподвижность и терпение — ее лучшее и единственное оружие. Священник явился в сумерках, а ушел только глубокой ночью. Оставшись одна, Бекки в темноте поднесла вещицу к лицу, прижала к щеке. От нее шел слегка одуряющий еретический запах — воска, бакелита и меди. Бекки опять нежно погладила ее — чудилось, что пока эта вещь у нее в руке, она может в любой момент вызвать Белый Корабль, который унесет ее в новое путешествие… В последующие дни солнце не было видно за тучами. Бекки лежала на скалах и наблюдала, как яхта то заходит в залив, то куда-то уплывает. Теперь ее отделял от Белого Корабля еще больший барьер, нежели до путешествия, — барьер, возведенный ее собственной глупостью. Она убила крупного омара, медленно, с упоением разодрала его пополам, впиваясь ногтями в панцирь, пока тот не хрустнул. В этот момент Бекки ненавидела и себя, и весь мир. Останки омара выбросила в море — как горькое бессмысленное жертвоприношение. И это, и многие другие вещи она сотворила только для того, чтобы бежать от пустоты внутри себя. Она обучалась порокам — ночами на камнях, давая себе маленькие утешения — приятные и болезненные. Она ласкала свое тело с презрением, потому что Белый Корабль приманил ее свободой, а потом высмеял и отшвырнул, равнодушный к причиненной боли. Теперь будущая жизнь представлялась ей клеткой, из которой не будет выхода. Где, спрашивала она себя, где та великая Перемена и замечательные вещи, которые были обещаны монахом Джоном? Где Золотой Век, который приведет за собой тысячи Белых Кораблей, откроет новые горизонты, заставит неукротимые воздушные волны петь и говорить… Она нежно поглаживала в темноте крохотное сердечко Корабля и ощущала под пальцами какие-то проводки, проволочные катушки, маленькие запаянные стеклянные колбочки… В церкви было тихо и холодно; священник громко дышал за сеткой исповедальни. Не слыша ни слова, Бекки нетерпеливо ждала, пока он скажет все положенное, а сама сжимала вспотевшей ладонью вещь, которую принесла с собой. И вот наступил тот миг — торжественное упоение отчаянием. Бекки положила маленькую машинку с яхты на решетку перед святым отцом. С мрачной ухмылкой она услышала вскрик, скрипнула скамья; священник вскочил как ужаленный. Никакое перо не могло бы описать выражение лица отца Энтони. В деревушке царила сумятица: все перешептывались, роптали, соседи пугливо перебегали из дома в дом, косясь на наводнивших улицы солдат, перекрикивающихся кавалеристов и офицеров. Артиллеристы, выбиваясь из сил, где по бревнам, где лебедками спускали пушки с круч вниз, к береговой линии, и маскировали их между камнями. По тревоге были подняты все гарнизоны до самой Дурноварии; в прошлом имелся печальный опыт бунта в этом крае, и на сей раз начальство было полно решимости не допустить новых неприятностей. Кривя губы в саркастических улыбках, на полусотне башен не покладая рук работали сигнальщики; по всем дорогам мчались курьеры на взмыленных лошадях. В деревушке у залива ввели комендантский час, запретили жителям покидать ее, но слухи все равно расползлись по краю, а с ними по округе разлилась нездоровая напряженность. Ересь распространялась, как зараза, словно ее приносил ветер с моря; и вот уже кто-то видел того самого монаха-бунтовщика, который якобы шагал по скалам, страшно глядя перед собой пустыми глазницами, — угрюмый, малиновая ряса полощется на ветру. Направили отряды пехоты прочесать низины, но никого не обнаружили. Войска размещались возле деревушки всю ночь, только к рассвету движение угомонилось. Теперь началось ожидание. С моря дул бриз, пригибая к земле кусты утесника, завывая над крышами. Бекки затаилась в своей постели в ожидании команды, по которой солдаты побегут на свои посты, и оживут пушки. Она лежала лицом вниз, вслушиваясь в шум ночного ветра. Пальцы нервно сжимались-разжимались, из головы не шли яростные крики краснорожих попов, которые потрясали кулаками и осыпали ее ругательствами. Перед глазами застыла страшная сцена: папаша стоит бледный как смерть, а майор в синей форме доводит ее до головокружения своими вопросами, которым нет конца… Попы и майор все вытянули из нее, она поведала им все тайны рассказала про свои страхи и мечты, про зловредный залив, который хотел раздавить ее своими скалами… Бекки слушали с каменными лицами, писцы скрипели ручками. В конце концов ее оставили в покое, никуда не увезли, но у дверей выставили караул. Папаша напился вдрызг и буйствовал внизу, а в соседских домах взрослые расспрашивали о ней детей, заставляя тех при произнесении нечистого имени Бекки всякий раз креститься. Она долго лежала ничком, обливаясь слезами. Прийдя в себя, вдруг сильнее прежнего ощутила свою связь с Белым Кораблем. Яхта предстала перед ней с ясностью кошмара. Бекки изо всех сил старалась сосредоточиться и передать на расстоянии сигнал: развернись и уходи прочь, беги прочь по волнам! Белый Корабль внимал ее беззвучному крику, но ничего не отвечал. Она взывала к нему снова и снова, яростно, неутомимо… Девушка вскочила с кровати и подбежала к окну. На дворе была ночь, в небе сияла луна. На улице были слышны чьи-то тяжелые шаги; потом вроде бы все стихло. Вся дрожа, Бекки открыла оконную раму и выскользнула на крышу с той же сомнамбулической решительностью, с какой она когда-то плыла к Белому Кораблю. Там она остановилась и прислушалась. Папские солдаты не дураки. Бекки не столько увидела, сколько угадала шестым чувством, что в глубине сада есть часовой. С кошачьей ловкостью она спустилась по леснице, крадучись, стала пробираться среди кустов и замерла на таком расстоянии от часового, что, потянувшись, могла бы коснуться рукой его шинели. Почти не дыша, она терпеливо дождалась, когда луна скроется за тучами и глаза привыкнут к темноте. Часовой зевнул, приставил мушкет к стене сада и, что-то сонно бормоча, отошел шагов на десять к дороге. Раз — и она уже бесшумно перемахнула через стену, побежала по тропе к морю, по-заячьи петляя, ожидая окрика, мушкетной вспышки… Однако вокруг царила тишина. Вот и залив — серебристая широкая гладь. Бекки осторожно подползла к краю кручи, прячась за кустами. Внизу, ярдах в двадцати, курили и разговаривали несколько солдат. Они отворачивались от моря, чтобы даже крохотные огоньки папирос не выдали их. Чуть дальше виднелись пушки. Бекки так и впилась в них глазами. Шесть огромных величавых орудий, нацеленных на море. Расположены они коварно — на уровне с морем; чем бы они не выстрелили — ядрами или шрапнелью — от Белого Корабля только щепки бы остались. Подпустят его как можно ближе и… Эти гады не станут вступать в переговоры, просто выпалят внезапно, исподтишка… Гром, оранжевая вспышка на берегу, и — прости-прощай, Белый Корабль!.. Она напрягла взгляд. Да, в море у горизонта появилось темное пятно, которое мало-помалу становилось резче, покуда не стал виден высокий парус на грот-мачте… Бекки опять побежала — где вприпрыжку, где пригибаясь. Она вошла в ручей и пошла по его дну, чтобы плеск воды заглушил ее движения. Солдаты тоже заметили парус и, оставив замаскированные пушки, любопытной толпой двинулись перебежками к камням у самой кромки воды. Офицер наставил на море бинокль. Все были повернуты спиной к пушкам. Медлить было нельзя. Сердце бухало в груди. Больше не стараясь не шуметь, Бекки сломя голову бросилась вперед, перескакивая с камня на камень, не ощущая боли в ступнях. Вслед ей раздался крик, кто-то выстрелил из мушкета, сыпал ругательствами офицер. Она поскользнулась и упала на колени. К ней уже бежали, сверкнула обнаженная сабля в чьей-то руке. Не было времени распрямиться — Бекки быстро поползла на четвереньках к ближайшей пушке. Она не обращала внимания на боль в избитом о камни и расцарапанном теле. Пальцы нащупали вытяжной шнур орудия, хорошенько его обхватили — и дернули. Вспышка огня, грохот; ближайшие скалы осветились. Пушка откатилась злой оживший зверь. Остальные пушки принялись палить в сторону моря преждевременно, поспешно, наобум, ядра так и носились над волнами. Звуки канонады разнеслись по окрестным холмам, достигли деревушки. А Белый Корабль тем временем разворачивался обратно в море. Он пренебрег сушей.

Фигура шестая

Корф-Гейт Кавалерийская колонна двигалась быстрой рысью по дороге, позвякивая сбруей и не стараясь держаться одной стороны. За спинами верховых солдат накопилось немало прогулочных машин богатой публики — моторы автомобилей хрипели на малом ходу, клаксоны понапрасну надрывались. Изредка какая-нибудь отчаянная голова решалась на рискованный маневр — объезжала колонну, боком машины едва не задевая лошадей. Пробка из разноцветных машин растянулась уже почти на милю. Самые философически настроенные автомобилисты развернули паруса, и легкий ветерок неспешно гнал машины вперед почти без помощи малосильных двигателей. Возмущаться было себе дороже. Над колонной реяли знакомые стяги: в голове — орифламма, древний символ норманнской знати, на флангах качались желтые орлы на голубом шелке знамени папы Иоанна. В хвосте полоскался на ветру трехцветный раздвоенный стяг Генриха, лорда Рейского и Дилского, патрона Пяти портов и папского наместника в Англии. По всей стране Генриха считали человеком крутого нрава и тяжелой руки; если он направлялся куда-либо при полном вооружении, то было нетрудно предсказать, что кому-то не поздоровится, ибо за ним стояла власть наместника Господа на земле, все могущество и сила второго Рима. Генрих — тщедушный мужчина небольшого роста, болезненно-бледный, с мелковатыми чертами лица — величаво восседал на коне, до горла закутавшись в плащ, хотя день был теплый. Если он и понимал, какие неудобства создает его отряд на дороге, то виду не подавал. Временами он болезненно вздрагивал и принимался ерзать в седле, норовя устроить получше намятый в дороге зад. По пути из Лондониума Генрих на десять дней застрял в Винчестере, где его уложил в постель приступ гастроэнтерита; личный врач быстро установил точный диагноз и, будучи бессилен вылечить болезнь, предпочел сбежать — из страха потерять уши, а то и жизнь. Генриху только-только стало лучше, когда клацающие семафоры принесли сообщение, срочно позвавшее его в путь. Надо было вновь доказывать, что рука папы Иоанна XIV длинна, что источники его информации разнообразны и многочисленны, а воля — непреклонна. Генрих получил ясный приказ: взять приступом мятежную крепость, от которой было столько неприятностей, разоружить ее гарнизон, водрузить на стенах папский стяг и вступить во владение ею вплоть до дальнейших распоряжений. А что касается шустрой сучки из Западного графства, которая заварила всю эту кашу, то… Лицо Генриха наморщилось, и он выпрямился в седле. Может, дать ее хребту проветриться, содрав кожу, или пригнать в Лондониум на веревке за багажным вагоном — но это уже детали. Боль в заду и желудке не позволяла думать о таких пустяках. По обеим сторонам дороги заработали семафоры — неистово взмахивая лязгающими крыльями. Генрих пригляделся к ближайшей башне, одиноко стоящей на гребне холма. Среди передаваемых ею новостей есть, несомненно, и сообщение о его приближении. Стало быть, информация полетит на Запад… Его снова скрутил приступ боли, и настроение резко ухудшилось. Он чуть повернул голову, и к нему тут же подскакал ротмистр, привстав на стременах. Генрих ткнул пальцем в башню на гребне холма: — Ротмистр, отрядите десяток людей — во-он туда. Разузнайте, что за сообщения они передают. Офицер мешкал. Приказ показался ему невыполнимым: кто же не знает, что сигнальщики не терпят вмешательства в их дела! — А… а если они не скажут? Генрих выругался. — Ну так сделайте так, чтобы они замолчали! Поскольку офицер все еще таращил на него глаза, лорд Рейский и Дилский повернул голову в его сторону, и ротмистр в то же мгновение отдал честь и пришпорил коня. В течение столетий сигнальщики пользовались привилегиями, на которые не смели посягать даже папы; похоже, теперь их неприкосновенности приходит конец — и виной тому несварение желудка тщедушного аристократа. Приказ был передан, взметнулась пыль, и с десяток всадников поскакали крупной рысью по траве в сторону холма. По пути солдаты проверили, легко ли выходят из ножен их короткие широкие кривые сабли, заряжены ли мушкеты. Хорошо, если сигнальщики не вооружены; в противном случае не избежать кровавой стычки. Хотя чем все кончится, ясно было заранее. Скорченный на седле Генрих видел, как крылья семафора внезапно сложились и замерли — словно у птицы, камнем падающей вниз. Он невесело усмехнулся. Перерыв в передаче сообщений будет коротким, насколько он знает гильдейские порядки, со следующей станции прибегут гонцы — выяснить, в чем дело. И весьма скоро о его поступке станет известно всем. Цепь сигнальных башен словно единое целое: тронь одно звено — и все остальные отреагируют. На это понадобится лишь несколько часов. А если над Пеннинскими горами хорошая видимость, то до ночной темноты о его выходке будут знать уже и на Гебридских островах. На рассвете новость дойдет до Ватикана… Генрих горбился, поглаживая измучивший его желудок. Еще поворот головы, щелчок пальцев — и рядом затрусил на своей лошадке отец Анджело, который, как всегда, чуточку потел от страха, угодливо заглядывая в глаза английскому наместнику. — Ну, отче, — желчно спросил лорд, — долго нам еще тащиться по этой распроклятой дороге? Священник склонился над картой, хотя, трясясь в седле, разобраться в ней было трудно. Генрих в раздражении подумал, что церковники — хреновые наездники, а в картах понимают сколько свинья в апельсинах. Из-за паршивого зрения отца Анджело отряд уже вперся однажды в болото и раз пять поворачивал не в ту сторону. — Миль двадцать, милорд, — наконец не совсем уверенно сообщил священник. — Это по дороге. Но если за милю перед Уимборном свернуть на… — Знаю я ваши короткие дороги, сыт по горло, — грубо перебил Генрих. Я намерен быть на месте до святок. Вышлите пару своих людей, пусть позаботятся о ночлеге, — тут он взглянул на заходящее солнце, — где-нибудь милях в пяти отсюда. И чтоб не такие клоповники, как в последний раз, да постели помягче, чем дыба парламентского пристава! Отец Анджело нескладно взял по-военному «под козырек» и затрусил к голове колонны. На следующее утро ни свет ни заря Генрих, злее вчерашнего, был снова в седле. Накануне вечером ему довелось убедиться, как изменилась атмосфера на западе страны. Когда он брился у открытого окна, у самого его локтя просвистела выпущенная из арбалета стрела, которая, прежде чем вонзиться в стену, вдребезги разбила флакончики из венецианского стекла. Генрих был взбешен не столько покушением на свою персону, сколько невосполнимой потерей любимых флакончиков. По его приказу окрестности прочесали, и солдаты наткнулись на горстку злодеев, каждый из которых при аресте оказал сопротивление. Пока колонна не вышла к цели, они бежали на веревках за телегами обоза. Потом их отвязали, — мерзавцы сперва упали без сил, окрашивая траву кровью, потом поползли прочь. Потешились, дали им уйти ярдов на сто и прикончили… С мятежниками Генрих не церемонился. Лорд-наместник ехал в голове колонны. Перед ним на многие мили раскинулись пустоши — желтовато-красные, с насыщенно-зелеными пятнами болотин. У горизонта громоздились невысокие горы. В промежутке располагался край, который ему предстояло покарать со всей суровостью. Генрих задумчиво сплюнул, глядя на завидневшийся впереди замок. Силен, такой сходу приступом не возьмешь. Но в итоге и он не устоит. Перед синим стягом ничто не устоит. За его спиной над тесными рядами кавалерии развевалась золотистая орифламма — как язык пламени, которое она символизирует. Вдали чертовы семафоры лопотали что-то на своем непонятном языке. Генрих еще раз внимательно оглядел местность, затем щелкнул пальцами. — Ротмистр, — сказал он, — пошлите двоих в замок. Пусть доставят той бабе приказ за моей печатью. Всю артиллерию сдать без промедления, а ее и всех в замке объявляю пленниками папы Иоанна. Кстати, сколько у них пушек, раз уж мы требуем их выдачи? Освежите-ка мою память. Ротмистр выпалил по заученной докладной записке: — Два фальконета, стреляющие трехфунтовыми ядрами, с запасом пороха. Несколько охотничьих ружей, милорд. Большая пушка — «Ворчунья» — из королевского арсенала, а также кулеврина «Князь мира», которая перевезена по приказу Его Величества из гар низона в Иске. Генрих фыркнул и потер нос тыльной стороной перчатки. — Что ж, скоро я сам буду у них князем мира и, надеюсь, уже сегодня вечером от души «поворчу» на них. Пусть все огнестрельное волокут к главным воротам — с порохом, ядрами, пулями… Освободите повозку для приема оружия и приготовьте мулов или лошадей для транспортировки больших пушек. Лично проследите, ротмистр. Офицер отдал честь и ускакал прочь, созывая своих адъютантов. Генрих взмахнул рукой, давая сигнал к общему выступлению. В ответ на его призыв отец Анджело прискакал так торопливо, что чуть было не вывалился из седла. — Позаботьтесь о ночлеге в деревне, — устало приказал лорд-наместник. — Если дело пойдет худо, осядем надолго. Чтоб мне была горячая вода и сортир со смывом! Иначе отправлю обратно в Рим с телегой висельника! И ты, дружок, на ней не поедешь, а впряжешься сам в оглобли!.. Знамена и папские орлы реяли на ветру, облитые ярким солнечным светом — колонна неотвратимо приближалась к цели. После проведенной почти без сна ночи корфгейтский сенешаль сэр Джон Фолкнер проснулся рано. Солнечные лучи, просачиваясь через цветное стекло в шести футах над его головой, боролись с холодом, который по ночам накапливался в маленькой спальне даже в разгар лета. В исполинском строении всегда царила прохлада и в самый жаркий день солнцу трудно было прогреть каменную кладку толщиной в дюжину футов. Неделю назад хозяйка замка леди Эленор удалила своих слуг из нижних дворов, дабы освободить место для солдат, которые стекались в Корф-Гейт, и для беженцев, моливших дать им приют. Ее окружение никак не могло привыкнуть к примитивным условиям жизни в донжоне. Умывшись водой из таза и одевшись, сенешаль поднялся по винтовой леснице с выщербленными ступеньками — уж сколько поколений по ним поднималось! — к двери, ведущей на крышу башни. Наверху он остановился у парапета. В пяти милях на юге синели воды Ла-Манша — в ясный день отсюда были видны рифы у западной оконечности острова Уайт. Рассказывают, что некогда дьявол, сидю-чи там, взял да и швырнул глыбой в башни Корфа, но недошвырнул, так и лежит громадный камень на стадлендском берегу. Сенешаль усмехнулся, вспомнив эту вздорную легенду. На севере виднелись одинокие холмы на Великой Равнине, белесые в рассветном мареве. Но вообще-то, куда не посмотри, все пустоши, пустоши, кое-где черные от летних пожаров. Ближе, почти сразу за наполненным водой рвом, начинались крыши деревушки. Словно нехотя сенешаль поднял глаза на семафорную башню на гребне Шеллоу-Хилла. Ее крылья как будто дожидались этого и тут же заработали. Вверх — вниз, что значит: «Внимание!». Умение читать семафорные знаки не входило в обязанности сенешаля; по суете в третьем крепостном дворе он догадался, что стража побежала вызвать пажа-сигнальщика. Мальчишка сейчас выскочит на стену, шальной со сна. А пока сенешаль сам читал сообщение на том урезанном придворном английском, который выработался у сигнальщиков за века работы. «Игл Рей один-пять, северо-запад десять. Конец». Это значило: «Милорд, патрон Пяти портов, с полутора сотней солдат в десяти милях отсюда». Для сенешаля было неприятным сюрпризом, что наместник уже так близко. «Девять убитых, — продолжал он читать. — Девять». Дело дрянь… судя по этой цифре, папский пес решил сразу показать зубы и подтвердить свою недобрую славу изувера. Затем был передан приказ милорда: сдать оружие, считать себя пленниками, гонцы уже в пути. Рука сенешаля машинально потянулась к амулету на шее, и пальцы пробежались по сложному сплетению линий, выгравированных на маленьком диске. В деревне продолжалась мирная жизнь: вился дымок из труб, позвякивали ведра — самый час дойки коров. Когда семафор заработал крыльями, кое-кто из крестьян, оторвавшись от работы, поглядел на него — из досужего любопытства, потому что никто из простонародья не разбирался в семафорных знаках. Поджав губы, сенешаль стал спускаться вниз по лестнице. Что ж, вот и пришло то, предсказанное еще тысячу лет назад; пробил час, и завершается огромная эпоха… Леди Эленор уже встала и оделась. Для нее был накрыт столик для завтрака в одном из покоев, примыкающих к Большому Залу. Она встревоженно поднялась навстречу сенешалю, пристально вглядываясь в его лицо. Он утвердительно кивнул в ответ на ее невысказанный вопрос. — Да, миледи, — сказал он, — сегодня он будет здесь. Эленор позабыла о завтраке — взволнованной она казалась еще моложе. — Сколько у него солдат? — Полторы сотни. Она вдруг осознала, что ведет себя невежливо, и приветливо указала на кресло: — Садитесь, любезный сэр Джон. Выпейте вина. Однако он продолжал стоять. — Спасибо, миледи, сейчас не время. Он глаз с нее не спускал, и мало кто мог бы угадать, что у него на уме. Не угадывала и она. На его непроницаемом лице лежали голубые, золотистые и розовые тени от проходящего через цветное стекло света. — Как мне поступить, сэр Джон? Несколько мгновений сенешаль молчал; когда он наконец заговорил, в его словах не оказалось подсказки. — Поступайте, как велит ваша кровь. Вам следует поступать в соответствии с вашим происхождением и вашим сердцем. Эленор порывисто встала и прошла к открытой двери, сквозь проем которой виднелся Большой Зал — в царящем там грозном сумраке под стеной с огромным распятием темнел помост, где в прежние времена проходили семейные трапезы, вверху громоздилась галерея, где некогда игрывали менестрели. Она нажала выключатель, и в Большом Зале на потолке зажглась одинокая электрическая лампочка, осветив грубые каменные плиты пола тщедушным светом… Да, теням прошлого тут уютнее, чем живым. Где-то позвякивала цепь лебедки… В зал вбежал паж-сигнальщик. Заметив госпожу, он остановился как вкопанный. Она с улыбкой взяла у него из руки донесение и в задумчивости тихо повторила, возвращаясь в соседний с залом покой и садясь за стол с остывшим завтраком: «Полторы сотни солдат…» — Если я открою ему, — продолжала Эленор уже отчетливым голосом: — то меня поволокут на веревке за обозной телегой, как солдатскую шлюху. Я потеряю все имущество, родной замок, честь, да и жизнь, наверное. Но могу ли я бороться с папой Иоанном? Воевать с ним — значит воевать со всем миром… Однако как же быть с этим человеком, который пришел по мою душу? Сенешаль молчал; она и не ждала от него ответа. Эленор долго сидела в глубокой задумчивости. Когда она наконец подняла глаза, в них стояли слезы. — Заприте ворота, сэр Джон. Народ соберите внутри крепостных стен. Уведомите меня, когда явятся гонцы, но в крепость их не допускайте. — Что делать с пушками, миледи? — бесстрастно спросил сенешаль. — С пушками?.. — Ее голос был полон печали. — Оттащите их к воротам а также запас пороха и ядер. Эту часть приказа мы выполним… Через считанные минуты барабанная дробь со стен крепости известила население, что тот, кто хочет, может укрыться в замке. Генрих Рейский и Дилский осадил коня, и за его спиной остановилась вся колонна. В миле от них высилась громада неприступной крепости, над ее стенами струился дым костров. По узкой дороге навстречу, поднимая клубы пыли, возвращались его гонцы. Выслушав их короткий доклад, Генрих разразился ругательствами. Он с силой вонзил шпоры в бока коня, и тот испуганно рванул вперед — отряд поспешил за своим командиром. На деревенской площади у подножья крепостной стены жизнь кипела как ни в чем не бывало — народ высыпал из таверн поглядеть на приближающихся кавалеристов. Солдаты оголили сабли, и зеваки разбежались. Лорд-наместник остановил взмыленного коня у наружного бар-бикана крепости — по брюху животного стекала кровь. В соответствии с его приказом «Ворчунью» вывезли из замка. Но пушка была заряжена и глядела на пришельцев огромным чугунным жерлом из-за опускной решетки ворот. Рядом с «Ворчуньей» стояла также заряженная кулеврина. За пушками маячили, расположившись полукольцом, корфгейтские солдаты — и этак небрежно опирались на алебарды! — Ну-ка, очистите мост, — проорал папский наместник, гарцуя на коне. Ротмистр, ежели эти подонки не уберутся с дороги, скиньте их в ров!.. Эй, кретины, что вылупились? Именем папы Иоанна приказываю открыть ворота! Один из стражников под башней навесного моста отозвался спокойным голосом: — Извините, милорд. Леди Эленор не велела открывать. — Тогда, — прорычал лорд-наместник, — известите ее милость, что лорд Генрих Рейский и Дилский приказывает ей явиться и держать ответ за подобное поведение! — Милорд, — невозмутимо отвечал тот же стражник, — достоуважаемая леди Эленор поставлена в известность. Генрих оглянулся на своих кавалеристов, чьи кони переминались на мосту, потом окинул взглядом равнодушную громаду крепости. На внутреннем дворе, вокруг донжона, теснилась вооруженная тол па. Он наклонился и рукоятью плети постучал по стойке открытых за опускной решеткой ворот. — К ночи, мой говорливый дружок, — задыхаясь от ярости, сказал лорд-наместник, — тебя подвесят над жаровней, чтобы не закоченели пятки. Или у тебя по вечерам мерзнет глупая голова? Тогда подвесим головой вниз. Ну, мозги не прочищаются? Стражник лениво плюнул под ноги его коня. Эленор не спешила. Она приняла ванну, переоделась, причесалась, не позволив никому прикасаться к своему телу, даже камеристкам. Ее милость появилась перед врагом, опираясь на руку сенешаля; слева шагал начальник артиллерии. На ней было простое белое платье. Легкий ветерок колыхал ее распущенные длинные каштановые волосы и натягивал юбку на бедрах. Генрих, уже хлебнувший позора, молча глядел на нее, внутренне кипя злобой. «Сучка» остановилась подле казенной части пушки и одной рукой оперлась на чугунный ствол. — Итак, милорд, — произнесла она низким, но звонким голосом, — что вам от нас угодно? Гнев Генриха был знаменит и неизменно производил впечатление: на бороде возле губ выступила пена, он заскрежетал зубами. — Приказываю сдать крепость, оружие и сдаться на мою милость! Приказываю именем вашего повелителя папы Иоанна, который облек меня властью своего наместника на этих островах! Эленор горделиво выпрямилась, глядя ему прямо в глаза сквозь массивную опускную решетку. — Вы приказываете также и именем короля Чарлза? — насмешливо спросила она. — Ибо, милорд, мой сеньор — его величество английский король. Ему подчинялся мой отец, ему подчиняюсь и я. А желания заморского священника для меня пустой звук. Генрих выхватил меч из ножен и ткнул им через решетку. — Пушку!.. — рявкнул он. На большее у него дыхания не хватило. Эленор по-прежнему стояла возле «Ворчуньи», поглаживая металл казенника; ветер играл с волосами молодой хозяйки Корф-Гейта. — А что, если я не подчинюсь? Он зачертыхался; по жесту лорда-наместника солдаты подскочили к его коню и сняли мешок с луки седла. — Тогда ваши подданные поплатятся своими жилищами и жизнями, — сказал Генрих, дрожащими от злости руками развязывая узел, стягивающий горловину мешка. — Или вы отдаете эти чугунные штуки, или будет море крови. Так-то, миледи… Наконец узел поддался, лорд-наместник перевернул мешок и из него посыпались пальцы, языки и прочие человеческие члены, отрубленные по обычаю генриховых солдат. С обеих сторон воцарилось молчание. Краска медленно отливала от лица Эленор — щеки стали белее платья; самые романтичные из стражников позже клялись, что в глазах ее застыла неземная скорбь — «ну прям как у упокойницы». Она медленно сплела пальцы, потом ладони ее упали вдоль тела; в оцепенении она снова оперлась на пушку, и гнев мало-помалу затуманивал ее взор, восходя до той безумной ярости, которая колоколом гудит в мозгу, но оставляет человека внешне холодным. — Что ж, — проговорила Эленор, — очень любезно с вашей стороны предлагать столь благородный обмен, досточтимый лорд Рей-ский и Дилский. Однако боюсь, моя «Ворчунья» тяжеловата. Думается мне, что вам будет легче увезти ее разряженной. И, прежде чем кто-либо из окружающих угадал ее намерение, она дернула вытяжной шнур запала. «Ворчунья» подалась назад, выплюнув облако дыма с грохотом, который эхом разнесся по замершим в ожидании окрестным холмам. Огромное чугунное ядро, выпущенное почти в упор, разнесло брюхо коня и до колен оторвало обе ноги Генриха; в предсмертной агонии всадник — с истошным воплем, конь — с неистовым ржанием — рухнули с моста в ров. Не сговариваясь, защитники крепости мгновенно вскинули мушкеты и разрядили их в папских солдат. А со стен на врага посыпались градом стрелы из арбалетов. Крупная картечь довершила расстройство рядов кавалерии, сея смерть, вспахивая глубокие борозды на дороге — до первых деревенских домов. Воздух у каменных стен наполнился воплями и стонами; аркебузы защитников крепости не умолкали, валя ряды кавалерии, мечущейся на узкой дороге среди скал. Конь уносил свесившегося с седла окровавленного ротмистра. Через несколько минут все было кончено — те, кто не ускакал, корчились в агонии в дорожной пыли; ружейный и орудийный дымок вился над нижней стеной к воротам Мученика. Эленор склонилась к пушке и била кулаками по ее чугунному телу словно ребенок, которому стыдно учиненной им шалости. Сенешаль первым осмелился подойти к ней. — Уберите эту падаль, — неожиданно спокойным голосом сказала госпожа. И только после этого она зашаталась. Сенешаль успел подхватить ее на руки и бережно отнес леди Эленор в ее покои. Большую часть жизни Эленор, единственная дочь Роберта, последнего лорда Парбекского, прожила в уединении в своем замке на горе. В детские годы она была странной девочкой — скрытной и застенчивой, увлеченной рассказами о колдунах, без которых, по общей молве, не обошлось при самом ее зачатии. Достаточно практичная и рассудительная во всем остальном, Эленор никогда не пыталась развеять слухи о своем якобы сверхъестественном происхождении — наоборот, создавалось впечатление, что они ей льстили. «Дело в том, — объясняла она, — что отец мой частенько рассказывал гостям про то, как он в один прекрасный день отправился на север за моей матерью. Когда отец, никому ни слова не говоря, ни с того ни с сего выбежал во двор, вскочил на коня и ускакал неизвестно куда, все присные решили, что он рехнулся, — но сам отец не уставал повторять, что это пустошный народ позвал его к ней, нарисовав пред ним столь соблазнительное видение, что он совершенно обезумел от желания». Обычно после этого рассказа на чело Эленор ложилась печаль, так как Маргарет Стрэндж скончалась при родах, — и дочь крайне остро переживала утрату матери, которую ей не довелось знать. Отцу ее скорбь казалась несколько чрезмерной, хотя сам он больше не вступил в брак; Роберт много с грустью размышлял над склонностью дочери к фантазиям. Совсем маленькой она однажды ходила во сне. Случилось это в бурю, когда ветер неистовствовал в пяти милях от замка над Ла-Маншем, — в такие ночи все во дворце сидели по своим покоям и божились, что слышат хохот Древних Духов в порывах ветра, который ревел и стонал, накидываясь на толстые стены парбекского «острова». Нянька Эленор пошла было проверить, спокойно ли спится ее питомице, но вернулась в испуге: девочка пропала. Весь дворец был поднят на ноги, обыскали каждый угол. Эленор нашли у самого верха донжона — на древней лестнице, которую не использовали в течение десятилетий. Ее глаза были закрыты; подойдя ближе, люди услышали, что девочка кого-то зовет. «Матушка, — приговаривала она, — матушка, ты тут?..» Слуги осторожно свели ее вниз, стараясь не напугать, ибо известно, что гуляющие по ночам находятся под чарами Древних Духов, которые могут запросто навсегда отнять их души при внезапном пробуждении. Казалось, что Эленор была в курсе происшедшего, но то было ложное впечатление. Через несколько дней она вдруг намекнула на случившееся, сказав няне во время одевания: — А правда, что моя матушка была красавицей? — Потом она добавила задумчиво: — Она хотела поиграть со мной, но ей пришлось уйти… Роберт нахмурился, когда ему передали ее слова, почесал бороду и ругнулся; в результате девочку отправили к родственникам во Францию, однако шестимесячное пребывание там мало ее изменило. В нежном возрасте Эленор часто оставалась в одиночестве — в замке не было ее одногодок, кроме детей из простонародья, с которыми общаться ей не позволялось. Большую часть дня она проводила в обществе няни, а позже гувернера, который обучил ее нескольким бытующим на ее родине наречиям. У нее оказался живой и восприимчивый ум, она быстро усвоила норманнско-французский и латынь, на которых говорил весь культурный мир, и того быстрее — грубую речь мужланов. Роберту резало слух, что она так ловко лопочет на архаичном наречии простолюдинов, но это снискало ей особое почтение у всех людей низкого происхождения, с которыми ей приходилось иметь дело. Складывалось впечатление, что Эленор относит себя скорее к простым людям, населяющим этот край, нежели к аристократии; впрочем, это можно было объяснить тем, что она как-никак полукровка. Крестьяне жили, как и в незапамятные времена, сообразуясь с ходом луны и солнца, пахали землю, собирали урожай, растили детей, умирали; сердце Эленор лежало к старине, независимо от того, одобрял ли ее Рим или нет. Время от времени девочка отправлялась с няней и сенешалем отца играть на берег моря. Она зачарованно глядела на нескончаемое движение грохочущих волн и задавала сенешалю странные вопросы, к примеру: способен ли папа, сидючи в Риме на золотом престоле, повелевать волнами, которые омывают Англию? Он улыбался в ответ, отвечая на еретический вопрос такими осторожными обиняками, что Эленор начинала зевать и убегала за ракушками и окаменелостями. Она испытывала странную любовь к самой земле, к произведениям ее почвы; однажды ей случилось прижать к горлу обыкновенный кусок глинистого сланца, и она расплакалась от умиления. В тот день ей почудилось, что ее саму когда-то вырубили из этого камня, темного и крепкого, как скалы Киммериджа, — и потому ей на роду написано быть неукротимой, крепкой как камень. Чудачества Эленор привели к тому, что ее услали в Лондониум. Когда ей стукнуло шестнадцать, отец застал ее с бейлифом — за изучением устройства двигателя машины; тот показывал, как управляться с ремнями коробки передач и одолевать подъемы и спуски внутреннего двора замка. Возможно, какой-то жест, особый поворот головы с болезненной отчетливостью напомнили Роберту о девушке, которая умерла много-много лет назад; он оттащил дочку от автомобиля, надрал ей уши и погнал ее в покои. Между ними произошла перепалка, уязвленное достоинство Эленор схлестнулось с переменчивым нравом отца, и она, мешая языки, наговорила ему таких резких слов, каких он и не слыхивал; Роберт схватился за ремень и так отхлестал ее, что несколько следов от пряжки остались у нее на всю жизнь. Эленор была заперта на неделю в своей комнате, а когда дверь открыли, наотрез оказалась выходить… а две недели спустя отец застукал ее на том, что она у колодца вместе с солдатами стреляла в цель из арбалета. Он без промедления вызвал сенешаля. Пусть Эленор поживет при королевском дворе в Лондониуме — уж там-то ей некогда будет заниматься верховой ездой, соколиной охотой и копаться в автомобильных моторах. Пора ей осознать свое социальное положение и усвоить то, что должно уметь знатной девушке. Роберт дал сенешалю тайные инструкции, завершив их темпераментным восклицанием: сделайте из нее леди — или прирежьте. Через две недели ее увезли из замка, невзирая на рыдания и вопли. Отец провожал ее у ворот, но она не удостоила его даже взглядом. За это Эленор упрекала себя до скончания дней своих ведь ей так больше и не довелось свидеться с отцом. Несчастье случилось в один из церковных праздников, когда во внутреннем дворе замка были разбиты шатры акробатов, жонглеров и продавцов сладостей, посреди веселых криков, и хохота, и треска дубинок, которыми, меряясь силами, охаживали друг друга молодые парни из окрестных деревень. Конь Роберта оступился на мосту и сбросил хозяина; милорд ударился головой о камень и рухнул в глубокий ров, из которого была спущена вода. Все ярмарочные шумы тут же стихли; из Дурноварии доставили лучших докторов, однако у Роберта был пробит череп, и он, не приходя в сознание, скончался. Эленор оповестили посредством семафорного телеграфа уже через час, но как она ни спешила, отца живым уже не застала. Она похоронила его в Уимборне в тамошнем старинном соборе в усыпальнице, которую он построил для своей жены; траурный кортеж — убранные черным крепом лошади и автомобили — медленно вернулся в Корф-Гейт под тяжелую дробь барабанов. Был тихий сентябрьский день, но пронизывающий ветер дул с моря, а над землей нависло свинцовое небо. Завидев родной замок, Эленор натянула поводья и сделала остальным знак двигаться дальше. Остался один сенешаль; его лошадь переминалась на холодном ветру, покуда траурный кортеж не миновал их и не скрылся в дали. Эленор повернулась; она выглядела старше своих лет: под глазами залегли тени, на щеках следы слез… — Ну вот я и гранд-дама, — невесело сказала она. — А там — мое поместье… Сенешаль промолчал, зная ход ее мыслей; она тяжело сглотнула и отбросила волосы от глаз. — Джон, сколько лет вы служили у папы? Казалось, он тщательно высчитывает. Но после паузы он сказал: — Много лет, миледи. — А до этого — его отцу? Ответ был такой же: — Много лет, миледи… — И служили отменно. А я вот, расставшись с ним, ни словечка не написала… И все из-за ерунды. Уж я и забыла, почему мы сцепились в первый раз. Да что уж теперь… — Эленор в молчании гладила лошадиную гриву, которую трепал ветер. — Есть у вас меч? — Да, госпожа. — Дайте его мне и спешьтесь. Пожалуй, это все, что я могу сделать… Сенешаль протянул ей меч и сквозь навернувшиеся слезы проводил глазами клинок дамасской стали. — Для человека таких достоинств, как вы, титул — пустой звук, сказала она. — Но, надеюсь, вы не откажетесь принять его от меня. Он преклонился на одно колено. Эленор слегка коснулась клинком его плеча. — Не знаю, утвердит ли король мое решение, но для нас вы отныне сэр Джон… Затем она пришпорила коня и поскакала в сторону замка, щуря глаза и всматриваясь в знакомые, сейчас расплывчатые, очертания башен и зубчатых стен. Так она вернулась в этот дом, скорбящий об утрате хозяина… А вскоре навлекла на себя гнев первосвященника. С самого начала общественное положение Эленор было не без странности. Лорды Парбекские владели своим феодом — своими землями — как вассалы короля; при нормальном развитии событий ее бы спешно выдали замуж, чтобы поместье как можно скорее попало в мужские руки. Но нельзя было не считаться с тем, что в один прекрасный день Эленор, в качестве внучки последнего из Стрэнджей, могла унаследовать капиталы фирмы, — а в те времена экономического спада годовой налог, выплачиваемый этой гигантской компанией, составлял немалую долю монарших доходов. Поэтому король Чарлз, который намеревался весной совершить длительную поездку в Новый Свет (ибо Северная Америка, пусть и номинально, принадлежала ему), решил до своего возвращения оставить все как есть — утвердить Эленор во владении замком, невзирая на то, что многие представители высшей знати противились этому решению. Она отнеслась к своим новым обязанностям с высочайшей серьезностью. Первой среди намеченных задач был объезд совместно с окружным судьей границ ее владений, дабы устранить те мелкие недоразумения, которые обнаружились после смерти отца. Поездка совершалась без помпы, в сопровождении одного сенешаля. Эленор останавливалась у тех домов и фермерских хозяйств, которые ее чем-то заинтересовывали, вела беседы с людьми на их простецком наречии, чем произвела немалое впечатление на своих подданных, живущих на обширных пространствах дорсетского края. Там, где она находила тяжелую нужду, она смягчала ее не денежными подарками, которые обычно быстро утекали в местные таверны, а раздачей одежды и еды, а также раздачей фригольдов — то есть дарила землю арендаторам. Эленор увидела такое море беспросветной нужды, что пришла в ужас и задумалась над собственным образом жизни. — Сделано немало, сэр Джон, — сказала она однажды вечером вскоре после возвращения в Корф-Гейт. — Однако, в сущности, я ничего не достигла. Разумеется, любому приятно получить хоть малое облегчение благодаря крохотному дару благотворительницы, но по большому счету это пустяки. Один-другой фермер порадуется тому, что больше не надо горбатиться, чтобы выплачивать еженедельную ренту сеньору, но остальным-то как помочь? Пусть папа римский с негодованием отрицает, что церковь налагает запрет на определенные формы прогресса, но факт есть факт: мы были и будем малочисленной нищей нацией, которая влачит полуголодное существование. Так что же конкретно я могу сделать? Разговор происходил за ужином в домике, построенном в шестнадцатом веке позади большого дворца. Отложив прибор, Эленор указала рукой на мебель, на увешанные картинами и коврами стены и горячо продолжала: — Не отрицаю, что мне все это нравится, мне приятно покупать лошадей, собак, лучшие ткани и духи, все то, о чем простые люди и мечтать не смеют… Поверите ли, — сказала она с застенчивой улыбкой, — когда мой несчастный отец услал меня в город, я возымела фантазию убежать, отказаться от богатств и начать простой образ жизни, обрабатывать землю, работать на свое семейство — как заурядная пейзанка. Но когда я увидела реальность, как на самом деле живут эти самые «пейзане», желание мое как рукой сняло. Меня страх берет, что я могла бы кончить тем же, чем и деревенская девушка, нарожать без числа детишек от какого-нибудь безмозглого мужика, который припахивает навозом, и помереть лет в тридцать от непосильного повседневного труда. Или это звучит слишком цинично? Скажите мне честно, а то вы все молчите да молчите. Сенешаль с улыбкой налил ей вина. — Намедни заспорила я с отцом Себастьяном, — задумчиво продолжила Эленор. — Я процитировала стих о том, что должно свое имущество раздать бедным. Он покивал: дескать, прекрасная мысль, а потом сказал, что при более внимательном чтении Писания приходишь к пониманию, что людям, для их же блага, совершенно необходимы учителя и понукатели. Но это же отвратительно, подумалось мне, и я не удержалась, высказала это вслух. Я сказала: продай церковь хотя бы половину золота с алтарей — и можно было бы обуть каждого в этой разутой стране и сделать множество других добрых дел. Начни папа это благое дело у себя, в Риме, я бы с готовностью отказалась от многих предметов роскоши здесь, в Корф-Гейте. Мне показалось, что отцу Себастьяну очень не понравились мои речи. Знаю, не стоило дразнить его, но иногда он меня так раздражает… Такой на-а-абожный, куда там! А толку-то, толку! Вот он идет сквозь пургу помолиться за больного ребенка — и я говорю: какой добрый человек! Но потом мне приходит в голову: а будь у отца этого ребенка побольше денег, может, и не заболел бы малыш? Так, наверно, доброта не в том, чтобы сквозь пургу… а в чем-то ином? Зима в тот год выдалась морозная и долгая; ручьи промерзали до дна, земля стала как камень, даже у морского берега образовался давно не виданный в этих местах припай. В дни, когда сигнальщикам удавалось сбить лед с семафорных крыльев, они передавали известия, что в других районах страны люди бедствуют так же, а то и хуже. Весна пришла с опозданием, холодная. Да и лето не задалось. Король Чарлз на год отложил поездку в Новый Свет и, согласно приносимым семафорами вестям, рьяно взялся за организацию помощи районам, больше всего терпящим от голода. Осенью лязгающие крылья принесли уж совсем дурную весть: в государстве грядет пересмотр налоговой системы, уже высланы сборщики, которые будут взыскивать добавочные налоги — не деньгами, а натурой. Услышав эту новость, Эленор разразилась проклятиями, и явись к ней чиновники, их бы ожидал такой горячий прием, что они вылетели бы как ошпаренные. Но ей просто передали по семафорной связи, сколько и каких товаров должно представить в счет натурального налога. На разные части страны была наложена различная натуральная повинность: начиная с токарной продукции и заканчивая пастернаком. Дорсет обязали поставить масло, зерно и строительный камень. — Какой кретинизм! — негодовала ее милость, меря шагами маленький покой, служивший ей одновременно и рабочим кабинетом, и конторой для приема деловых посетителей. — Масло и камень — еще куда ни шло, будь это не в счет дополнительного налога, но зерно!.. Неужели указ составляли идиоты, не ведающие, что в этом краю на заболоченных пустошах почти ничего не растет! Той пшеницы, что выращивают местные крестьяне, им едва-едва хватает на прокорм семей, а после такого ужасного лета не миновать голода — я уже готовлюсь разворачивать на крепостном дворе кухни, подкармливать похлебкой окрестный люд, как некогда делалось в трудные годы при моем отце! В Италии, похоже, и знать не хотят, что может сотворить с крестьянскими хозяйствами неудачный год. Впрочем, я ни на секунду не поверю, что этот маразм придуман в Риме. Видать, эту мыслишку выродил в Париже или в Бордо какой-нибудь мелкий дубиноголовый чиновник, который отроду не бывал в Англии, и воображает, что у нас тут повсеместно растут апельсины и ананасы, а пшеницу так и вовсе девать некуда. Они в своих Парижах только и ждут, как бы вывезти нашу пшеничку да продать втридорога! Да они просто хотят вконец разорить нашу страну! Если я выполню их требования, к весне мои крестьяне перемрут от голода. С другой стороны, какого дьявола мне покупать зерно на стороне — с кораблей Его Величества, прибывающих в Пул из Нового Света? Купи у них пшеницу и им же ее отдай? Этак мигом в трубу вылетишь!.. Эленор остановилась как вкопанная — судя по выражению глаз, только что она получила наглядный урок политической экономии. — Сэр Джон, не видать им зерна. Ничем, кроме злодейского умысла, нельзя объяснить то, что от меня требуют или выморить голодом моих подданных, или пустить по ветру свое состояние. — Она в задумчивости постучала концом ручки по своим жемчужным зубкам. — Пусть сигнальщик передаст: урожай очень плох, если мы выплатим дополнительный налог, еще до весны начнется трагедия. Пусть передаст: следующей осенью мы выплатим вдвое против обычного налога, попытаемся задействовать новые посевные площади только бы они не измыслили новых поборов… Да, объясните, что мы готовы заплатить мануфактурой или еще чем, по их усмотрению… Но о зерне не может быть и речи. Этот ответ был передан сразу в двух направлениях — в Лондо-ниум и в Рим. На следующий день семафоры приняли послание от короля Чарлза: он выражал августейшее неодобрение и повелевал Эленор выплатить все сполна; но было поздно — ее ответ уже летел через Францию. — Боюсь, делу ничем не помочь, — сказала Эленор своему сенешалю. Придется поставить государя перед свершившимся фактом. Я хотела одного: чтобы и он, и папа Иоанн поняли — из дорсетских камней сыворотки не выжмешь. Не верят — пусть приезжают и пробуют самолично. — Она все еще сидела за туалетным столиком и, нанося на лицо грим, чему ее научили при лондониумском дворе, с горечью закончила: — Господь ведает, что церковь и так богата. Уж и не знаю, зачем ей понадобилось выжимать последние соки из несчастных английских дикарей!.. На этом тема была закрыта: политика заинтересовывала ее лишь на короткое время, потом приедалась, — ей были куда занятнее работы по дому, ведь замок нуждался в стольких улучшениях! Самым дерзким и самым еретическим из грядущих улучшений было проведение электричества. Эленор заказала одному деревенскому ремесленнику сконструировать и установить генератор, приводимый в движение паровым двигателем — того же типа, что стоит на грузовиках. Работу следовало вести в полной тайне — хотя законы электрических сил известны в течение многих и многих лет, церковь запрещает использовать электричество для домашних нужд. Завершенный агрегат предполагалось установить в стене нижнего двора, достаточно далеко от жилья, чтобы его грохот никого не тревожил. Потрясающего результата Эленор не ожидала, однако надеялась, что будет достаточно света разогнать наводящий тоску зимний мрак. А если дело пойдет успешно, можно устроить сносное отопление: из школьной программы она помнила, что металлический провод на глиняном стержне раскаляется добела, если создать на его концах разность электрических потенциалов. Сенешаль, похоже, не разделял ее радостных предвкушений: спокойно соглашался, что генератор приведет к некоторому улучшению жизни в замке, но особого ликования в его голосе не чувствовалось. — Ах, сэр Джон, — лукаво говорила Эленор, — мнится мне, вы мою затею не одобряете. Ей-же-ей, в последнюю зиму я отморозила по меньшей мере девять пальцев на ногах, даром что спала в таких толстенных фланелевых чулках, что сам папа римский был бы поражен моей непритязательностью в быту. Ужели вы хотите, чтоб я познала комфорт только на старости лет? Сенешаль улыбался в ответ, но отмалчивался. Вскоре генератор был установлен — и заработал. Над кроватью ее милости засияла электрическая лампочка, до смерти напугав горничную, которая побежала рассказывать главному кладовщику, что наступают последние времена, коль скоро нынче камни сами собой горят и скалятся красными пастями на порядочных девушек. В тот же памятный день леди Эленор нанес визит капитан гильдии сигнальщиков. С внешнего барбикана примчался вестовой с известием о его визите, так что она успела наспех переодеться и приняла капитана в Большом Зале в присутствии сенешаля и нескольких дворян из своей свиты. В старые времена человек такого ранга, как ее гость, пользовался большим почетом, и сама Эленор искренне любила гильдию сигнальщиков, хотя они не входили и никогда не войдут в круг ее подданных. Уважение было взаимным — иначе ей не предоставили бы в день сорокалетия Роберта возможность посетить семафорную башню и собственноручно набрать имя отца рычагами, к которым гильдейцы никого никогда не подпускали. Капитан вошел уверенным шагом — седоватый мужчина в поношенной форме из зеленой кожи с серебристой нашивкой на рукаве: скрещенные ремни бинокля — отличительный знак его ранга. Он не мог не заметить, что зал залит электрическим светом, но ни словом не обмолвился по этому поводу, а сразу завел разговор о деле в привычной для гильдейцев прямодушной манере. Пусть даже королям, как и простолюдинам, в семафорах чудилось нечто колдовское, сами сигнальщики не любили пышных и затемняющих смысл слов. — Миледи, — сказал капитан, — его преосвященство архиепископ лондониумский нынче выехал верхом в Парбек во главе семи десятков солдат в намерении застать вас врасплох, дабы принудить вашу милость передать замок и все ваши владения папе Иоанну. Эленор побледнела, но на щеках вспыхнули красные пятна гнева. — Откуда вам это известно, господин капитан? — хладнокровно осведомилась она. — До Лондониума день пути, а семафоры на башнях сегодня молчали. Будь такое сообщение, мне бы непременно доложили. — Гильдия никого не боится, — сказал сигнальщик после короткой паузы. — Для грамотных наши сообщения понятны. Но случается, а сегодня как раз такой исключительный день, что семафорным крыльям нельзя доверить кое-какую информацию. Тогда приходится прибегать к более быстрым способам передачи сообщений. Воцарилось всеобщее неловкое молчание, ибо он имел в виду приемы черной магии, а о сем предмете было затруднительно беседовать даже в вольнолюбивой атмосфере замка леди Эленор. Одному лишь сенешалю был до конца понятен смысл слов капитана; ему-то и поклонился сигнальщик, признавая за ним знание — и большее и более древнее. Эленор уловила взгляд, которым обменялись эти двое мужчин, и вздрогнула. Опомнившись, она покачала головой: — Что ж, любезный капитан, вы и сами понимаете, как мы благодарны вам. Если вы ничего больше не имеете сообщить, то позвольте угостить вас добрым вином. Это была бы большая честь для моего дома. Он снова поклонился — теперь в знак согласия. Мало кто мог похвастаться, что принимал у себя гильдейцев, ибо они редко посещали дома непосвященных в секреты их ремесла, будь то даже великие мира сего. Эленор созвала десятка четыре своих вассалов, вооружила их. К моменту своего появления возле корфских башен его преосвященство был уже уведомлен семафорными башнями о том, что кичливую девчонку не удастся захватить врасплох. Он расквартировал солдат в деревне, а сам явился в замок со свитой из шести человек, демонстрируя свое мнимое миролюбие. Через главные ворота мимо нарочито до зубов вооруженных стражников его провели во дворец, в Большой Зал, где просили подождать: леди Эленор сейчас выйдет к нему. Она приняла его лишь спустя час — а до этого времени предоставила архиепископу, не привыкшему ждать ни минуты, кипеть гневом и в бешенстве расхаживать по ковру. Эленор же неспешно, очень неспешно приводила себя в порядок и причесывалась в опочивальне, предварительно вызвав сенешаля и прося его присутствовать при аудиенции. — Сэр Джон, — сказала она, орудуя булавками и прилаживая в волосах небольшую диадему, — видимо, предстоящая встреча будет во всех отношениях опасна. Мне не верится, что королю Чарлзу известно об этом деле, следовательно, поведение его преосвященства в высшей степени подозрительно. Но не могу же я в лоб обвинить его в государственной измене! Так или иначе, он прибыл сюда требовать от меня невозможного или того, что я… ой!.. что я не нахожу разумным отдавать. Однако он выказал такое воинственное миролюбие, что мне теперь неловко и слово поперек сказать. Ах, почему Чарлз не отстаивает свои собственные взгляды и интересы! Замечательно, что народ окрестил его Чарлзом Добрым и усыпает его путь лепестками роз всякий раз, когда он выезжает из Лондониума, но на деле короля хватает только на то, чтобы занимать выжидательную позицию и мирить всех со всеми. Пусть говорить так — ересь, но у меня в печенках сидят управители-чужаки, которые заполонили нашу Англию. Сенешаль заговорил только после того, как все хорошенько взвесил в уме: — Если слухи верны, то его преосвященство искусный спорщик, и вам не с руки препираться с ним — тут вы совершенно правы. Но, миледи, вряд ли стоит осыпать упреками Его Величество, ибо на нем лежит нелегкая обязанность управлять пестрым конгломератом англов, саксов и так называемых норманнов, отклонять от них беды и одновременно удовлетворять требования Рима. Она посмотрела ему прямо в глаза, покусывая зубами нижнюю губу. Давно он не видел такого взгляда — так сматривала на него ее мать, когда или очень гневалась, или была чем-то сильно огорчена. — Если мы окажем сопротивление, сэр Джон, — сказала Эленор, — если все мы в открытую восстанем — есть ли надежда на победу? — Против голубых мундиров? — переспросил он, разводя руками. — Госпожа, тягаться с ними — все равно что вычерпывать кружкой голубой океан, ибо, насколько я знаю, голубое затопляет пространства земли до самого Китая. Никому не дано побороть океан! — М-да… — произнесла Эленор, — иногда от вас мало проку… — Она поправила зеркало и занялась бровями, продолжив усталым голосом: — Право же, вот задача… Дайте мне больную собаку или кошку или даже старый драндулет мастера Гвильямса, у которого опять шалит карбюратор — и я буду знать, что мне делать. У меня от природы способность лечить и ремонтировать даже то, в чем я мало разбираюсь. Но духовное лицо, особенно духовное лицо такого ранга, — бр-р… Его нельзя ни вылечить, ни отремонтировать!.. Возможно, церковники вообразили, что после смерти отца я буду в их руках большей игрушкой, нежели прочие владетельные бароны. Дудки. Тем более, что мы свою позицию заявили, отступать некуда — при поражении мы останемся у разбитого корыта, уж они постараются слупить с меня за непослушание побольше! Эленор встала, наконец довольная своим внешним видом, но у самой двери остановилась и, запрыгав на одной ноге, поправила стрелку на чулке. Потом взглянула на сенешаля — все та же благородная голова и те же неправильные черты лица, что видела она в детстве, будто годы и не изменили их… — Сэр Джон, — ласково сказала она, — вы столько повидали на своем веку и так скупы на слова… Скажите, в этом случае мой отец поступил бы так же? Он по привычке дал ответ не сразу. — Да, так же. Ибо тут замешано и благосостояние его подданных, и его собственное доброе имя. — Стало быть, вы пойдете со мной до конца? — Я служил вашему отцу… Теперь я ваш покорный слуга, миледи… — Сэр Джон, не отходите далеко от меня… Она нырнула под низкую притолоку и застучала туфельками по ступенькам лесенки — на встречу с архиепископом. Его преосвященство был настроен дружественно, чтобы не сказать игриво… покуда не была затронута тема невыплаченного налога. — Поймите, дитя мое, — строго сказал незваный гость из Лондониума, медленно прохаживаясь по залу, — папа Иоанн, ваш духовный отец и повелитель всего известного нам мира, не тот человек, чьей волей позволительно пренебречь, чье одобрение или осуждение можно с легким сердцем оставить без внимания. Что до меня… — Тут он добродушно развел руками. — Я лишь посланец его и советник. Сказанное между нами особого значения не имеет, но выйдя за эти стены — а долг мой ничего не скрывать от меня пославшего — оно способно причинить вред и вам, и вашим подданным, так как папа Иоанн раздавит вас как букашку. Его воля непререкаема — по всему миру. Его преосвященство подошел вплотную к Эленор и с сердечными нотками в голосе сказал: — Вы так молоды, у меня невольно пробуждается отеческое чувство по отношению к вам; будь ваш отец жив, он дал бы вам верный совет. Архиепископ погладил ее по руке, и Эленор вскинула на него возмущенный взгляд. Поняв его по-своему, он покраснел и разозлился и лишь с трудом сохранил прежний тон. — Словом, соберите эту дань, уж я не знаю как, постарайтесь. Даем вам неделю срока, тогда вы успеете к последнему кораблю во Францию. Но если вы промедлите и погода испортится, если ваше зерно застрянет где-нибудь во второстепенном порту или почему-либо не дойдет, тогда не позже весны на вас обрушится папский гнев. Не забывайте, что по закону половина вашего имущества принадлежит ему. Если вы и владеете этим замком, то единственно благодаря его снисходительности. — Этот замок мне дан сеньором моим — его королевским величеством, ледяным тоном возразила Эленор. — Сие известно вам, милорд, не хуже, чем мне. Мой отец преклонял колено, клянясь служить Чарлзу, и по древнему обычаю целовал ему руку. Как только я получу свободу передвижения, я сделаю то же. Ему я подчиняюсь, и никому более… Воцарилась тишина, в которой было слышно лишь лязганье семафорных крыльев на башне Шеллоу. Казалось, что архиепископ под своей сутаной раздувается от гнева, подобно большой жабе. — Именно ваш сеньор, — сказал он, едва удерживаясь от крика, — повелел вам отослать это зерно. Таким образом, вы нарушаете волю и папы, и короля! — Я не могу послать то, что мне не принадлежит, — не теряя терпения, заявила Эленор. — Имеющееся зерно мне должно раздать подданным — к Рождеству в крае будет голод. Желает ли папа Иоанн выморить целый край единственно для демонстрации своего могущества? Клирик ожег ее яростным взглядом, но больше ничего не сказал; на том они и расстались, оставив вопрос в подвешенном состоянии. Развязка наступила лишь вечером, когда для гостей из Лондониума был накрыт ужин в Большом Зале. Дворец повеселел от множества зажженных ламп, слуги с запасом свечей стояли наготове и заменяли в канделябрах уже сгоревшие. Миледи хотела было включить электричество, но в последний момент сенешаль предостерег ее от подобного опрометчивого шага: его преосвященство никогда не согласится вкушать трапезу под столь открытым свидетельством ереси. Поэтому электрические лампочки благоразумно убрали на крышу, а все выключатели скрыли драпировками, не оставив и следа от вольнодумства Эленор. Она воссела на помосте — в кресле, где сиживал ее отец; сенешаль по правую руку, начальник артиллерии — по левую. Напротив, за нижними столами, сидели клирики из свиты архиепископа и несколько допущенных в крепость офицеров. Ужин проходил чинно и спокойно, пока его преосвященство сочувственно не затронул в разговоре раннюю смерть матери ее милости. Начальник артиллерии даже подавился и поспешил сделать вид, что просто закашлялся. Ни для кого в замке не было секретом: для хозяйки нет темы болезненнее. От чрезмерного волнения Эленор выпила слишком много вина и потому легко попалась на удочку. — Да, милорд, есть чему посочувствовать, — сказала она. — Если бы врачу было дозволено помочь моей матери, быть может, она и сейчас была бы жива. Я читала, что некогда вы, римляне, были смелее: сам Цезарь появился на свет благодаря тому, что его матери вскрыли утробу. А нынче вы объявили кесарево сечение богопротивным!.. — Позвольте, миледи!.. — А еще я слышала, — слегка икая от выпитого, продолжала Эленор, будто есть такие газы, вдыхание которых отключает на время все чувствования тела и мозга, так что не страшна даже жесточайшая боль, а потом просыпаешься как от сна; но папа Павел I решил, что это-де унижает человека, что боль насылается Господом как напоминание о священном долге в сей юдоли слез… А еще, говорят, существуют вещества, которые при распылении уничтожают саму заразу в воздухе… Однако же наши врачи по сию пору не моют рук даже перед операцией! Следует ли из этого, что лучше умереть в святости, нежели жить в ереси? Его преосвященство от возмущения даже вскочил. — Да будет вам известно, миледи, ересь живет во множестве форм и в каждом из нас; но вы, похоже, — гнездилище невероятного количества ереси. Если бы не безмерное великодушие папы Иоанна… — Великодушие? — перебила его Эленор. — Кто смеет говорить об этом прекрасном чувстве? Вы явились с миссией, не имеющей ничего общего с великодушием! Мнится мне, церковь давным-давно позабыла значение этого слова. На месте папы Иоанна я лучше распродала бы дворцовые гобелены, но не стала обирать своих голодающих подданных в другом островном государстве, пусть даже это неграмотные идиоты. Разумеется, архиепископ не мог снести подобного двойного оскорбления: прямого выпада против его повелителя и Церкви, а также отнесения его персоны к идиотам, по словам Эленор, населяющим Англию. С лицом, налитым кровью, он бухнул кулаками по столу — но именно в этот момент в зал вбежал паж-сигнальщик и с поклоном поднес хозяйке поднос, на котором лежал сложенный лист бумаги. Эленор рассеянно пробежала глазами текст записки, перечитала внимательней и передала ее сенешалю. — Сядьте, милорд, — обратилась она к разбушевавшемуся гостю, — и отдышитесь. Это послание только что пришло, так пусть же его выслушают все присутствующие. Архиепископ бессознательно метнул взгляд в сторону окон — за задвинутыми занавесями была ночь; как и все остальные, он знал, что сигнальщики зажигают факелы на семафорных крыльях только в случае сообщения чрезвычайной важности. Сенешаль встал, слегка поклонился присутствующим высоким сеньорам. — Милорды, — произнес он, — позвольте уведомить вас, что, озабоченный благополучием своего западного края, его величество король Чарлз сегодня милостиво сложил с нас обязанность выплаты того, что мы должны Риму. Кроме того, он подтверждает права леди Эленор на замок и прилежащие земельные владения. В знак своего особого доверия он направляет в Корф из вулвичского арсенала пушку под названием «Ворчунья» со взводом королевских солдат, а также кулеврину «Князь мира» из Иски и полукулеврину «Покорность» — с потребными боеприпасами… Последние слова потонули в аплодисментах нижних столов. Сидевшие там дворяне разразились здравицами, ликовали и чокались деревянными кружками. Сенешаль поднял руку, призывая к вниманию. — Его Величество, — продолжил он, лукаво моргая, — требует незамедлительного возвращения его преосвященства архиепископа лондониумского, где бы тот ни находился, для срочного обсуждения ситуации, сложившейся в государстве. Архиепископ хватал воздух ртом. Эленор откинулась на спинку кресла, отирая пот с лица и понимая, что играла со смертью и выиграла. — А ведь он про это знал, — незаметно прошептала она сенешалю, благо в зале стоял страшный шум. — Здорово мы прижали ему хвост. Впрочем, он постарается отыграться… Две пушки прибыли в срок, но полукулеврина «Покорность» при перевозке безнадежно завязла в болоте, что позже обогатило местный язык присловьем: «О какой покорности вы толкуете, она ж потеряна восточнее Лакфордских озер!..» После прибытия пушек какое-то время леди Эленор дышалось свободнее: от настоящего приступа они защитить не могли, но как символ весьма подняли боевой дух ее челяди. Между тем замок признавался одним из самых неприступных в стране; именно об этом завела разговор ее милость холодным вечером месяц спустя после выдворения депутации клириков с архиепископом во главе. Кутаясь в плащ от пронизывающего ветра с моря, она мерила шагами второй внутренний двор. Подле «Ворчуньи» Эленор остановилась и пробежалась пальцами по холодному казеннику. Сенешаль стоял рядом. — А скажите мне, сэр Джон, — задорно спросила она, — как поступил бы римский духовный отец, если бы Чарлз не избавил нас от того чертова налога? Стал бы он из-за тощей пшеницы в наших амбарах связываться со мной и с этой чугунной лапочкой — с двумя девственницами, которые еще не пролили крови? Сенешаль неспешно взвесил в уме все «за» и «против», его миндалевидные глаза деловито скользнули по зубчатым стенам, хотя в густых сумерках мало что можно было различить. — Разумеется, Эленор, — сказал он (никто другой не мог бы позволить себе такую фамильярность), — его святейшество стоял перед великим соблазном поставить нас на колени. Хотя бы потому, что прости он нам такое открытое неповиновение, и в один прекрасный день вся страна восстанет. К счастью, узел был вовремя разрублен, так что вы можете радоваться Рождеству и хорошо поразвлечься с друзьями отца, которые прибудут навестить вас в Корфе. Ее милость окинула взглядом хозяйственные постройки, мрачно громоздившиеся в темноте, и слабо светящиеся окна в жилых домах, где ее подданные заканчивали ужинать или ложились спать. Там и тут более яркие огни указывали на места, где горело еретическое электричество, производимое генератором. Порывы ветра доносили временами шум самого аппарата. — Ну, слава Богу, — сказала она, зябко ежась, — коровы в стойлах, лошади в конюшнях, машины в гараже — все укрыто от холода… Держу пари, мастер Гвильям сейчас опять жжет торф под своим блоком цилиндров — боится, как бы их мороз не прихватил… вот увидите, в один прекрасный день он спалит замок… Что ж, сэр Джон, мы неплохо подготовились к зиме, а до весны нас никто трогать не станет. Он ждал с серьезным выражением лица. Эленор полуобернулась к нему, словно в ожидании его реплики; потом нетерпеливо отбросила с лица раздуваемые ветром пряди волос. — Я не обманываюсь, — сказала она. — Да и вы, не сомневаюсь, все понимаете. Его преосвященство никого не провел своими улыбочками, благословениями и отеческими советами. Ведь в будущем году Чарлз отплывает в Новый Свет, да? — Совершенно верно, госпожа. — Все мерзавцы при дворе останутся без узды, а папские псы разбегутся по стране, вынюхивая, где и какие гнусности можно сотворить, дабы получше выслужиться. Несомненно, начнут с нас, потому что мы имели дерзость показать зубы и не были за то наказаны. Они не упустят случая поквитаться! У папы Иоанна длинные руки, но память его и того длиннее! Сенешаль опять отмалчивался; знал он больше хозяйки, но приходилось удерживать язык, ибо эти тайны не ему принадлежали. — Что же дальше, миледи? Эленор вновь коснулась пушки, заглянув с насупленным видом ей в жерло. — Они явятся вот за этим… — Она внезапно порывисто обернулась и взяла его под руку. — А, вы правы, до наступления хорошей погоды нам волноваться нечего. Для войны с нами папе Иоанну потребуется спокойное море — для пополнения арсеналов своих ублюдков. Не вешайте нос, сэр Джон, а то я тоже начну киснуть. Я слышала, что в деревню приехал новый комедиант. Поглядим, как он будет нас веселить, хотя думаю, ничем оригинальным он нас не порадует. А перед сном вы мне расскажете какую-нибудь басню про времена, когда на окрестных горах было видимо-невидимо крепостей и ни о каких церквях и слыхом не слыхали. Сенешаль улыбнулся в темноте. — Так уж и басни, Эленор? Похоже, с годами ваше почтение к старому слуге все убывает. — Ах, сэр Джон, согласитесь, все это сказки — про старые добрые времена. — Она невольно понизила голос, потому что говорили они на запретную тему. — Когда я захочу услышать от вас слово правды — я вас предупрежу… Рождество отпраздновали весело; морозы стояли не такие страшные, как год назад, а потому в замок сошлось множество бродячих комедиантов, музыкантов и прочей развлекающей братии, так что по вечерам скучно не было. Один пришелец особенно заинтересовал Эленор. При нем был невиданный аппарат на треноге. В это сложное устройство вставлялась лента из неведомого материала, потом владелец начинал крутить ручку — и на стене комнаты появлялись картинки: мигающие, прыгающие, танцующие — ну прямо как живые. Ее милость предлагала за аппарат огромные деньги, но незнакомец продавать отказался. Зато у генератора появились два товарища — теперь они втроем громыхали, утроив количество электроэнергии в замке. Быстро сгорающие лампы накаливания заменили более надежными и яркими дуговыми. Миледи собственными руками сделала несколько абажуров, чтобы смягчить свет. Одна легавая ощенилась — и щенки заполонили дворец: бегали по коридорам, всюду совали нос, поворовывали мясо в кухнях и цапали острыми зубками визжащих служанок. Эленор оставила весь помет — даже заморышей. Вот уж снег стал сходить, побежали мартовские ручьи, а ни Чарлз, ни церковные иерархи ее не беспокоили. Ничего тревожащего не произошло; разве что незадолго до отъезда короля в Новый Свет семафоры принесли послание сэра Энтони Хоупа, начальника военной полиции, который просил разрешения провести несколько дней в парбекских краях: поохотиться и насладиться обществом прелестной хозяйки. Эленор уставилась встревоженными глазами на принесшего это известие сенешаля. — Насколько я помню, это тщеславный дурак с манерами мужлана. Тем более охотничий сезон на исходе, а он заявится с огромной свитой, они тут нам вытопчут всходы, перебьют молодняк. Но делать нечего, придется привечать, люди его положения злопамятны, отказывать им — себе дороже. Эх, лучше бы он направился, как в прошлом году, в Тавернерс или Шерборн или в пограничную полосу… Бедный сэр Джон, не миновать вам общаться с ним ведь мне с ним уж совсем не о чем говорить, тем паче он мне в отцы годится, хотя не хотела бы я иметь подобного отца! — Она фыркнула. — Но если он пришлет мне еще парочку столь же галантных посланий, я могу не устоять перед соблазном встретить его так же, как папа — беглеца-беркута! Башни гильдии передали согласие и вскоре принесли известие, что сэр Энтони отправился в путь в сопровождении нескольких десятков челяди. Эленор брезгливо передернула плечами и приказала выкатить дополнительные бочки пива. — М-да, а дороги-то пока не затвердели, — сказала она. — Есть надежда, что лошадь под ним оступится в грязи, и он сломает себе шею. Увы, приятные чудеса так редки… Как и следовало ожидать, приятного чуда не произошло, и через несколько дней сэр Энтони прибыл в замок. Служанкам проходу не было от его людей, пока Эленор не переговорила строго с их хозяином. Шумная компания прогостила две недели. Ее милость, которая поначалу подозревала, что этот визит неспроста, успокоилась и только желала, чтобы сэр Энтони и банда его головорезов благополучно убрались в Лондониум, и ей больше не приходилось выслушивать их похабные шутки и пустое хвастовство. Беда пришла на пятнадцатый день. Еще утром в Англии царил мир; к сумеркам произошло первое событие в цепочке, ведущей к неминуемой войне с Римом. Эленор проснулась ни свет ни заря и ускакала на охоту, как обычно, в сопровождении сенешаля, шести слуг и сокольничего. С ними была свора собак и пара соколов. Они надеялись славно поохотиться до того, как сэр Энтони и его разнузданная свита распугают все живое вокруг. Сперва не везло: один сокол упустил намеченную дичь и не вернулся на перчатку. Вместо этого он взмыл высоко над пустошами и направился куда-то в сторону Пулской гавани. Миледи поскакала за ним, ругаясь и пришпоривая каблуками коня. Столько времени потрачено на приручение этой птицы, глупо было бы потерять ее! Эленор пустила коня в галоп, на полном скаку бесстрашно перемахивала через канавы и кусты утесника и оторвалась на большое расстояние от слуг и сокольничих; за ней поспевал один сенешаль. Через милю-другую стало ясно, что птица упущена безвозвратно. Они потеряли ее из виду и ускакали так далеко, что шпили Корф-Гейта казались игрушечными. Запыхавшаяся Эленор наконец осадила взмыленного коня. — Делать нечего, не воротишь… Э-эх!.. — сказала она, снимая с руки перчатку и пряча ее в седельный мешок. — Теперь понятно, почему о дураках говорят — птичьи мозги!.. Сэр Джон, что бы это значило, а? Напрягая глаза из-за бьющего в них солнца, сенешаль посмотрел в указанном направлении — в сторону замка. — Госпожа, — встревоженно сказал он, — похоже, упавший на зайца ястреб может стать добычей орла… — Сэр Джон поспешно разворачивал своего коня. Скачите что есть мочи! Выбирайтесь на дорогу к Уэрхэму! Теперь и она разглядела их: цепочка пятен стремительно двигающихся через пустоши. Верховые, скачут во весь опор. Они были еще далеко, не различить ни лиц, ни одежды, но сомнений быть не могло: это сэр Энтони выждал свой час и теперь захлопывает ловушку. Эленор кинула взгляд направо-налево. Преследователи верно рассчитали маршрут — обойти их и прорваться к замку не удастся. Она оглянулась в противоположном направлении. Там, относительно близко, белела дорога, а еще дальше за обрывом плескалось море. Выбора не было. Эленор развернула коня и пустила его в галоп. Преследователи неуклонно сокращали расстояние — уже через полмили приблизились настолько, что могли окликнуть ее и предложить не сопротивляться. Глухо хлопнул пистолетный выстрел. Эленор оглянулась на сенешаля, и в тот же миг ее конь оступился и рухнул. Девушка покатилась по земле, прикрывая руками лицо, как ее когда-то учили, мгновенно вскочила — ошарашенная падением, но невредимая. Зато конь не встал — он жалобно ржал, из передней ноги хлестала кровь. С ошалелым видом Эленор подбежала к раненому животному. Сенешаль осадил своего коня возле нее, спешился и пихнул ей в руки поводья. — Миледи! Скачите в Уэрхэм! Ее пошатывало, она тряхнула головой, пытаясь сосредоточиться. — Нет, конь в мыле, не доскачу. Перехватят по дороге. Преследователи были уже совсем близко. Сенешаль поднял пистолет, зафиксировал его на локте левой руки и нажал на курок. Благодаря случайности пуля угодила одному всаднику прямо в грудь, и он упал на землю. Весь отряд нападающих остановился и в растерянности загарцевал на месте. В этот момент раздался резкий паровозный свисток. Яростно сжимая кулаки, Эленор оглянулась. Из-за бугра выехал локомотив с составом и катил по ухабистой дороге. Она со всех ног кинулась в его сторону, ощущая, как воздух обжигает грудь. Треснул еще один пистолетный выстрел; пуля просвистела мимо и со шлепком вошла в землю. Еще выстрел. Эленор быстро оглянулась: всадники окружили сенешаля. Но она уже выбежала на дорогу, и тормозящий локомотив был совсем близко. Задохнувшись, она остановилась и оперлась на огромное заднее колесо. Локомотив был старый, навес над площадкой машиниста весь в дырах, кое-где виднелась ржавчина, на прохудившихся сварных швах парового котла пузырилась вода. Эта машина доживала послед ние дни — перевозила дерево, навоз, строительный камень. Однако на боках еще красовалась полустертая темно-бордовая надпись: «Стрэндж и сыновья». За рулем был белобрысый мальчишка в плисовых штанах, в картузе, с грязным платком на шее. Эленор перевела дыхание и подняла руку, показывая ему свой перстень с печаткой. — Отвечай скорее, ты откуда? — Из Дурноварии, госпожа… — Стало быть, ты мой вассал. Измена, спаси меня! Он что-то пробормотал в полной растерянности. Слов она не ра-'зобрала, потому что взбиралась по лесенке наверх. Но его руки уже легли на регулятор скорости, загремели поршни. Наполовину скрытый в облаке пара и дыма локомотив разгонялся, парнишка без перерыва ошалело дергал шнурок свистка. Потом началось невообразимое. Напуганные пронзительными гудками лошади преследователей шарахнулись в стороны и встали на дыбы. Буксировщик крутанул рулевое колесо и направил локомотив по целине. Три вагона отцепились, остальные платформы, на которых громоздилось что-то, прикрытое брезентом, ходили из стороны в сторону за локомотивом, мчащимся прямо на сэра Энтони. Тот заорал от ярости и выхватил саблю; конь взбрыкнул и сбросил седока. Другой солдат рухнул, придавленный грудой каменных глыб, которые на крутом повороте посыпались с платформы. Третий солдат, не целясь, выпалил в локомотив, и пуля звякнула о деревянный кронштейн рядом с буксировщиком, осыпав того щепками. Парень отшатнулся; следующий выстрел угодил ему под мышку и сбросил с площадки. Ярдов через пятьдесят колесо наехало на бугор, локомотив повело в сторону, сзади накатили платформы; жуткий скрежет железа, зловещий взрыв шипящего пара, и громадина стала валиться на бок… Маховики еще вращались, зола из топки рассыпалась по траве — миг, и пламя уже охватило весь локомотив, повалил черный дым… Состав горел до конца дня; только поздно вечером один крестьянский мальчишка подобрался к еще раскаленному остову локомотива и снял ступицу с огромного колеса. Он унес блестящую штуковину домой — и годы спустя рассказывал своим детям, как нашел этот диск, добавляя, что это память о большущем локомотиве, который звался «Леди Маргарет». Эленор вышвырнуло на траву. Теперь не стоило и помышлять о бегстве. Она с достоинством встала, отряхнулась и не сопротивлялась, когда ей скрутили руки за спиной. Поодаль, с горящими от бешенства глазами, стоял сенешаль — тоже с завязанными за спиной руками. Еще дальше двое солдат волокли хрипящего буксировщика. Его лицо было залито кровью. Пуля при втором выстреле сэра Джона задела большой палец на руке начальника военной полиции — ноготь стал торчком, и раненый пританцовывал от боли, сыпя ругательствами и зажимая руку окровавленным платком. — Когда раб восстает на своего хозяина, — проорал сэр Энтони, выхватывая саблю, — с ним поступают так!.. Буксировщика вытолкнули вперед; со свистом кривая сабля рубанула парня по шее. Удар оказался неудачным, парень остался жив и покатился к Эленор, обагряя ее ноги кровью, а солдаты бестолково добивали его. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем все было кончено, и бившееся в конвульсиях изрубленное тело замерло навсегда. Впервые леди Эленор видела столь жестокое убийство. Она опустила голову, стараясь не потерять сознание, и уперлась глазами в потоки крови, растекающейся по пыли. Ее начало тошнить, причем спазмы только усиливались. Эленор вырвалась из рук держащих ее солдат, рухнула на колени и поползла на четвереньках прочь. Но потом очнулась, встала, бледная как смерть, и разразилась проклятиями. Она изрыгала ругательства на английском и французском, на кельтском, гаэльском и на латинском. Она проклинала сэра Энтони и его солдат, обещая им все виды смерти. Проклинала размеренным певучим голосом, с особой нежностью, которая появляется на высшей ступени ненависти, — так что начальник военной полиции, похоже, даже заслушался. Он позабыл о своем пальце, и выкрикнул приказ: собрать лошадей, потерявших всадников. Сенешаля насильно усадили на коня, Эленор перебросили через седло перед ним, и кавалькада двинулась мимо горящего локомотива через пустошь — к берегу моря. Там их, очевидно, поджидала шхуна — на ней пленники были бы вне досягаемости в случае погони. В те дни в Пуле нашлись бы мерзавцы, которые за хорошую мзду заковали бы в кандалы и самого короля. Неизвестно, чего же в итоге хотел добиться сэр Энтони, ибо планы его так и не осуществились. Сигнальщики в бинокли с самого начала наблюдали за происходящей драмой, а дым горящего локомотива заметили на башнях Корф-Гейта. Сигналы семафорных башен мигом оповестили о беде не только замок, но и Уэрхэмское ополчение. Так что внушительный вооруженный отряд перехватил кавалькаду при спуске к морю. Трудно гадать, чем бы все закончилось — несомненно, попавший в отчаянное положение начальник военной полиции воспользовался бы Эленор как заложницей, однако девушка в решающий момент исхитрилась укусить руку солдата, который придерживал ее, и во второй раз за день упала с коня. Ей повезло — упала она на куст утесника, оцарапалась, но мигом вскочила и побежала прочь. Завязался короткий бой, в результате которого сэру Энтони и его головорезам пришлось сдаться. Эленор прохромала к группе пленных. Уэрхэмские парни подбежали к ней, чтобы помочь, однако она отмахнулась от них. Миледи медленно обошла пленников по кругу, будто в полусне расправляя юбку на бедрах, отряхивая налипшую траву. От гнева она была словно пьяная. — Что ж, сэр Энтони, по дороге сюда я кое-что обещала. А у нас тут, на западе, свое слово держат… Он быстро-быстро заговорил, спеша выторговать свою жизнь, но она смотрела на него, как будто начальник военной полиции объяснялся на неизвестном языке. — Проси пощады у ветра, — сказала она врастяжку, словно задумавшись, проси пощады у камней, у высоких морских волн… Может, они простят, но не я!.. — Эленор повернулась к сенешалю. — Повесить. За измену, за убийство. — Но, миледи… Она закричала на него, затопала ногами: — Повесить! Потом вдруг шагнула к ближайшему ополченцу на лошади и молча с такой силой потянула его за куртку, что он был вынужден спрыгнуть с коня. Эленор вставила ногу в стремя, влетела в седло — и была такова, прежде чем кто-либо успел ахнуть или остановить ее. Она гнала лошадь, в исступлении молотя ее кулаком по шее. За ней скакал верный сенешаль, бросивший пленников на произвол судьбы. Лишь в миле от замка она натянула поводья. Напрасно сенешаль надеялся, что дикая скачка успокоит госпожу. Эленор хватала воздух ртом — от ярости у нее спирало дыхание. — Сэр Джон, — наконец прохрипела она, — до того, как наш народ вторгся сюда и в битве при Сантлахе покорил эти земли, эта местность называлась Гейт — потому что была воротами, которые запирали вход в глубь острова. Ведь так, да? — Совершенно верно, — угрюмо отозвался он. — Ну так вот… Пусть же она снова будет Воротами. Отправляйтесь к моим вассалам на Великой Равнине, а потом на север до Сарума. Затем в Дурноварию — и на восток до Боурна. Скажите им всем… — Леди Эленор на миг замолчала, потом горделиво выпрямилась в седле. Голос зазвучал звонко-звонко: — Скажите им всем, что настал час платить десятину клинком и пулей. Скажите им всем, что Ворота закрыты, что ключи теперь у Эленор… Порывистым движением она сняла с пальца перстень с печаткой. — Возьмите мое кольцо и ступайте!.. Сенешаль схватил ее за плечо, развернул к себе и посмотрел прямо в безумные глаза. — Госпожа, — твердо сказал он, — понимаете ли вы, что это объявление войны?.. Эленор сбросила его руку. Ей не хватало воздуха. — Так пойдете вы, — выкрикнула она, — или мне послать кого другого? Он ничего не ответил, тронул лошадь каблуками и галопом поскакал на север по уэрхэмской дороге — только пыль заклубилась за ним. А миледи с гиком погнала коня в сторону своего замка… Сообщения о происшедшем понеслись в Лондониум — к королю Чарлзу, но оттуда семафорные крылья принесли известие, что монарх уже отбыл в Новый Свет. Подлый замысел сэра Энтони был верно приурочен: хоть и ходили разговоры, что гильдия сигнальщиков каким-то сверхъестественным способом может связаться с другим полушарием, никто не слыхал даже о сверхъестественном способе связаться с кораблем в море. Тем временем приспешники начальника военной полиции метались по улицам Лондониума, грозя стереть бунтовщиков в порошок, выжечь крамолу огнем и мечом, а Генрих Рейский и Дилский, по прямому указанию из Рима, собирал силы для похода на Корф-Гейт. Предсказанное Эленор сбылось: в отсутствие короля все шавки выползли из нор. Трагическая ирония происходящего заключалась в том, что весь сыр-бор загорелся из-за административной ошибки — дурацкого налога, официально признанного ошибочным, — но кто же теперь вспоминал, из-за чего все началось! В Дорсете ее милость столкнулась с немалыми трудностями. Ей ничего не стоило набрать добровольцев в своем крае, простые люди стекались толпами под ее знамя. Но армию надо было кормить, где-то размещать, одевать-обувать. Только кипение гнева давало ей силу в продолжение многих дней трудиться со своими командирами и челядью, составляя списки необходимого, изыскивая средства. Первейшей заботой были деньги — ради этого она направилась на север, в Дурноварию. Как прошла беседа между ней и ее престарелым дедом — о том никому неведомо, однако в течение целой недели локомотивы с темно-бордовыми полосами на боках бесплатно возили в Корф-Гейт самые разнообразные припасы. Они подвезли муку и зерно, живой домашний скот, засоленное мясо, ядра и порох, пули для мушкетов, канаты и фитили, машинное масло, керосин и смолу. День и ночь гремели цепи лебедок, работали подъемники, приводимые в движение ходящими по кругу осликами, — припасы поднимали на макушку горы, за внутреннюю стену. Эленор не представляла, поддержит ли ее остальная страна, пришлют ли еще помощь, поэтому исходила из худшего и забивала дворы замка провиантом, боеприпасами, расселяла всех мужчин, приходящих с намерением постоять за нее. Было уже не протолкнуться от добровольцев. Вот как случилось, что лорд Генрих прибыл к отлично готовой к осаде и бою крепости, решившей стоять до конца. Вечером того дня, когда произошла бойня у ворот, Эленор вызвала сенешаля в свои покои. На ее лице была разлита смертельная бледность, под глазами залегли глубокие темные круги. Она указала ему на кресло, а сама молча сидела у камина, глядя на пляшущий огонь и скачущие тени. — Вот что, сэр Джон, я долго думала… и в душе возношу хвалу тому, что произошло сегодня утром. Так-то. Я раздавила этого римского слепня. Вы не находите, что это замечательно? Он молчал, и Эленор сперва рассмеялась, потом закашлялась. — А что тут говорить, — сказала она с горечью. — Перед моими глазами до сих пор стоят эти… во рву… и те, на дороге… Все остальное кажется нереальным. Он снова ждал — понимая, что словами делу не поможешь. — Я прогнала отца Себастьяна, — продолжала Эленор. — Он заявил, что мне не будет прощения за содеянное, разве что я босой приду в Рим. Ну я и предложила ему уйти по-хорошему: коль скоро прощения не будет, то, оставаясь, он берет на душу смертельный грех. Что до меня, то я знаю, что проклята, ну и пусть; я же первой себя прокляла, мне не нужно дожидаться, когда это сделает какойнибудь бог. Конечно, это были страшные слова. Я произнесла их нарочно, дабы уязвить отца Себастьяна… но потом мне стало ясно, что я говорила серьезно, никакая я больше не христианка… Я сказала, что воздвигну на место Христа старых Богов: хотя бы Тхунора и Вотана, а может, и Бальдура; ведь когда я была маленькой и сидела у него на коленях, он сам рассказывал, что Бальдур всего лишь предтеча Христа, что в легендах было много богов, истекавших кровью. — Она в сердцах налила себе вина. — Ну а потом большую часть дня я провела за бутылкой. Пробовала напиться. Не получается. Я вам отвратительна? Сэр Джон отрицательно покачал головой. Ни разу за ее короткую жизнь он ее не осудил, и нынче было не время бросать первый упрек. Эленор снова рассмеялась, провела ладонями по лицу. — Мне нужно… что-то. Быть может, наказание. Если я прикажу вам взять кнут и отхлестать меня до крови, вы подчинитесь? Он вновь отрицательно покачал головой, не разжимая губ. — Ни вы и никто другой… Никто не смеет причинить мне боль… Хочется кричать, визжать, выть… не знаю что. Джон, когда меня отлучат от церкви, как поведет себя народ? Он успел тщательно обдумать этот вопрос. — Народ отречется от Рима. Дело зашло слишком далеко, обратного ходу нет. Вы скоро убедитесь в этом, миледи. — А что предпримет папа? — Он не будет сидеть сложа руки, — после короткого размышления сказал сенешаль. — И медлить не станет. Но сомневаюсь, что для подавления одной крепости он пошлет армию через море, из Италии. Скорее, прикажет выступить против нас своим лондониумским подчиненным. Думаю, некоторые сеньоры с Луары и из Бенилюкса тоже с готовностью прискачут во главе своих отрядов, надеясь поживиться в смутное время. Они давно претендуют на земли в Англии, а тут такая замечательная возможность… — Понятно, — устало произнесла Эленор. — Выходит, я виной грядущей неразберихи — пока Чарлз в отлучке, я сыграла на руку заморским подонкам. С благословения церкви они толпами повалят в Англию — якобы положить конец бунту. Мне даже вообразить больно, чем это может кончиться. — Она вскочила и, чуть пошатываясь, стала ходить из угла в угол комнаты. — Ладно, прошлого не воротишь. Просто очень трудно сидеть в бездействии. Особенно в такой день, как сегодня. Миледи послала за писцом и офицерами, командующими ее войском и артиллерией. Они занялись составлением новых списков вещей, потребных на случай длительной осады. — Вне сомнения, — сказала она (на нее накатила былая практичность), нам придется быть в изоляции от всего мира весьма долго — до возвращения Его Величества. Не может быть речи о походе, военных вылазках и прочих безумствах, при наших силах это глупо; но здесь мы будем держаться до конца, хотя бы для того, чтобы показать всему миру, кто же правит в этой стране — мы сами или итальянский попик. — Эленор налила себе еще вина. Господа, готова выслушать ваши рекомендации. У нас достаточно оружия, людей и провизии. Я прошу об одном — продумайте все, ни о чем не забудьте. Помните: малейший промах — и нас ждет виселица, а то и что похуже… Сенешаль остался с ней после того, как остальные ушли. Он попивал вино у камина и без умолку рассказывал обо всем на свете: о богах и королях, о местном крае, о его истории, о семействе пар-бекских лордов, о детстве и воспитании Эленор… — Это, наверно, покажется странным, сэр Джон, — сказала она, — но сегодня утром из пушки стреляла не я; я только стояла рядом и наблюдала за действиями своего тела. Мне чудилось, что и я, и вы, и все остальные просто куклы, расставленные на траве. Или на помостках сцены. Марионетки на пружинах, которые честно играют свои роли, ничего не соображая… — Эленор уставилась на бокал, вертя его в руках и следя за игрой света в хрустальных гранях. Потом подняла потемневшие затуманенные глаза. — Вы понимаете, что я имею в виду? Он с серьезным видом кивнул: — Да, миледи. — Это… это как… ну будто танцуешь… менуэт или павану. Нечто обусловленное жесткими и бессмысленными правилами, все фигуры и их последовательность заранее известны, неизменны. С этого вот начать, этим вот закончить… Сэр Джон, иногда мне кажется: жизнь полна смысла, в ней все нити искусно упорядочены, как в ковре или в парче; стоит потянуть одну ниточку — и весь кусок ткани будет испорчен. А в иные моменты я думаю: нет, все бессмысленно, нити спутаны, за какую ни дергай — все одно, нет ни причин, ни следствий, все идет через пень-колоду, как Бог на душу положит… Да, так должно быть в последние времена — перед концом света. Весь мир распустится, словно снег по весне, а ветер будет дуть сам себе в спину… — Она устало потерла лоб. — Экий вздор я плету… Наверно, уже поздно, и мне пора в постель… Он осторожно взял из ее руки бокал с вином. Эленор затихла в кресле, затем проговорила совсем сонным голосом: — Помните, много-много лет назад вы рассказывали мне одну историю. Про то, как бабушка разбила сердце Джессу, брату моего дедушки. Про то, как Джесс убил своего друга и это каким-то образом стало отправной точкой его последующей жизни, обогащения фирмы… Вы рассказывали так живо — похоже, все так и было на самом деле… Ну вот, а теперь я могу рассказать вам конец той истории. И вы увидите как на ладони все причины и следствия… Вот если мы… чем черт не шутит, победим — так это благодаря дедушкиным день гам. А откуда эти деньги? Потому что Джесс когда-то влюбился в одну девушку… Будто китайские коробочки — в одной находится другая, а в ней третья, а в той четвертая, и так без конца, внутри самой маленькой, едва различимой, запрятана еще меньшая, а в ней еще меньшая… Он терпеливо ждал продолжения, но Эленор, похоже, уже заснула. В последующие дни замок стал центром бурной деятельности. Посланцы миледи скакали во все концы края — в поисках новых добровольцев, провианта и крупного рогатого скота. У стен просторного нижнего двора приготовили загоны и загородки для животных. Снова из Уэрхэма к замку потянулись дорожные поезда со жмыхом и с прессованным сеном на корм скоту — въезжали через главные ворота, вываливали свой груз на примятую траву нижнего двора и пыхтели вниз, гремя порожними вагонами. Все, что можно, заносили в сараи, остальное прикрывали от непогоды брезентом — чтобы его не сдувало ветром, поверх клали куски дерна и камни. Сухое сено будет первой целью для вражеских огнеметательных машин. Круглые сутки гремели лебедки, переправляя провиант в подвалы, поднимая наверх запас стрел для арбалетов, порох и пули для аркебуз, ядра для пушек. Семафорные крылья отдыхали только ночью. Лихорадило всю страну: в Лондониуме вооружались, рекруты из Суссекса и Кента маршировали на запад… Но потом пришло совсем дурное известие. Во Франции со всего бассейна Луары собирались войска для крестового похода против взбунтовавшихся островных жителей, а тем временем вторая великая армада плыла к берегам Англии. Папа Иоанн не счел нужным вступать в переписку с леди Эленор, но его действия яснее слов говорили о намерениях. Ее милость продолжила приготовления к войне с удвоенной энергией. Паровые косилки выкосили всю траву по краям наполненного водой рва; специальные бригады работников выжгли всю траву на склонах перед замком, вырубили кустарник и деревья, разросшиеся там за десятилетия мирной жизни. На выгоревшую черную землю высыпали многие тонны раздробленного мела. Теперь даже в самую темную ночь на склоне можно было различить силуэты взбирающихся людей. Во время этих приготовлений не было отбоя от досужих туристов, которые оставляли свои крохотные автомобили внизу, на деревенской площади, через ворота проходили в замок, заглядывали во все углы, сновали по стенам, осматривали пушки, путались под ногами, а может, и шпионили. Гордость не позволяла Эленор закрыть ворота перед досужими зеваками. Но тут играл роль и совет сенешаля. Он как-то обронил: пусть глядят, пусть. Чем больше народу увидит, тем больше будет восхищенных сторонников. А в ближайшие месяцы ее милости поддержка родного края понадобится в полном объеме. На тридцатый день после бойни у ворот сенешаль встал рано поутру и не спеша отправился с дозором по еще спящему замку. Слабый свет вливался в помещения через узкие бойницы и окна с цветными стеклами. Он прошагал мимо дремлющей охраны; только один стражник при его приближении сделал на караул алебардой, звонко ударив прикладом по камню. Сэр Джон, глубоко задумавшись о своем, машинально взмахнул рукой: вижу, вижу, молодец. Выйдя в верхний двор, он остановился и с наслаждением вдохнул свежий сырой воздух. Ниже тянулись высокие неприступные стены — там и здесь виднелись облачка дыхания бодрствующих солдат. Далеко внизу виднелись жмущиеся друг к другу крыши деревенских домов; кое-где уже горели огни в очагах; в еще не разошедшейся мгле по пустоши двигалось несколько светящихся точек — это каменотесы шли на работу с фонарями в руках. Сэр Джон повернул за угол — глаза замечали все, но ум был занят другим. В рассветный час иногда накатывает ощущение, что времени ничего не стоит остановиться, потоптаться на месте, а потом рвануть вперед с удвоенной скоростью. Казалось, что крепость, похожая на гигантскую корону на макушке горы, не покоится на каменном основании, а плывет по реке времени островок спокойствия, который рано или поздно выплывет к солнцу, к счастью… На верхушке второй, наружной стены над покрытым выжженной травой обрывом нависала приземистая башня Бутавант, словно головная фигура на носу корабля. Сенешаль остановился у двери на лестницу, прищурился на горизонт и устремил взгляд на семафорную башню Шеллоу. В тот же момент она красиво взмахнула крыльями и начала работу. Поднимаясь по лестнице, ступая по гулким каменным ступенькам, он услышал барабанную дробь и чей-то голос. Паж-сигнальщик пробежал через двор — веснушчатый мальчишка в мятых штанах и накидке летел стремглав, зажав в руке бумагу с сообщением. Далеко за пустошами — там, где кобальтово-синее небо смыкалось с кобальтово-синим морем, что-то блеснуло и потухло. И так много раз. В мареве будто парус мелькнул. Похоже, становится на якорь большой флот… Лестница заканчивалась у небольшой комнатки в многометровой стене, а ключ от двери имелся только у сенешаля. И был он необычного вида — без бородок, с волнистыми медными выступами на круглом наконечнике. Сэр Джонс вставил ключ в замочную скважину, повернул — дверь распахнулась. Он оставил ее полуприкрытой и привычными движениями включил аппарат, который премудрые папы запретили, как только его изобрели. Одни детали прибора были из меди, другие из красного дерева. Под ловкими пальцами аппарат ожил: стали вспыхивать крохотные голубые искорки; в еще не открытый эфир ушло его имя и заданные им вопросы — то была связь неслышная, невидимая, работающая в тысячи раз быстрее семафоров. Умиротворенно улыбнувшись, сенешаль взял бумагу и ручку и начал записывать… За его спиной дверь внезапно распахнулась. Он услышал чье-то прерывистое дыхание, шорох туфель по камню и резко оглянулся, сжимая в руке лист бумаги. — Ах, это вы, миледи… Эленор ошеломленно глядела на аппарат, придерживая рукой у горла теплую накидку. Ее голос прозвучал глухо в каменной каморке: — Черная магия!.. Она попятилась, и Джон поспешил за ней. — Эленор!.. Эленор! Право же, — сказал он, догнав ее на лестнице, — я полагал, что в вас больше здравого смысла! Сенешаль схватил ее за руку и потащил наверх. Она шла за ним упираясь — из открытой двери каморки по гулкой лестнице разносился неумолчный зловещий стук загадочного аппарата. У двери она вцепилась в выступ стены испуганно раскрыв рот, готовая закричать, потому что внутри продолжали клацать бесовские зубы… Сенешаль наконец рассмеялся. — Ну хватит! Не хватало, чтобы ваши слуги увидели! Он втащил ее внутрь, ногой толкнул дверь; замок защелкнулся. Губы Эленор все еще дрожали, однако она не могла отвести взгляда от того, что стояло на скамье. — Что это такое, сэр Джон? Он нетерпеливо пожал плечами — руки его были заняты делом. — Работа электрического тока; гильдия сигнальщиков пользуется этим на протяжении жизни последнего поколения. Эленор смотрела на него новыми глазами, будто впервые видела. — Это определенный язык? Сразу перестав бояться, она подошла поближе к аппарату. — Да, своего рода язык. — А кто говорит на том конце? — Гильдия сигнальщиков, — коротко ответил он. — Дело не в том. Миледи, семафорам на передачу этой информации потребуется весь сегодняшний день. А вот то, что они передадут — точнее, только-только начали передавать… Не успел он кончить своей фразы, как над ними на стене кто-то прокричал — ликующий голос, зачитывающий семафорное сообщение, проник даже сквозь толщу камня. — В Карфилде народ восстал с оружием в руках!.. Эленор вскрикнула, невольно уставившись на потолок, губы ее задвигались, но беззвучно. — А также в Певенси, — продолжал сенешаль, — в Бомарисе, Карлоне, Орфорде… Бодиам перешел на сторону короля, в Карнарвоне сожгли папскую хартию. То же в Колчестере, Уорике, Фрамлингеме, Брамбере, Кардиффе, Шепстоу… Эленор больше не слушала, а подбежала к нему и с радостным смехом повисла у него на шее, потом закружилась по крохотной каморке, опрокидывая какие-то батареи, катушки и путая провода… До самых сумерек в замке царило бурное оживление, а семафорные крылья, теперь, очевидно, ненужные, все передавали и передавали отрадные известия. С наступлением темноты сигнальщики зажгли факелы и продолжали передавать названия бесчисленных городов, охваченных пламенем восстания, — ах, какие старинные, славные названия: Дувр и Харлех, Кенилуорт и Лудлоу, Уалмер и Йорк!.. А с дальнего запада страны, прорываясь через туманы с моря, неслись названия, подобные бряцанию старинного оружия: Берри, Помероу, Лостуитьел, Тинтагел, Рестормел; и семафорные огни протянулись бесконечной цепочкой через пустоши, к морю. Только в полночь угомонились сигнальные башни. А на следующее утро Корф-Гейт уже был обложен войсками, и на окрестных семафорных башнях остались только трупы сигнальщиков в лужах крови. Однако восстание во множестве крепостей, принадлежащих королю и высшей знати, ослабило удар армады по замку Эленор. Вторгшаяся армия продвигалась вглубь острова — торопливо, но только по ночам; при проходе через ущелье у Корф-Гейта они были обстреляны крепостной артиллерией. Для осады замка леди Эленор было оставлено около пятисот солдат. Они привезли с собой или построили на месте самые разнообразные осадные орудия, включая баллисты, другие снаряды для метания камней и три гигантские стенобитные машины «Средство Убеждения», «Верность Риму» и «Оборотень», установили их в долине и на окрестных холмах и приступили к методичному разрушению стен. Но расстояние от окрестных холмов до замка было слишком велико, да и стоял он на такой круче, что при всех усилиях осадные машины наносили лишь малый ущерб первому ряду крепостных укреплений. Чаще всего увесистые глыбы с грохотом падали на каменный фундамент внешних стен. А те редкие камни, которые все-таки перелетали через стены и падали в нижних дворах, принимались на ура — они пополняли запасы защитников и при случае обрушились бы на головы нападающих. Зато машины, установленные солдатами Эленор, оказались куда эффективнее; в сочетании с пушками они нанесли идущему на приступ врагу такой урон, что расстроили его ряды, и папские войска в итоге откатились за ров с водой. Однако осаждающие не унимались, построили высокие земляные валы, снова и снова атаковали, применяя самые разнообразные методы, надеясь однажды застать защитников врасплох. Но всякий раз им приходилось отступать. Применили они и мантелеты — щиты, которые несли над своими спинами сразу несколько солдат; но снайперы на крепостных стенах всаживали снаряды в неприкрытые ноги «многоножки» нападающие и их машины падали в ров с водой, обагряя земляные валы длинными полосами крови. Пробовали они и подкоп, однако защитники смотрели на работающих саперов скорее с жалостью, чем с тревогой, а подвижные осадные башни можно было использовать только на узком пятачке перед главными воротами, с других сторон внешняя стена обрывалась в пропасть. Однажды на рассвете сотня обливающихся потом солдат выкатила из деревни первую осадную башню, но «Ворчунья», спрятанная за тремя слоями мешков с песком, разнесла придвинутую к воротам башню одним-единственным выстрелом, уложив разом десятки папских солдат. После этого в боях наступил перерыв; осаждающие затеяли переговоры с миледи — обещали, что в случае капитуляции папа ее помилует (даром что у Иоанна и мысли не было прощать ослушницу), и твердили, что ей все равно не выиграть в войне с целым светом. Затем они подослали герольда с подложным письмом от короля Чарлза, который якобы писал, что дело безнадежно проиграно и лучше сдаться на милость Рима. Эленор отпустила лжегерольда с миром — правда, предупредив, что в другой раз зарядит им метательный снаряд и перешлет обратно более быстрым способом — по воздуху. За этим последовала еще более ожесточенная бомбардировка. Солдаты карабкались по крутым откосам, подгоняемые офицерами с заряженными мушкетами, которые грозились стрелять в спины малодушным. Эленор преподала нападающим страшный урок. Защитники якобы в полном замешательстве бежали прочь от наружных укреплений нижней стены, даже не успев захлопнуть за собой ворота — лишь в последний момент задвинули внутреннюю решетку. Атакующие с победными воплями устремились под арку ворот Мученика и накинулись с молотами и ломами на железную решетку. Свой промах они осознали слишком поздно. За их спинами стремительно опустилась спрятанная в стене наружная решетка, и они оказались заперты, как звери в клетке. Сверху сквозь люки на них стали лить кипящую смолу… Наученные горьким опытом, осаждающие решили выморить крепость голодом. Но прошел ноябрь, минуло Рождество, а орифламма и стяг с леопардами и лилиями по-прежнему гордо реяли над твердыней парбекских лордов. Однако о короле известий не приходило: связи не было никакой, даже чудесный, переставший быть секретом беспроволочный телеграф сенешаля молчал казалось, остальная страна вымерла, И вот наконец пришла весточка — ее принес сержант-сигнальщик, которого смертельно ранили стрелой при переходе через неприятельские позиции. Бомарис пал и Карлон, а неприступная дубрисская крепость капитулировала на сороковой день осады. В ту ночь Эленор не спалось; она бродила по комнатам донжона, по верхним дворам, заваленным обломками камней, разломанными машинами и прочим военным мусором. В последний предрассветный час, зная, что миледи не спит, в ее покои зашел сенешаль. Повсюду горели факелы, часовые вздрагивали от каждого шороха, от каждого скрипа. С Великих Пустошей поднимался туман, луна зашла за тучи. — А, сэр Джон, — сказала Эленор. — Поглядите вот в это окно. Что вы видите? Он долго молча глядел в указанном направлении, потом хмуро произнес: — Вижу ночной туман на холмах, сторожевые костры врага… Он сделал попытку уйти, но Эленор резко окликнула его: — Волшебник… Он так и замер, спиной к ней. А она, глядя в спину застывшему старику, назвала его по имени — так, как звали его Древние Духи. — Однажды я обещала вам, — ледяным голосом произнесла миледи, — что когда мне понадобится узнать правду, я скажу вам об этом прямо. А теперь вот вам задание. Подойдите ко мне, к этому окну, и ответьте снова: что вы видите? Эленор стояла неподвижно, пока он задумчиво смотрел из окна вдаль, прижав ладони к вискам. Он мог ощущать исходящее от нее тепло, аромат ее юного тела. Наконец он произнес: — Я вижу конец всему тому, что было. Большие ворота крепости рухнули, знамена Иоанна развеваются над стенами замка. — А что будет со мной, сэр Джон? Со мной что будет? Он ответил не сразу; она нервно сглотнула, ощущая, как ночь обнимает ее и темнота проникает в тело. — Смерть, да? — Миледи, все мы умрем… Эленор откинула голову и рассмеялась — тем смехом, которым несколько месяцев назад смеялась перед лордом Рейским и Дилским. — Что ж, насладимся отпущенной нам малостью, — сказала она. В то утро с полсотни ее солдат сделали удачную вылазку и сожгли «Оборотня» — обгорелый остов стенобитной машины по сей день виден под стенами замка. А «Князь мира» разнес в щепы и «Средство Убеждения», оказавшееся неубедительным, и «Верность Риму», которая никому не помогла. На восстановление этих массивных деревянных сооружений в безлесой округе попросту не было достаточного количества древесины. Однако к этому времени нападающие подвезли пушку — «Святую Мэг», и началось ее нескончаемое пререкание с огрызающейся из замка кулевриной — покуда над долиной, словно пар из-под крышки, не поползли густые облака дыма. О его прибытии они узнали из телеграфного сообщения. Был ясный летний день, когда он со свитой вступил на парбек-ский «остров». Замок был по-прежнему осажден, и как раз тогда осаждающие начали отчаянный приступ — первый за последние несколько месяцев. В сумятице атаки его появление было замечено не сразу. Первым знаком было внезапное прекращение канонады. Когда пушки противника разом смолкли, над долиной нависла необычайная тишина — стало вдруг слышно завывание ветра над пустошами. Защитники крепости увидели королевские стяги над деревушкой, суету во вражеском лагере, и сенешаль поспешил предупредить свою повелительницу. Она оказалась на второй стене — туда, к башни Бу-тавант, подняли кулеврину, чтобы дать отпор солдатам, взбирающимся по почти отвесному склону. Эленор была перепачкана сажей и забрызгана кровью — только что перевязывала одного из слуг, раненного пулей из аркебузы. При виде усталого сурового лица подходившего к ней сенешаля миледи выпрямилась. Он кивнул головой, подтверждая то, о чем она уже догадалась по выражению его глаз. — Госпожа, прибыл ваш августейший повелитель… У нее не хватило времени переодеться и сделать необходимые приготовления, так как король со свитой уже проезжал через нижний двор замка. В одиночестве она побежала к воротам, лишь сенешаль следовал за ней. Никто из защитников крепости не покинул своего поста на стенах — ни лучники, ни пушкари, ни аркебузиры. Эленор остановилась возле стоявшей на прежнем месте «Ворчуньи» и оперлась на ствол. Перед ней развевались королевские стяги, сверкало серебром оружие свиты, кони закусывали удила и нервно гарцевали, возбужденные запахом пороха. Королевские солдаты держали миледи под прицелом, офицеры обнажили шпаги. Но король выехал ей навстречу совершенно один, презирая опасность. Он окинул взглядом прокопченные орудийным дымом башни, опускную решетку внутренних ворот, которая уже вросла в землю — раз опустив перед врагом, ее не поднимали уже целый год… Король долгим взглядом посмотрел на Эленор, которая со сжатыми кулаками стояла подле пушки, потом подскакал к опускной решетке и рукоятью плети слегка постучал по железу. Поднять!.. Эленор не шелохнулась. Ветер развевал ее волосы… Потом, больно сжав губы, она кивнула своим людям на барбикане. Прошло еще мгновение-другое ожидания, и вот решетка, порушив слой наросшей внизу травы, со скрипом поползла вверх. Король двинулся вперед, пригнувшись под еще не до конца поднятой решеткой. Копыта его коня громко застучали по булыжнику внутри крепости. Монарх спешился и подошел к Эленор. И только теперь раздались приветственные крики всех защитников замка… Так сдался Корф-Гейт, но сдался не кому-нибудь, а своему сеньору. Перед тем, как покинуть дворец, она еще раз переговорила с сенешалем. Это произошло на утренней заре. Серовато-голубое небо было еще бледно, густой туман лежал над пустошами, предвещая знойный день. Сидя на лошади как можно прямее, миледи окидывала прощальным взором внутренние дворы. Трава у стен была взрыта — там высились могилы погибших защитников крепости. Пушки стояли у внешних ворот. За спиной Эленор высился донжон угрюмый, вновь покинутый людьми. Внизу, ярдах в пятидесяти от нее, в окружении свиты стоял Его Величество. Сумрачный, постаревший за месяцы отчаянных битв, военных переходов, переговоров, борьбы с людьми, которые понимали, что на карту поставлена их жизнь, не говоря уже об имуществе, родных домах и усадьбах. Итак, король победил, если это можно назвать победой. Мятежные края приведены к покорности. Он сделал свой выбор. Неспешным жестом Эленор подозвала сенешаля и склонилась к нему с лошади. — Древний Дух, — обратилась она к нему, — ты, которой так верно служил моему отцу, а потом мне… Пусть моими Знаками станут ястреб и роза. Цветок, чтобы корнями углубиться в почву, и птица, чтобы познать ветер… — Госпожа, — сказал он, учтиво поклонившись, — мы еще встретимся. И все будет, как вы желаете. Эленор прощально подняла руку, натянула поводья и пустила лошадь вскачь по крутому склону. Проехала под сводами башен ворот Мученика, по просторному нижнему двору. Там к ней, звеня сбруей, присоединился отряд солдат, и они вместе миновали внешний бар-бикан и поскакали вниз, в сторону деревни, — и ни разу, больше ни разу она не оглянулась.
…Потом было судебное разбирательство — или что-то вроде того. Словом, помпезное судилище. Кретины в париках, длинные сумрачные судебные коридоры. Ей было скучно, хотя она понимала, что речь идет о жизни и смерти. Смертный приговор волей короля Чарлза был смягчен и заменен многолетним заключением в Уайт-Тауэре. Но она замкнулась в себе, прежде чем за ней замкнулась тюремная дверь. Реальность перестала существовать для нее. В мыслях Эленор путешествовала под голубыми небесами Дорсета… А снаружи, в Англии, происходили великие перемены. Слухи о них просачивались в ее камеру, но воспринимала их лишь частичка ее оцепеневшего сознания. Один за другим замки были снесены. Стены и укрепления, башни и барбиканы срыты, рвы засыпаны. Остались только руины — совершенно сровнять с землей стены многометровой толщины оказалось непосильным трудом, хотя саперы извели тонны пороха. Такой ценой Чарлз Добрый обеспечил мирную жизнь своим подданным, так откупился от взбешенного вооруженным бунтом Рима. Страшный роковой грохот раздался и в Корф-Гейте. Гром, облако пыли — и гигант погиб. Крепости больше не существовало… Однако в тюрьме Эленор томилась недолго: Чарлз позаботился о ее бегстве. В одну прекрасную ночь дверь по недоразумению оказалась не заперта, все стражники сплошь пьяны, а под стеной тюрьмы ждал добрый конь. Ей предложили денег и совет, как бежать из страны. Но она горделиво отвергла и то, и другое. Она направила коня на родину. Сенешаль нашел ее в крестьянской хижине на прежней вотчине. На Эленор был непритязательный наряд деревенской бабы, но Джон Фолкнер мигом узнал в ней свою обожаемую хозяйку. Пасмурным октябрьским днем через много-много лет после разрушения последнего из замков двое мужчин молча шагали по улочкам небольшого городка на западе Англии. По всей вероятности, у обоих совесть была нечиста: они шли торопливо и непрестанно оглядывались, словно боялись слежки. Незнакомцы свернули под арку гостиницы, постучали в дверь, которую им тут же, звякнув засовом, открыли. Не проронив ни слова, они поднялись на второй этаж, прошли к двери в конце коридора и постучали — сперва тихо, потом более настойчиво. Им открыла женщина, придерживавшая рукой только что наброшенную шаль. — Джон? — произнесла она. — Ты вернулся так быстро?.. Тут она разглядела посетителей и оцепенела. Она нервно сглотнула, закрыла глаза и наконец спросила: — Кого вы ищете? Ей едва хватило голоса закончить эту короткую фразу. Высокий негромко ответил: — Леди Эленор. — Я такой не знаю. Ее здесь нет… Женщина попыталась захлопнуть дверь, но пришельцы оттолкнули ее и вошли в комнату. Эленор и не пыталась остановить незваных гостей; вместо этого отбежала к единственному крохотному окошку и встала за креслом, вцепившись в его спинку. — Как вы меня нашли? — спросила она. Ответа не последовало. Пришельцы неподвижно стояли на голых досках пола и молча глядели на нее; пауза затягивалась. Леди Эленор попыталась рассмеяться — вместо этого получился сухой испуганный кашель. — Пришли арестовать меня? После стольких лет? Высокий медленно покачал головой. — Миледи, ордера у нас нет… Снова установилось молчание; слышно было, как за окном порыв ветра ударил по стеклу каплями моросящего дождя. Эленор тряхнула головой и закусила нижнюю губу. В полумраке комнатки ладони ее бледных рук взлетели к горлу, как две большие белые бабочки. — Но как же так… — произнесла она. — Вы же не можете… как же вы сделаете то, зачем пришли?.. Ведь не сейчас же!.. Да что я вам толкую… Разве вы не понимаете?.. Молчание. — Да ведь это невозможно, невозможно! — Она опять попробовала рассмеяться. — Когда-нибудь потом люди прочтут об этом — и не поверят. Не поверят… — Эленор прошлась по комнате и повернулась к мужчинам спиной. Они услышали, как вода льется в стакан, как ее зубы стучат о стекло. — Что ж, я держу себя неплохо, но хуже, чем мне представлялось, когда я думала о таком конце. Ах, как противно бояться. Словно больна, и кажется, вот-вот упадешь без чувств, ан нет — благотворный обморок никак не наступает… Можно ли приучить себя к этой мысли? Нет. Изо дня в день думаешь об этом, а привыкнуть — нет… И вот однажды… приходит сегодня. Я думала, что не испугаюсь. Я ошибалась… Она вернулась к окну. Высокий двинулся к ней, но так осторожно, что ни одна старая доска не скрипнула. Эленор смотрела во двор гостиницы; было заметно, что ее бьет дрожь. — Я не думала, что это случится в дождь. Такие подробности воображение всегда упускает. Какая досада, что идет дождь. — Она аккуратно опустила стакан на подоконник. — Никто всерьез не верит в то, что в самый последний момент приходят Великие Мысли. И напрасно. Никогда мне не думалось с такой ясностью. Я вспоминаю, сколько раз в жизни я молила о смерти. Когда мне было одиноко, когда было страшно по ночам. Молила всерьез. А теперь вот понятно, какая это прекрасная штука — жизнь. Каждое дыхание бесценно… Второй мужчина нетерпеливо переминался у двери. Но высокий жестом остановил его. Эленор повернулась к ним, ее щеки были мокры от слез. — Конечно, вздор… Абсурдно умолять о чем-либо вас… Но сами видите, как я ослабела. Клянусь, в жизни ничего не просила, даже когда была возможность. И вот… Однако не ради себя молю… не ради себя. — Она тяжко вздохнула и быстро добавила: — Это не значит, что я стану на колени. У меня еще достаточно здравого рассудка, чтобы не делать этого!.. Эленор снова отвернулась к окну. — Знаете, я пытаюсь вспомнить все хорошее в своей жизни. А его было больше, чем я заслуживала. Я познала любовь — щедрое и странное чувство… А еще прежде я владела всеми землями — от горизонта до горизонта. Я могла взойти на самый верх башни, и, куда ни глянь, везде были мои владения. До самого моря. А с другой стороны — до самых далеких холмов. Каждый ярд мой. Каждая травинка принадлежала мне. И ватаги слуг сбегались по первому зову — выполнить любое мое желание… Одних убили, других покалечили, а остальных разметало ветром… — Миледи, — хрипло произнес высокий незнакомец, — увы, это не в нашей воле… — Да-да… Но отчего же ваш Бог так злобен и мстителен? Он совсем не похож на моего… — Она поднесла сжатые кулаки к своей груди. — Я… я проклята… Однако же мне жаль вас. Да простит вас Бог… Мужчина у двери облизал пересохшие губы. Второй отвернулся с болезненной гримасой, потом быстрым движением выпростал руку из кармана, и в ней блеснуло длинное тонкое лезвие ножа. Джон Фолкнер медленно поднялся по лестнице и поставил корзину у двери. Постучал в дверь — раз, другой. Потом нахмурился и взялся за ручку. Дверь открылась. Сначала он не заметил Эленор, но вот его глаза расширились от ужаса. Он метнулся к распростертой на полу женщине, прижимавшей руки к боку. На полу виднелись кровавые полосы — она, видимо, ползла к двери. Приподняв смертельно белое лицо, Эленор прошептала: — И это от Чарлза… и это… Она отняла от живота окровавленные ладони и показала их сенешалю. Прерывисто дыша, Джон в исступлении стоял подле нее на коленях. Когда он осмотрел рану и поднял глаза на Эленор, она не узнала его лицо. — Кто это сделал, госпожа? Мы должны знать, и в следующий раз, когда они поедут через пустоши… Она увидела яростный огонь в глубине таких странных глаз и, морщась от боли, медленно дотянулась рукой до его запястья. — Нет, Джон, к старому возврата нет. Господь сказал: мне отмщение, и аз воздам… Эленор тяжело откинула голову на кресло, раздвинув сухие губы, на которых показалась кровь. — Коней… добудь коней, — произнесла она. — Быстрей… ну же, Джон, пожалуйста… Он на миг растерянно застыл, потом со всех ног кинулся выполнять ее поручение.
…Две лошади двигались шагом в предутреннем свете. Свистел ветер, раздувая плащи всадников. Эленор сидела, окоченело согнувшись, поводья ее лошади сенешаль держал в своей руке. Заметив, что она совсем сползает с седла, он спешился и усадил ее прямее. Она очнулась. Перед ней высились две лежащие рядом горы — в предрассветной мгле казалось, что до них еще много миль. На возвышенности в седловине между ними некогда стоял ее замок, была ее вотчина. Высокие зубчатые стены, величавые башни, устремленные в небеса… За шпили дворца некогда цеплялись облака, неимоверной толщины стены охлестывал дождь и освистывали бури, над ними полоскались сине-золотые флаги с леопардами и лилиями… Эленор покачнулась и отчаянно вцепилась пальцами в плечо Джона Фолкнера. — Во-от, видишь… Большие Ворота рухнули, как ты и говорил мне, только я не слушала… — Меркнущим взором она обвела окрестности. — Да, то самое место. Дальше некуда. И ничего больше… Он бережно снял ее с лошади, отер кровь, которая текла по подбородку и засыхала на шее. Снова поднял ее и на руках отнес к кустам, где ветер был не так свиреп. Она закричала от боли, тело забилось в конвульсиях. Но в ней еще нашлись силы снова истошно закричать, и звук далеко разнесся во влажном воздухе под высоким равнодушно-серым небом. Лошади встревоженно заржали, а секунду спустя вновь принялись щипать траву. И долго еще жевали сочную траву, медленно переходя с места на место, уже после того, как Эленор выгнулась в последний раз, шумно выдохнула воздух и навеки замерла. К вечеру прискакал отряд королевской конницы. Они разыскали тело по кровавому следу в траве — женщину, в застывших глазах которой были разом покой и боль. Но сенешаль уже исчез.

Кода

Из путеводителя: «Между Боурн-Маутом и Сваниджем лежит участок невозделанных пустошей. Ограничен: с юга — Ла-Маншем, с востока — пулской гаванью, с севера излучинами Фрома, с запада — Лак-фордскими озерами. Парбекский „остров“ пересечен грядой высоких холмов. К морю ведет лишь один удобный перевал через ущелье, но в прошлом проход запирала внушительная крепость. На эту почти неприступную твердыню мало кто отваживался нападать, и ни разу она не была побеждена силой оружия. Крепость была воистину воротами с моря ко всему юго-западному краю и звалась Корф-Гейт. Замок, имя которого носит деревня у подножия горы, или, скорее, остов прежде грозного сооружения, возносится над естественной кручей. В наше время склоны горы заросли кустарником и деревьями, которые совершенно прячут из виду ручей, когда-то заполнявший водой ров, полукругом охватывающий замок. Он бежит меж высоких берегов, поросших мхами, которые длинными языками спускаются в воду. В первый из трех замковых дворов можно попасть по широкому каменному мосту, который на изрядной высоте переброшен через глубокий ров. Вход под своды барбикана перекрывала одна опускная решетка — и сейчас на глубине локтя в стене можно видеть ро лики, по которым она скользила вниз из толщи каменной башни. Внутри, за покрытым травой склоном, располагается строение, которое безосновательно называли воротами Мученика. Утверждали, будто в этом месте Элфрида некогда заколола принца Эдварда, дабы возвести на трон своего сына Этелреда; на самом же деле при Элфриде ни замка, ни ворот еще не существовало. Ворота Мученика, судя по всему, были взорваны саперами папских войск — одна большая башня рухнула в нескольких футах от дороги и сползла ниже по склону, а сам фундамент не пострадал. Выше внутренних ворот громоздятся руины Большого Дворца, достигающие кое-где высоты в сто футов и более, поражающие массивностью стен и мощью кладки. Осталось лишь две стены и часть третьей. Высокий тонкий шпиль, несколько разрушенный дождями, все еще тянется к небу. Все остальное рухнуло и лежит бесформенными кучами камней. Извилистые тропки вьются от развалин того, что прежде было дворцовой часовней, к остаткам громадной кухни, где в прежние времена для многочисленных друзей лорда парбекского зажаривали целиком быка. Взойдя на самую высокую точку, посетитель увидит остатки донжона с кое-где сохранившимися бойницами, галереями и лестницами, но в течение многих лет они доступны только птицам — человеку туда уже не взобраться…» Судно на воздушной подушке, взметая из-под днища тучи брызг и песка, доставило его из Боурн-Маута на стадлендский берег. Высокий сухопарый блондин в рыжевато-коричневых клетчатых штанах и в сорочке с закатанными рукавами в некоторой растерянности сошел с пристани, оглядывая окрестности ясными синими глазами. За спиной у него был внушительных размеров рюкзак, в руке — бо-лоньевая куртка. Внезапно он увидел то место, которое искал, — на горе в седловине между двумя высокими холмами — и остановился. Потом решительно зашагал в ту сторону, куда так зачарованно смотрел. По мере приближения все четче вырисовывалась цель его путешествия — остов огромного сооружения на вершине горы. От волнения блондин присел на траву и закурил. Читал он об этом много, но увидеть наяву было совсем другое дело. У подножья горы была деревушка — серые ветхие домики с крышами, заросшими ярким оранжевым лишайником. Казалось, домики, как и встарь напряженно сторожат: не приближается ли враг. Узкие окна домов были расположены высоко, двери возвышались над тропами, чтобы легче было отразить нападение врага. Над ними громоздились чудовищные грозные руины короной венчавшего гору замка — средоточия ярой ненависти, тысячу лет копившейся в камнях. Крепость в неизбывной думе царила над морем, над пустошами- древняя, своевольная. Блондин двинулся к поросшему травой изножью горы. Дорога поднималась по спирали вверх — к деревенской площади. Он стал взбираться — и неожиданно возникло вздорное впечатление, что он уже ходил по этой дороге, ее помнит не его сознание, а плоть, кровь… Молодой человек тряхнул головой, одновременно и сердясь на навязчивые мысли, и забавляясь. Как странно возвращаться на родину, которую никогда в сознательной жизни не видел! Он медленно прошел через разрушенные ворота, мимо каменных завалов и зияющих стен. Сел на прохладный камень в тени Большого Дворца — на самом верху, где его овевал свежий ветер с пустошей. Отсюда виднелись здания Пулской атомной электростанции. На морской глади белели несколько паромов на воздушной подушке, пересекающих Ла-Манш. Не сразу он заметил Знак, который был выбит на камне почти на уровне его лица. Блондин сразу же перестал слышать доносящиеся снизу голоса туристов и, как загипнотизированный, встал и подошел вплотную к Знаку. Потрогал его руками; пальцы заскользили по гладкой стене. Знак был изрядного размера — не меньше ярда. Загадочный, горделивый. Круг, а в нем переплетение треугольников и пересекающихся линий. Над Знаком плыли облака, носились по воздуху птицы, а сам он… из глубины памяти всплывало… Да, это очертания ядерного реактора. Блондин беззвучно шевельнул губами, и его рука бессознательно коснулась золотой цепочки на шее, на которой висел медальон. На нем был выгравирован тот же Знак. Приезжий стал спускаться вниз. Внутренними дворами он прошел к нижним воротам и оглянулся еще раз — посмотреть на руины замка. Увиденный символ, словно древнее заклятие, всколыхнул, растревожил глубины его сознания и памяти, вызвал вереницу неуловимых, стремительных образов. Едва возникая, они улетучивались, оставляя после себя невнятную печаль и скорбь по давно прошедшему. Мимо прошла стайка местных девушек, оглядев его задорно и весело. Молодой человек не обратил на них внимания. На самом солнцепеке его пробирала дрожь. Он увидел церковный двор, толкнул старинные ворота, которые жалобно заскрипели. Все кругом заросло, и ему пришлось раздвигать руками ветви тисов, чтобы пробраться к лужайке с высокой травой, где прятались серые гладкие могильные кресты. Над крышами соседних домов виднелся замок, слышалось жужжание монорельсовой дороги, идущей через туннели в меловой породе в сторону Стадленда и моря. Блондин долго сидел с сигаретой в руке, осматривая округу. Ветер доносил веселые голоса ребятишек, игравших где-то поблизости. Он так долго зажимал медальон в ладони, что из-за пульсации крови в пальцах стало казаться, будто это его второе, крохотное сердце. Перед уходом он снова заметил Знак — тот выглядел, словно глаз, высеченный на сером надгробии. В большой таверне на пути к замку приезжий выпил кружку пива, съел пару сандвичей с сыром, краем глаза наблюдая за туристами, толпящимися у стойки. Он ушел, когда заведение уже закрывали. Крепость ждала его раскаленная солнцем громада. Вверх по склону бежала небольшая тропка. Она терялась в кустарниках, где царила прохлада от ручья. Выше проступала массивная стена внешних укреплений. Блондин стал взбираться по этой тропке мимо привязанных за кустами коз, которые оглашали склоны тихим блеянием, мешавшимся с шумом монорельсовой дороги. Он нашел укромное место над разрушенной внешней стеной, в прогалине между деревьями, сел на траву, спиной прислонившись к камню. Пора. Аккуратно, длинными, перепачканными травой пальцами он принялся открывать принесенный с собой пакет — тяжелый, запечатанный старинными печатями; на воске виднелся отчетливый оттиск Знака. Блондин взломал печати, расправил толстые листы. Он предчувствовал, что ему предстоит увидеть. Так и есть — убористый наклонный почерк знакомой руки. Он начал читать, позабыв про лежащую рядом пачку сигарет. Издалека, с уэрхэмского шоссе, доносился шум автомобилей — негромкий и размеренный, словно гудение пчел в улье. Совсем новый для этих мест звук. Солнце медленно двигалось по небу, тени деревьев перемещались, постепенно удлиняясь. По дорожке внизу прошли, пересмеиваясь, несколько местных жителей: краснощекие мужчины и женщины с мальчиками в белых рубашках и девочками в пестрых платьицах. Приезжий неспеша перебирал бумаги, иногда подолгу задумываясь над старинными начертаниями букв. Он, казалось, выпал из времени — в его сознании, пригибая траву, дул древний вихрь, а на соседних склонах гремели пушки… Небо на западе превратилось в раскаленный медный щит. Теперь руины, облитые песочно-красным сиянием, казались парящими в воздухе призрачными громадами. Исполинские тени расползлись по долине, густея с каждой минутой; движение на дороге почти прекратилось. Но вот и последний конверт. Опять с сургучной печатью. Приезжий медленно его вскрыл, вынул исписанные листки и начал читать. Дорогой Джон! Наверно, ты до сих пор теряешься в догадках, зачем я послал тебя в такую даль, в незнакомое тебе место. Попробую объяснить, как получится, потому что всего до конца не дано понять ни мне, ни тебе. Хорошенько запомни то, что я скажу. Ибо слова имеют свойство улетучиваться, обращаться в прах, даже в нечто более эфемерное, нежели прах. Пусть голос мой пребудет с тобою, подобно несмолкающему голосу ветра. В том месте, где ты сейчас находишься, начался диковинный Бунт Крепостей. Из книг ты должен знать, что в этих же краях был разрушен его последний очаг. Однако здесь зародилось грядущее освобождение всего мира, если освобождение — правильное определение того, что произошло. Созданный Гизевиусом Великим феодальный мир рухнул, потянув за собой в пропасть католическую церковь, которая его создала, охраняла и на какое-то время привела к расцвету. Власть выскользнула из рук Церкви вроде бы на пике ее могущества после того, как ее сила была так убедительно подтверждена подавлением английского бунта. Через десять лет после того, как были разрушены эти стены, жители Нового Света восстали и свергли владычество Рима. Семена неповиновения Риму, зароненные во время Бунта Крепостей, пали на подготовленную почву: по всему западному миру пронесся вихрь восстаний. Сперва папа римский утратил власть над Австралией, потом над Нидерландами и большей частью Скандинавии; затем король Чарлз воспользовался тем, что папа был вовлечен в решающую схватку с Германией, и сбросил папское иго. Так Англия — Ангелия, Страна Ангелов — снова стала Великобританией. Без кровопролития, без новых жертв. Двигатели внутреннего сгорания, электричество и многие другие полезные открытия были давным-давно готовы служить человечеству, но находились под церковным запретом. Вот почему народам ненавистна даже память о католической церкви, они мнят ее гнездилищем зла и порока, и это поношение будет длиться многие годы. А теперь попробуй понять, Джон. Взгляни на дело ясным взором, без предвзятости. Прочти о древней тайне, которая некогда привела в ужас римскую церковь — за тысячу лет до твоего рождения… Не отрываясь от письма, приезжий неуклюже нащупал на шее медальон и снял его, держа за нижнюю часть. Вверху были выгравированы две стрелы. Молодой человек стал сдвигать пальцы и под стрелами открылась верхняя часть круга. А в нем — еще две стрелы. Две стрелы указывают вверх, две направлены друг на друга. Это означает конец всякого прогресса, и это было нам известно с тех далеких времен, когда мы впервые начертали этот знак, — много веков назад. Вслед за открытием расщепления атома — атомная бомба. Вот против какого грядущего так исступленно боролись римские первосвященники. Действия церкви всегда оставались загадкой, ее политика никогда не была проста. Папы знали, как и мы, что от освоения электричества до овладения строением атома — один шаг. Откроют расщепление атома — и построят атомную бомбу. Потому что так уже было однажды: вне нашего времени, вне памяти человечества существовала Великая Цивилизация. И там был Приход, Смерть и Воскресение, а также Завоевание, Реформация, Непобедимая армада. И — гибель всех и вся в огне, Армагеддон. Про нас знали и в том, прежнем мире, и звали древними духами, или чародеями, или лешими. Но наше знание мы сумели сохранить. Церковь отлично понимала, что прогресс не остановишь, но можно придержать его — придержать хотя бы на полстолетия и дать возможность человеку прежде подняться на ступеньку выше по лестнице Разума. Вот какой дар приподнесла церковь этому миру. Бесценный дар. Она жгла и вешала? Да, случалось. Но ведь не было Бухенвальда. Хиросимы. Сталинских лагерей. Бабьего Яра. Спроси себя, Джон, откуда взялись ученые? Искусные врачи, мыслители, философы? Каким образом человечество в пределах жизни одного поколения шагнуло из феодализма в демократическое общество, если бы Рим разом не наводнил мир бесценными знаниями? Когда церковь увидела, что созданная ею империя рушится, что ее власти пришел конец, она не стала биться до конца, сдалась — и вернула все те сокровища мысли, которая крала у человечества. Те сокровища мысли, которые она держала у себя в залоге и приумножала. Держала до лучших времен, когда люди сумеют верно ими воспользоваться. Вот в чем заключалась великая тайна. Это была тайна папской власти, это была и наша тайна. А теперь в нее посвящен и ты. Сумей правильно воспользоваться ею. Твоя мать завещала, чтобы в один прекрасный день ты вернулся на родину, на остров, где ты родился. Поэтому я увез тебя прочь от пустошей, не выдал в руки солдатам Чарлза Доброго; поэтому я увез тебя за океан, в другую страну, дал тебе богатство и образование. Теперь позволь дать тебе понимание — понимание самого себя, без которого ни один человек не полон. На сем я слагаю с себя бремя заботы о тебе. Да хранят тебя все Боги — твои и твоего народа… Приезжий медленно положил письмо на траву. Горло перехватило, и он сидел неподвижно, по-прежнему сжимая в руке медальон. С гребня горы на него глядели остатки замка — сгущающиеся сумерки придавали мрачным громадам особую внушительность. Они ничего ему не подскажут… Он словно только что родился: незнакомец в совершенно незнакомом краю. Девушка легким шагом поднялась по склону, остановилась на виду и простояла так достаточно долго — он мог бы заметить ее. Темноволосая, в пестром платье и сандалиях, задумчиво жевавшая стебелек, который вертела в руках. — Вам тут нельзя, — наконец произнесла она. — Это запрещено. В ночное время не рекомендуется находиться возле развалин. Разве вы не видели таблички с предупреждением? Молодой человек привстал и оглянулся — она различила след слезы у него на щеке. — Ах, простите, я вовсе не хотела… Что с вами? Девушка попятилась, готовая уйти, а он еще несколько растерянно разглядывал ее. — Все хорошо… Просто я не заметил, как вы… Жучок в глаз залетел. У нее даже дыхание перехватило от его хриплого баса. — Давайте посмотрю. И, шустрая, уже выхватила платочек из кармашка. — А, пустяки, — сказал молодой человек, потирая щеку ладонью. — Он уже вышел со слезой. — Точно? — Ага. Все в порядке. Напугали вы меня. Не заметил… Она разговаривала с силуэтом — уже настолько стемнело, что трудно было разглядеть лицо. — Извините… — Девушка бросила травинку, сорвала другую и доверчиво присела на корточки. — Вы ведь из Нового Света, да? По акценту слышно. Останетесь здесь? — Нет, наверное. — Он пожал плечами. — В гостинице все занято, я уже спрашивал. Так что двину дальше. — Час-то поздний… У вас машина? — Нет, машины нету… Девушка задумчиво смотрела вниз по тропинке. — Извините, я всегда такая, без царя в голове… Вы обижаетесь? — Нет, мэм. Ему вдруг захотелось, чтобы она не уходила. Так бы и сидели, говорили, глядели, как восходит луна над погруженными в молчание горами… — Я сюда часто прихожу, — сказала девушка. — Когда туристов нет, тут лучше. В замок ведет секретный подземный ход. Я нашла его, когда была еще маленькой. Я прокрадывалась в замок, подолгу сидела на камнях — и воображала, что это мои владения. И что вокруг кипит жизнь: полно моих подданных и солдат, как в старые времена… Вы тут жуть как долго, я заметила вас еще несколько часов назад. Вы что делали? — Так, ничего особенного… Сидел. Размышлял. — О чем? — О людях, — ответил он прямодушно, — о солдатах… — Вы забавный. Стесняетесь меня? — Нет, мэм… Разве что чуточку. Я не был в этих краях целую вечность, так что ориентируюсь тут плохо. — Вы один приехали? — Один. — А я никогда не встречала человека из Америки, — призналась девушка. — То есть так, чтобы поговорить. Забавно, да? — Нет, мэм… Зубами она слегка прикусила нижнюю губу. — Я знаю, где вы можете переночевать, если вам совсем негде притулиться. Хотите остаться? — Да, хочу. Очень. — У моего отца таверна внизу, в деревне. У нас там уйма свободных комнат. — Она пружинисто встала и поправила волосы. — Я схожу, узнаю. Думаю, он не будет против. А потом вернусь за вами. Будете готовы к тому времени? — Ага, буду. Легко и уверенно ступая по траве, девушка стала сбегать по склону. В густой тени замелькали ее голые лодыжки. — Эй, так вы к моему возвращению спускайтесь! — крикнула она, оглянувшись, и скрылась за поворотом тропинки. А он сел и, напрягая зрение, дочитал письмо. Во все эпохи всему свое место и время, а потому пробил час уйти нам навсегда. Но если ты мой сын, тогда ты и сын этих мест — этих скал, этой скудной почвы, здешнего солнца, здешнего ветра, здешних деревьев. Здешний народ, пусть он иначе выглядит и иначе одевается, — это твой народ. Я так хорошо знаю тебя, Джон. Я знаю твое сердце, твои горести и радости. В этом овеянном стариной месте ты видел смерть и озлобление, которому, быть может, не дано угаснуть. Не держи обиды. Можешь грустить о минувшем, но стремись к новому, созидай новое. Не впадай в грех уныния, не скорби о канувших в небытие камнях. Джон Фолкнер, сенешаль. Молодой человек встал. Не спеша собрал листки, сложил их в пакет и аккуратно его завязал. Потом забросил на плечи рюкзак, стряхнул траву, приставшую к коленям. Уже совсем стемнело, деревья бросали густые бархатно-черные тени. В бирюзовом отсвете догоревшего заката громоздились развалины замка. Тут он обратил внимание на то, чего не заметил прежде. Все кругом: трава, кусты, деревья — все было усыпано светлячками, они висели будто крохотные зеленые фонарики. Он взял одного светлячка на ладонь. Тот горел ровным светом — каким-то загадочным и нездешним, словно далекая звезда. Среди остатков каменной кладки выше по склону царили покой и тишина. Все, кто населял их, сошли в могилу… Пробежал ветерок, приминая траву. Молодой человек начал спускаться вниз, оскальзываясь на крутизне. Девушка ждала его внизу, у ручья, — душистая тень во мраке. Она шагнула ему навстречу, и он увидел, что ее сложенная лодочкой ладонь светится. На обратном пути она насобирала светлячков и принесла их «при себе», как сказали бы местные жители.

Майкл Муркок
Повелитель воздуха

Война не имеет конца. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это случайные мгновения покоя, выпадающие нам среди вечной битвы.
Лобковитц

Предисловие издателя

Я никогда не был знаком с моим дедом, Майклом Муркоком, и знал о нем очень мало, покамест в прошлом году, после кончины моей бабушки, отец не передал мне коробку, где хранились дедовские заметки. «Это больше по твоей части, нежели по моей, — сказал отец. — А я и не знал, что у нас в семье уже был один писака». Обыкновенно в таких случаях мы имеем дело с дневниками, с начатыми и незаконченными отрывками, короткими рассказиками, парой сносных стихотворений. Но в шкатулке находилась рукопись, отпечатанная на машинке. Ее мы и публикуем здесь без дальнейших комментариев и, вероятно, немного позднее, чем он надеялся.
Майкл Муркок Лэдброук Гроув, Лондон. Январь 1971 г. 

КНИГА ПЕРВАЯ
Как офицер английской армии попал в мир будущего. Что предстало там его взору

Глава 1
Курильщик опиума с Роув Айленда

Весною 1903 года обстоятельства вынудили меня последовать рекомендациям моего врача и предпринять дальнюю поездку в волшебный уголок земли посреди Индийского океана — назову его Роув Айленд. Я совершенно заработался, и меня, как выражаются шарлатаны-медики, постигла «опустошенность», или даже «нервическое расстройство». Иными словами, я был полностью разбит и остро нуждался в отдыхе вдали от всей этой суеты. Я владел небольшой частью акций горнодобывающей компании, которая представляла собой (если не считать религии) всю промышленность острова, и знал, что климат этого уголка подходит мне так же, как и его местоположение — то был удаленный от всякой цивилизации клочок земли со здоровым воздухом. Так что я приобрел билет, запаковал чемоданы, распрощался с чадами и домочадцами и пустился в плаванье на пароходе, который должен был доставить меня в Джакарту. Из Джакарты я отправился в приятное, спокойное путешествие на торговом судне до Роув Айленда. Оно заняло почти месяц. Никому бы не пришло в голову даже искать Роув Айленд на карте. Поблизости ничего нет. Ничего, что могло бы заранее предупредить морехода о существовании острова. Вы натыкаетесь на него внезапно. Он вздымается из воды вершиной подводной горы (собственно, именно ею он и является). Это клиновидный выход вулканической породы, окруженный мерцающим морем, подобным полированной глади металла, когда оно спокойно, и кипящему серебру во время прилива. Скала эта достигает в длину свыше десяти миль, а в ширину пяти; местами поросшая густым лесом, местами нагая и пустынная. Почва все время поднимается, покуда, достигнув высшей точки, не обрывается круто к морю на высоте двухсот пятидесяти ярдов. Построенный кольцом вокруг гавани, расположился там изрядный поселок, который при первом беглом взгляде живо напоминает зажиточную рыбацкую деревушку графства Девон — покуда не разглядишь позади фасадов отелей и бюро малайские и китайские строения. В гавани довольно места для нескольких пароходов и множества парусных суденышек, преимущественно местных дау и джонок, используемых рыбаками. Далеко наверху, на холме, видны сооружения горной выработки, где и трудится большая часть населения, состоящего из малайских и китайских рабочих, их жен и семейств. Побережье занято складами и конторами компании по добыче фосфатов «Уэлланд Рок» и широким бело-желтым фасадом отеля «Ройял Харбор», владельцем которого был некий мингер Ольмейер, голландец из Сарабайи. Кроме того, имеется там безбожное множество миссий, буддийских храмов, малайских мечетей и вертепов еще более фантастического происхождения. Помимо всего этого, существует здесь еще несколько отелей, менее роскошных, чем Ольмейера, пара-другая лавок, хижин и строений, имеющих отношение к крошечной железной дороге, доставляющей руду на пристань. Самому городу принадлежат три больницы, из коих в двух работают только местные. Я употребляю слово «местные» весьма вольно: когда тридцать лет тому назад люди, основавшие компанию «Уэлланд», осели на острове, они не нашли здесь вообще никакого коренного населения; все рабочие были доставлены сюда с полуострова, и прежде всего из Сингапура. На холме южнее гавани и в стороне от города возносится резиденция официального представителя, бригадного генерала Бленда; к зданию примыкают казармы, где разместился маленький гарнизон местной полиции под командованием верного слуги Короны, старшего лейтенанта Оллсопа. Над этим собранием роскошной штукатурки гордо развевается «Юнион Джек» — символ защиты и справедливости, которые он гарантирует всем жителям острова. Если не слишком много значения придавать бесчисленным приглашениям в гости к другим англичанам, большая часть коих в состоянии говорить только о горных выработках или делах своей религиозной миссии, то на Роув Айленд не так-то много способов занять время. Имеется любительская театральная труппа, которая ежегодно на Рождество устраивает представление в резиденции официального представительства Англии, и своего рода клуб, где можно поиграть на бильярде, если вас пригласил туда кто-нибудь из более давних членов (меня раз пригласили, но играл я довольно скверно). Ежедневные газеты из Сингапура, Саравака или Сиднея успевают состариться, по меньшей мере, на четырнадцать дней, прежде чем попадут к вам в руки; «Тайме» — от четырех до шести недель, а что до иллюстрированных еженедельников или ежемесячных журналов с родины, то они устаревают в лучшем случае на добрых полгода, пока вы наконец сумеете пробежать их глазами. Эта запоздалая озабоченность актуальными новостями двухнедельной свежести, разумеется, в высшей степени подходит для отдыха, особенно если вы потерпели крах. Почти невозможно всерьез тревожиться по поводу войны, которая произошла за месяц или два до того, как вы о ней прочитали, или расстроиться из-за сотрясений на бирже, улаженных на минувшей неделе. Тут поневоле расслабишься. В конце концов вас лишают возможности принимать участие в том, что стало уже историей. Но когда душевные и телесные силы вновь вернутся к вам, то вы очень скоро поймете, какая невыносимая скука томит вас. Именно это открытие и навалилось на меня спустя два месяца. Я начал лелеять дурные надежды: а вдруг на Роув Айленд что-нибудь произойдет? Взрыв на шахте, землетрясение или даже восстание цветных рабочих. Хоть что-нибудь. В таком-то настроении я и бродил по порту и смотрел на ход погрузочно-разгрузочных работ. Длинные ряды кули уволакивают с пристани мешки с рисом и маисом или втаскивают контейнеры с фосфатом по сходням к грузовым трюмам, чтобы наверху опрокинуть свою ношу и засыпать руду в трюм. Исполненный изумления, смотрел я на то, как довольно много женщин выполняют здесь работы, которые в Англии — не то чтобы даже не считались подходящими для женщин; в Англии никому бы даже идея в голову не взбрела, что женщина вообще в состоянии приняться за такое! Некоторые из этих женщин были очень молоды, встречались почти красивые. Шум поднимался оглушительный, когда в гавани разгружался хотя бы один корабль. Кишели голые коричневые и желтые тела, потные на испепеляющей жаре, и только ветер, прилетающий с моря, смягчал немного немилосердное пекло. В один из таких дней я снова гулял по порту, отобедав в отеле Ольмейера (где я жил), и наблюдал, как к пристани прокладывает себе дорогу пароход. Он громко гудел, разгоняя суетящиеся поблизости джонки. Как многие пароходы, бороздящие эту часть океана, был он устойчивым и обладал наружностью, от изящества весьма далекой. Борта судна были покрыты шрамами и явно нуждались в свежей покраске. Члены экипажа, преимущественно оборванцы, выглядели точь-в-точь малайскими пиратами. Я видел, как капитан, пожилой шотландец, бессвязно гавкал в мегафон, а его боцман-метис исполнял среди моряков презабавный танец. Это была «Мария Карлссон», которая доставила нам продукты и, как я надеялся, почту. Наконец она причалила, и я протолкался между кули в надежде, что мне привезли несколько писем и журналов — их должен был прислать мне из Лондона брат. Швартовы закреплены, якорь брошен, сходни опущены. В распахнутом пиджаке, с шапкой на затылке, боцман спрыгнул на берег и скликал кули, которые собрались возле него, размахивая клочками бумаги, которые вручили им в агентстве. Непрестанно ворча, боцман собрал бумаги, яростно замахал руками, показывая на корабль, и тут же принялся раздавать указания. Я помахал ему тростью. — Есть ли почта? — крикнул я. — Почта? Почта? Он устремил на меня взгляд, полный ненависти и презрения, и я истолковал это как отрицательный ответ. Затем он вновь промчался по сходням и исчез в недрах «Марии Карлссон». Я, тем не менее, продолжал ждать в надежде увидеть капитана и от него услышать подтверждение тому, что он действительно не имеет для меня никакой почты Затем я увидел на корабле белого, вынырнувшего неизвестно откуда. Он остался стоять и беспомощно озираться по сторонам, словно вообще не верил тому, что видит землю. Снизу кто-то сильно пнул его; он споткнулся о качавшуюся планку, скатился вниз по сходням и вновь поднялся на ноги — как раз вовремя, чтобы поймать маленький матросский мешок, которым боцман швырнул в него с борта. Белый человек был одет в грязный льняной костюм и не имел ни шляпы, ни рубашки. Он был небрит, а на ногах таскал туземные сандалии. Таких типов я встречал довольно часто. Какой-нибудь бродяга, доведенный до состояния руины и погубленный Востоком, где случайно открыл в себе слабости, на которые, вероятно, никогда бы не натолкнулся, спокойно сидя у себя дома, в Англии. Но когда он выпрямился, меня испугало выражение сильного страдания в его глазах. И в них было достоинство, какого никоим образом не встретишь среди подобных типов. Он перекинул мешок через плечо и побрел по дороге в город. — И не вздумай снова забраться на борт, мистер, не то мы тебе покажем! — завопил боцман ему вслед. Уходящий не обратил на него никакого внимания. Он шел неверным шагом по пристани, то и дело натыкаясь на усердно работающих кули. Теперь боцман опять увидел меня и сделал нетерпеливый жест: — Нет почты! Нет почты! Я решил поверить ему и крикнул: — Кто этот парень? Что он сделал? — Безбилетник, — был краткий ответ. Я был поражен: зачем кому-то потребовалось садиться на корабль и отправляться на Роув Айленд, да еще без билета? Повиновавшись внезапному импульсу, я последовал за тем человеком. По непонятным соображениям я не счел его злоумышленником; кроме того, он возбудил мое любопытство. Да и скука моя была так велика, что я был готов обрадоваться любому, самому ничтожному развлечению. Во взгляде, в манерах этого человека я заметил нечто особенное. Я верил, что если сумею вызвать его доверие, то услышу интересную историю. Вероятно, я ощущал также сострадание. Словом, каковы бы ни были причины, я поспешил остановить его и заговорил с ним. — Прошу вас, не поймите превратно, — сказал я, — но мне показалось, что вы имеете некоторую нужду в приличном обеде и выпивке. — Выпивке? — он обратил на меня свои странные, мученические глаза, точно увидел во мне самого сатану. — Выпивке? — Вы выглядите довольно-таки усталым, дружище, — я едва смог вынести вид этого лица, так велико было страдание, написанное на нем. — Лучше бы вам пойти со мной. Без всяких колебаний он позволил мне увести себя с пристани к отелю Ольмейера. Слуги-индийцы в холле отеля были отнюдь не в восторге, когда я притащил с собой такого откровенно опустившегося субъекта, но я провел его прямо наверх по лестнице к моему номеру и велел слуге немедленно приготовить ванну. Покуда это исполнялось, я усадил моего гостя в самое удобное из кресел и спросил, чего бы он хотел выпить. Он передернул плечами. — Безразлично. Может, ром? Я налил ему изрядную порцию и протянул стакан. Он осушил его парой глотков и в знак благодарности кивнул. Теперь он мирно сидел в кресле, сложив руки на коленях и уставившись на стол. Хотя говорил он только как бы в беспамятстве, рассеянно и медленно, произношение выдавало в нем образованного человека, джентльмена, и это еще больше раздразнило мое любопытство. — Откуда вы? — спросил я. — Сингапур? — Откуда? — он бросил на меня странный взгляд и наморщил лоб. Затем пробормотал что-то, чего я не разобрал. Вошел слуга и доложил мне, что приготовил ванну. — Ванна готова, — сказал я. — Если хотите ее принять, я велю подобрать для вас один из моих костюмов. У нас с вами примерно один размер. Он автоматически поднялся и пошел следом за боем в ванную комнату, однако почти тут же выскочил снова. — Моя сумка, — сказал он. Я поднял с пола матросский мешок и протянул ему. Он направился назад в ванную и закрыл за собой дверь. Слуга с любопытством посмотрел на меня: — Это кто-то… из родни, сахиб? Я рассмеялся: — Нет, Рам Дасс. Просто человек, которого я подобрал на пристани. Рам Дасс расплылся в улыбке. — А! Это христианская любовь к ближнему, — у него был очень довольный вид. Недавно обращенный в христианство (гордость одного из здешних миссионеров!), он теперь постоянно переводил непостижимые поступки англичан в добрые, смиренные евангельские понятия. — Стало быть, он нищий? Вы самаритянин? — Ну, я не так самоотвержен, — заверил я его. — Подбери лучше для господина один из моих костюмов, чтобы он мог переодеться после ванной. Рам Дасс восторженно кивнул; — И рубашку, и штаны, и носки, и ботинки — все? Я поневоле улыбнулся: — Очень хорошо. Все. Мой гость отмывался довольно долгое время; когда же он наконец вышел, то выглядел куда более привлекательным, чем прежде. Рам Дасс приготовил для него одежду, которая чрезвычайно хорошо подошла к нему и сидела лишь слегка свободно, поскольку питался я значительно лучше него. За спиной гостя Рам Дасс размахивал опасной бритвой, блестевшей ярче его широкой улыбки. — Я побрил жентльмена, сахиб! Теперь передо мной стоял привлекательный молодой человек не старше тридцати, хотя что-то в выражении его лица заставляло думать, что на самом деле лет ему значительно больше. У него были вьющиеся золотистые волосы, массивный подбородок, решительный рот. Он не выказывал ни одного из признаков слабости, какие я часто имел случай наблюдать у других людей подобного рода. Выражение боли исчезло из его глаз, сменившись отрешенным, почти сонным. Рам Дасс многозначительно шмыгнул носом и поднял за спиной этого человека длинную трубку, которая и подсказала мне разгадку тайны. Так вот оно что! Мой гость был курильщиком опиума! Он впал в полную зависимость от наркотика, который некоторые люди называют проклятьем Востока и который так много сделал в развитии знаменитого восточного фатализма; наркотик, отнимающий у человека желание есть, работать, испытывать обыкновенные житейские радости, — наркотик, отнимающий в конце концов у человека саму жизнь. Мне стоило определенного напряжения сил не дать ему почувствовать моего ужаса и сострадания. Вместо этого я сказал: — Ну, старина, что бы вы сказали по поводу позднего обеда? — Если вам угодно, — рассеянно отвечал он. — Я просто подумал, что вы проголодались. — Проголодался? Нет. — Ну, во всяком случае, прикажем принести нам что-нибудь. Рам Дасс, не мог бы ты подать на стол? Чего-нибудь холодного. И передай господину Ольмейеру, что у меня гость, который останется на ночь. Пусть постелят вторую кровать и все прочее. Рам Дасс вышел, а мой гость без приглашения подошел к буфету, чтобы выпить виски. Перед тем, как налить в стакан содовой, он помедлил, как будто ему пришлось вспоминать, как именно готовят выпивку. — Куда же вы собирались, когда безбилетником садились на корабль? — осведомился я. — Ведь наверняка уж не на Роув Айленд? Он повернулся, пригубил виски и неподвижно уставился в окно на гавань и расстилавшееся за ней море. — Это — Роув Айленд? — Да. В некотором смысле это край света. — Что? Он взглянул на меня недоверчиво, и в его глазах я опять увидел след прежней муки. — В переносном смысле, хотел я сказать. На Роув Айленд почти нечем заняться. Сюда ниоткуда не приезжают, разве что из тех мест, откуда прибыли вы. А откуда вы, в конце концов? Он неопределенно махнул рукой: — Понимаю. Да. О, вероятно, из Японии. — Япония? Вы находились на иностранной службе? Он взглянул на меня так пристально, точно подозревал в моих словах какой-то скрытый смысл. Потом сказал: — А перед тем в Индии. Да, перед тем я был в Индии. Я служил в армии. Мне стало неловко. — Что? Как же вы оказались на «Марии Карлссон» — на том корабле, что доставил вас сюда? Он пожал плечами. — Боюсь, что понятия не имею. С тех пор, как я покинул… те места, откуда я возвращаюсь, все происходит точно во сне. Только проклятый опиум помогает забыть. Опиумные сны приносят меньше страха. — Вы принимаете опиум? — формулируя вопрос таким образом, я сам себе казался ханжой. — Так много, сколько могу достать. — Должно быть, вы пережили нечто по-настоящему ужасное, — прямо сказал я, разом позабыв свои изысканные манеры. В ответ он усмехнулся — больше самому себе, нежели моему любопытству. — Да, да… Это почти лишило меня рассудка. Вы, вероятно, уже заметили. Какое сегодня число? — 29 мая. — Какого года? — Ну… 1903-го. — Так я и думал. Так и думал, — теперь он как будто защищался. — 1903-й, конечно. Начало нового сверкающего века, быть может, последнего века Земли. Если бы это говорил какой-то другой человек, я отнес бы эти бессвязные обрывки на счет опиумного голодания, но из уст моего гостя эти путаные речи звучали до странного убедительно. Я решил, что настало время нам познакомиться и представился. На это он отреагировал весьма своеобразно. Он поднялся со своего кресла и произнес: — Капитан Освальд Бастэйбл, бывшего 53-го уланского полка. Он улыбнулся собственной выходке, сделал несколько шагов и снова занял место у окна в кресле-качалке. Мгновением позже, пока я все еще пытался собраться с мыслями, он повернул ко мне голову и поглядел на меня снизу вверх с откровенной усмешкой. — Простите, но ведь вы видите, я не в том настроении, чтобы скрывать свое безумие. Вы очень любезны, — он поднял стакан как бы в мою честь. — Я благодарен вам. Я должен попытаться вспомнить о хороших манерах. Когда-то это получалось даже недурно. Действительно, вполне приличные манеры. Я осмелился бы даже утверждать, что был неотразим. Но я мог бы представиться вам самым различным образом. Что, если бы я сказал: «Освальд Бастэйбл, командир воздушного корабля»? — Вы летали на воздушном шаре? — Я летал на воздушном корабле, сэр. Корабле в девятьсот футов длиной, максимальная скорость сто миль в час! Вот видите, я же сумасшедший. — Что ж, я бы сказал, что у вас, по меньшей мере, живая фантазия. А где вы летали на этих кораблях? — О, почти во всех частях света. — Я совершенно не в курсе обстоятельств. Я знаю, что получаю здесь все новости с довольно большим опозданием, однако боюсь, о таких кораблях ни разу еще не слышал. Когда вы изучили летное дело? Затуманенные опиумом глаза Бастэйбла уставились на меня так сурово, что по спине у меня пробежала дрожь. — Вы действительно хотели бы это слышать? — спросил ом тихим, безучастным голосом. Во рту у меня пересохло, и я подумал, не может ли он быть опасен. Я отступил поближе к шнуру, чтобы при необходимости позвонить и вызвать прислугу. Но он понял, что происходит в моей душе, потому что снова рассмеялся и потряс головой. — Я не собираюсь нападать на вас, сэр. Но вы поймете, почему я курю опиум, почему считаю себя сумасшедшим. Да и кто, кроме сумасшедшего, стал бы утверждать, что летал по небу быстрее самого быстрого океанского лайнера? Кто, если не ненормальный, будет настаивать на том, что в 1973 году от Рождества Христова делал то-то и то-то, удалившись в будущее почти на три четверти столетия? — А вы считаете, что с вами это действительно происходило? И никто не желает слушать вас. Именно это так вас ожесточило? — Это? Нет! С какой стати? Мысль о моей собственной глупости — вот что терзает меня. Лучше бы мне быть мертвым, это было бы только справедливо. Вместо этого я жив лишь наполовину и не могу отличить один сон от другого, одну реальность от другой! Я взял из его руки пустой стакан и налил ему другой. — Послушайте! — сказал я. — Если вы хотите что-нибудь сделать для меня, то я готов выслушать все, что вы скажете. Большего я не хочу. — Что я должен сделать для вас? — Я бы очень хотел, чтобы вы немного поели и постарались какое-то время не притрагиваться к опиуму. По крайней мере, покуда не побываете у врача. Потом я бы очень хотел, чтобы вы доверились моим заботам. Возможно, даже вернулись бы со мной в Англию, когда я отъеду. Вы сделаете это? — Не исключено, — он пожал плечами. — Но ваше настроение может пройти, предупреждаю вас. У меня никогда не возникало желания говорить с кем-либо о… о воздушных кораблях и всем прочем. Но история, быть может, подлежит переменам… — Я не могу уследить за ходом ваших мыслей. — Если бы я рассказал вам то, что знаю, что со мной стряслось… что я пережил… это могло бы внести изменения в историю. Если бы вы согласились записать это и — если получится — опубликовать, когда вернетесь на родину… — Когда мы отправимся на родину, — сказал я твердо. Выражение его лица изменилось и стало мрачным, как будто в его решении таилось некое важное значение, непостижимое для меня. Принесли обед, и он поел немного холодной курицы и салата. Трапеза, очевидно, пошла ему на пользу, ибо его высказывания становились все яснее и понятнее. — Я попробую начать издалека, — сказал он, — и рассказывать последовательно до самого конца, не уклоняясь от того, как все это происходило в действительности. При мне был блокнот и несколько карандашей. В начале своей карьеры я пробовал силы на поприще парламентского репортера, и познания в стенографии весьма пригодились мне во время рассказа Бастэйбла. В продолжение последующих трех дней он рассказывал мне свою историю; за все это время мы почти не покидали комнаты и вовсе не спали. Бастэйбл поддерживал силы таблетками — он поклялся мне, что они не имеют ничего общего с опиумом; лично же мне не требовалось иного стимулирующего средства, кроме как самой истории Бастэйбла. По мере того, как повествование разворачивалось, атмосфера в комнате отеля становилась все более не правдоподобной. Поначалу я считал, что внимаю фантастическим грезам безумца, но под конец я уже не имел ни малейших сомнений в том, что слышал истинную правду — или, по крайней мере, одну из правд. Ваше право считать нижеизложенное вымыслом или реальностью. Бастэйбл уверял, что все это не выдумки, и я глубоко убежден в том, что он прав. Майкл Муркок Фри Чимниз, Митчем, Суррей. Октябрь 1904 г.

Глава 2
Храм в Теку Бенга

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь бывать в северо-восточной Индии (так начал Бастэйбл свой рассказ), но если да, то вы поймете, что я имею в виду, когда говорю, что встречаются там древние миры, неимоверно богатые традициями. Там, где сходятся Индия, Непал, Тибет и Бутан, примерно в двухстах милях к северу от Дарджилинга «Дарджилинг — город в Сиккиме, который служил летней резиденцией английского генерал-губернатора Индии в Калькутте, куда в 70-х гг. XIX в, была подведена железная дорога и где был открыт англичанами крупный торговый рынок. Дарджилинг служил опорным пунктом английской экспансии в Тибете в конце XIX — начале XX в.», находится Кумбалари — государство, полагающее себя древнее самого времени. Это «теократия», как они ее называют, — всеохватная власть жрецов, там все отравлено духом мрачных суеверий и еще более мрачных мифов и легенд; там почитают всех богов и всех демонов, чтобы уж наверняка не ошибиться, выбирая себе покровителя. Люди там жестоки, невежественны, заносчивы — исполненные высокомерия, взирают они на все другие расы сверху вниз. Их не слишком беспокоило присутствие британцев поблизости от их горной страны. В течение двух последних столетий мы пару раз имели столкновения с ними, однако никогда ничего серьезного. По счастью, они никогда не выходили далеко за пределы границ своего государства, а население находилось в полном подчинении у своих варварских жрецов. При таких-то обстоятельствах один их религиозный вождь принимается вдруг вещать, что поведет их на священную войну против бриттов и против народов, находящихся под британским протекторатом; он убеждает их в том, что английские пули не могут причинить им никакого вреда и так далее; это продолжалось, покуда нам не пришлось преподать им небольшой урок. Среди наших военных кумбалари не считались серьезной опасностью, и это, без сомнения, и послужило причиной тому, что возглавить экспедицию поручили именно мне. Мы должны были выступить в Гималаи. Это было в 1902 году. Впервые доводилось мне командовать таким большим количеством людей, и я воспринял эту ответственность со всей серьезностью. У меня был эскадрон, состоящий из ста пятидесяти индийских кавалеристов знаменитого пенджабского уланского и две сотни гордых, преданных сипаев «Сипаи (хинди „воин“) — наемные солдаты в Индии, вербовавшиеся в английскую колониальную армию из местных жителей.» 9-го гуркхского «Гуркхи, гурки — солдаты воинских элитных частей специального назначения Британских королевских войск. Вербуются и проходят сложный конкурсный отбор в Непале. Зачастую представляют династии. У себя в Непале очень популярны удалью, боевыми заслугами и неплохим заработком. Служат до пенсии десятками лет.» пехотного полка. Я чрезвычайно гордился своей армией. У меня было чувство, что я мог бы завоевать всю Бенгалию, буде таковое потребуется. Разумеется, я был единственным белым офицером, однако с готовностью признавал за командирами из местных куда больший опыт и потому всегда, когда это только было возможно, следовал их советам. Приказ мой был таков: продемонстрировать кумбалари нашу силу, по возможности избегая военного столкновения. Мы хотели только показать этим людям, с кем им придется иметь дело в том случае, если мы решим принимать их всерьез. Их тогдашний вождь — старый фанатик по имени Шаран Канг — был одновременно и королем, и архиепископом, и верховным главнокомандующим этого сброда. Шаран Канг уже сжег один из наших пограничных постов и вырезал два отряда местной полиции. Месть не была нашей целью; но мы хотели позаботиться о том, чтобы подобные нападения не повторялись. В нашем распоряжении имелось несколько вполне приличных карт и два проводника, заслуживающих доверия, — это были дальние родственники гуркхов — и по нашим расчетам выходило, что нам потребуется два-три дня для того, чтобы добраться до Теку Бенга, резиденции Шаран Канга, расположенной высоко в горах, через несколько перевалов. Поскольку миссия наша была скорее дипломатической, нежели военной, мы заботливо развернули мирный флаг, стоило нам перейти границу Кумбалари. Вскоре нас со всех сторон обступили голые, покрытые снегом горы. Прошло совсем немного времени, и мы увидели первых кумбалари. Они ехали на косматых пони, которые карабкались по высоким скальным выступам, точно козы. Кумбалари — приземистые желтокожие воины, с головы до ног одетые в кожу, овчину и расписное железо; из их раскосых глаз-щелей сверкали на нас ненависть и недоверие. Если они и не были потомками гуннского короля Аттилы «Аттила — предводитель гуннов (V в, н. э.). Возглавлял опустошительные походы в Восточную Римскую Империю, Галлию, Северную Италию. При Аттиле гуннский союз племен достиг наивысшего могущества.», то, по меньшей мере, числили среди своих предков один из тех древних воинственных народов, что поливал кровью эти склоны и расселины уже тысячелетие назад, покуда Бич Господень не разметал их орды по Востоку и Западу, дабы они подвергли разграблению треть тогдашнего мира. Как и их предшественники, они были вооружены луками, копьями и мечами, однако обладали и несколькими карабинами, надо полагать, русского происхождения. Я делал вид, будто вовсе не замечаю этих конных соглядатаев, и повел моих солдат вниз, в долину. На одно мгновение я растерялся, когда наверху раздалось несколько выстрелов, прогремев эхом от вершины к вершине, однако проводники заверили меня, что то были всего лишь сигналы, дабы оповестить о нашем прибытии в Кумбалари. Передвигаясь по каменистой почве, мы шли вперед медленно. Временами нам приходилось спешиваться и вести наших коней в поводу. По мере того как мы поднимались выше, воздух становился намного холоднее, и мы поневоле испытали радость при наступлении вечера, когда смогли разбить лагерь, согреть руки у костров и справиться с картой — сколько еще миль пути нам осталось. Тогдашними командирами кавалерии и пехоты были Ризальдар Дженаб Шах и Субадар Дж. К. Бишт, оба с большим опытом подобных экспедиций. Однако несмотря на весь свой опыт, они относились к кумбалари с большой опаской, и Субадар Бишт посоветовал мне выставить перед лагерем двух часовых, что я и сделал. Субадара Бишта встревожило то, что он называл «запахом ветра». Он кое-что знал о кумбалари, и когда говорил, в его глазах мелькало нечто, что я бы счел — у любого, кроме сипая, — обыкновенным страхом. — Это коварный народ, сэр, — заявил он мне, когда мы ужинали в моей палатке втроем с Джепаб Шахом, молчаливым великаном. — Они унаследовали древнюю скверну — скверну, которая существовала еще до сотворения мира. На нашем языке «Кумбалари» означает «Царство Дьявола». И не ждите, что они с уважением станут относиться к нашему белому флагу. То есть, они сделают это, если это отвечает их замыслам. — Как это верно, — сказал я. — Но я осмелился бы предположить, что они проявят почтительность к нашей численности и оружию. — Возможно, — Субадар Бишт с сомнением поглядел в пространство. — Если только Шаран Капг не убедил их, что они надежно защищены его колдовством. Он знаменит тем, что получает силы от неведомых богов и держит в своем подчинении дьявола. — Современные ружья, — заметил я, — как правило, заставляют призадуматься самого могущественного дьявола, Субадар Бишт. Сипай взглянул на меня серьезно: — Как правило, капитан Бастэйбл. Вероятно, они попытаются разбить нашу колонну на части, прибегая к различным хитрым трюкам. Тогда они смогли бы нападать на нас по отдельности. При этом у них были бы изрядные шансы на успех. К замечанию опытного командира я отнесся очень внимательно. — Нам, несомненно, следует остерегаться подобной тактики, — признал я. — Но не думайте, чтобы я боялся их колдовства. Ризальдар Джеиаб Шах скромно проговорил своим глубоким гремящим голосом, который тщетно пытался понизить: — Речь идет не столько о том, чего мы боимся, сколько о том, во что верят они, — он провел рукой по своей блестящей черной бороде. — Я полностью согласен с Субадаром. Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что имеем дело с сумасшедшими. С отсталыми фанатиками, которых не заботит потеря их жизни. — Кумбалари ненавидят нас глубочайшей ненавистью. И они на нас не нападают. Я нахожу это подозрительным. Не может ли так статься, сэр, что они хотят заманить пас в ловушку? — Может быть, — ответил я. — Но и в этом случае, Субадар Бишт, они испытывают страх перед нами. Страх перед британским правительством, которое отправит других воинов покарать их в том случае, если с нами что-нибудь случится. — А если они уверены в том, что их не ждет никакая кара, если Шаран Канг убедил их в этом, — то мало нам помогут все наши соображения, — Дженаб Шах невесело улыбнулся. — В таком случае мы будем мертвы, капитан Бастэйбл. — А если мы подождем их здесь, — предложил Субадар Бишт, — и подпустим их ближе, чтобы послушать, что они скажут, и взглянуть в их лица, то нам легче будет решить, каким должен быть наш следующий шаг. Его логика полностью убедила меня. — Наших припасов хватит на два следующих дня, — сказал я. — Будем стоять здесь лагерем два дня. Если за это время они не появятся, продолжим путь на Теку Бенга. Оба офицера согласились со мной. Мы закончили нашу трапезу и разошлись по своим палаткам. Итак, мы стали ждать. В первый день мы увидели на склоне перевала несколько всадников и приготовились встретить их. Однако они лишь наблюдали за нами несколько часов, после чего снова исчезли. До следующего вечера в лагере почти зримо росло напряжение. На следующий день один из наших наблюдателей галопом спустился вниз, чтобы доложить, что свыше сотни кумбалари собрались на другой стороне перевала и скачут к нам. Мы заняли оборону и стали ждать дальнейшего развития событий. Наконец показались варвары на своих низкорослых лошадках. Они двигались медленно, и я смог разглядеть в мой полевой бинокль несколько роскошных штандартов с бунчуками из конского волоса. На одном древке развевалось белое полотнище. Знаменосцы шли по обе стороны красно-золотого паланкина, качавшегося между двух пони. Памятуя о наставлениях Субадара Бишта, я дал приказ кавалеристам: — По коням! Вряд ли можно найти более впечатляющее зрелище, чем сто пятьдесят пенджабских улан, салютующих пиками. Ризальдар Дженаб Шах стоял рядом со мной. Я протянул ему свой бинокль. Он взял и некоторое время смотрел, затем опустил бинокль и нахмурился. — Кажется, пожаловал Шаран Канг собственной персоной, — сказал он. — Он сидит в паланкине. Возможно, кумбалари и впрямь пришли вести переговоры. Но почему их так много? — Это вполне могла бы быть демонстрация силы с их стороны, — предположил я. — Но у варвара наверняка больше сотни воинов. — Зависит от того, сколько их отдали жизни во имя религии, — произнес Дженаб Шах мрачно. Он повернулся в седле: — Вон идет Субадар Бишт. Что ты думаешь обо всем этом, Бишт? Гуркх сказал: — Шаран Канта, несомненно, не было бы здесь, если бы они явились с намерением атаковать нас. Жрецы кумбалари никогда не сражаются рядом со своими воинами, — в голосе старого солдата звучало презрение. — Но я хочу предостеречь вас, сэр, это может быть и уловкой. Я кивнул. Пенджабские уланы и гуркхи были одержимы желанием дать кумбалари по зубам. — Вам следовало бы получше напомнить людям о том, что мы здесь для мирных переговоров, если это возможно, а не ради сражений, — предупредил я своих офицеров. — Уланы не ввяжутся в бой, пока не получат соответствующего приказа, — заявил Джепаб Шах убежденно. — Но уж тогда они будут сражаться. Орда кумбаларских всадников приблизилась к нам и остановилась в сотне метров от нашей линии. Знаменосцы расступились и пропустили паланкин вперед, к тому месту, где на лошади во главе моих солдат сидел я. Занавеси скрывали внутренность красно-золотого паланкина. Я бросил вопросительный взгляд на неподвижные лица знаменосцев, но ни один из них не произнес ни слова. Наконец занавески раздвинулись, и я внезапно увидел перед собой верховного жреца собственной персоной. На нем было роскошное, расшитое крошечными зеркальцами бархатное одеяние. На голове его красовалась высокая шапка из раскрашенной кожи с искусно выделанными пластинками из золота и слоновой кости. А из-под остроконечной шапки смотрело круглое старое лицо. Лицо на удивление злобного черта. — Приветствую вас, Шаран Канг, — сказал я. — Мы здесь по приказу великого владыки и императора Британии. Мы пришли спросить, почему вы нападаете на наши дома и убиваете наших подданных, ибо наш император не выказывал по отношению к вам ни малейшей враждебности. Один из проводников начал было переводить мою речь, но Шаран Канг сделал нетерпеливый жест рукой. — Шаран Канг говорит по-английски, — объявил он странным высоким голосом. — Как говорит он на всех языках. Ибо все языки произошли от языка кумбалари, самого первого и самого древнего. Должен признаться, дрожь пробежала у меня по спине, когда он заговорил. Я был почти готов поверить в то, что он действительно могущественный чародей, каким считали его здешние жители. — Столь древний народ должен быть и столь же мудрым, — я попытался не опускать взора под взглядом этих умных и жестоких глаз. — А мудрый народ не станет сердить владыку и императора. — Мудрый народ знает, что может защитить себя от волка, — сказал Шаран Канг, и уголок его рта слабо дернулся в улыбке. — А британский волк — это чрезвычайно прожорливый зверь, капитан Бастэйбл. В странах Юга и Запада он полакомился более чем достаточно, не так ли? Скоро он обратит свой взор в сторону Кумбалари. — Тот, кого вы ошибочно считаете волком, на самом деле — лев, — заявил я, пытаясь скрыть мое удивление перед тем обстоятельством, что ему было известно мое имя. — Лев, который обеспечил мир, безопасность и справедливость тем, кого он избрал для своего покровительства. Лев, который знает, что Кумбалари не нуждается в его опеке. Еще некоторое время шел этот обмен вычурными и пустыми фразами, пока Шаран Канг не начал выказывать явного нетерпения и в конце концов не сказал: — Почему столь много солдат пришло в наши земли? — Потому что вы напали на наши пограничные поселения и убили наших людей, — сказал я. — Потому что эти «пограничные поселения» построены на пашей территории, — Шаран Канг сделал странный жест рукой. — Мы не алчный народ. Этого нам не требуется. Мы не жаждем новых земель, как народы Запада, ибо знаем: земля не имеет значения, если душа человека способна странствовать по Вселенной. Вам разрешено войти в Теку Бенга, дом всех богов. Там я хочу поведать то, что вам надлежит потом рассказать вашему выскочке-варвару из рода львов, который украсил себя столь пышным титулом. — Вы готовы выработать договор? — Да. В Теку Бенга. Но в том случае, если вы возьмете с собой не больше шести человек, — Шаран Канг опустил занавески, и паланкин развернулся. Всадники вновь поднялись в горы. — Это ловушка, сэр, — сказал наконец Бишт. — Он надеется, что ваше отсутствие обезглавит армию. Тогда ему будет легче напасть на нас. — Возможно, вы правы, Субадар Бишт, по ведь вам очень хорошо известно, что подобная ловушка все равно не сработает. Гуркхи не страшатся боя. Во всяком случае, они выглядят готовыми ко всему, даже к немедленной схватке. — Смерть не страшит нас, сэр, — чистая смерть в бою. Меня пугает не мысль о битве. В глубине души я чувствую, что может произойти нечто худшее. Я знаю кумбалари. Они до мозга костей преданы Злу. Я думаю о том, что может ожидать вас в Теку Бенга, капитан Бастэйбл. С искренним чувством я положил руку на плечо моего верного Субадара. — Мне лестно, что вы проявляете обо мне такую заботу, Субадар Бишт. Но долг велит отправляться в Теку Бенга. У меня приказ. Я должен уладить инцидент мирным путем, пока только существует подобная возможность. — Но если в течение одного дня вы не вернетесь, мы двинемся к городу. И буде там нам не представят однозначных доказательств того, что вы живы и в добром здравии, мы атакуем Теку Бенга. — К этому плану ни добавить, ни прибавить, — согласился я. Итак, на следующее утро я в сопровождении Ризальдара Дженаб Шаха и еще пяти индийских улан ехал к Теку Бенга. Наконец мы увидели окруженную стеной горную крепость, которая, должно быть, вот уже тысячу лет не знала нападения врагов. Разумеется, я не доверял Шаран Капгу и был настороже. Разумеется, я задавался вопросом, почему спустя тысячу лет он внезапно проявил готовность осквернить этот священный город нашим присутствием? Но что я мог сделать? Если он сказал, что готов разработать мирный договор, мне приходилось верить ему. Я совершенно не мог себе представить, каким образом может быть построен город, подобный этому, на самой крыше Гималаев. Безумные иглы башен и куполов, казалось, издевались над законами гравитации, выставляя их ложными. Кривые стены тянулись по горному склону, и многие здания производили такое впечатление, будто их с осторожностью водрузили на тонкие скальные выступы, едва выдерживающие вес человека. Крыши и стены во множестве украшала сложная резьба с невероятно мелкой проработкой деталей; повсюду виднелись драгоценные камни, благородные металлы, редкие сорта древесины и слоновая кость. Из растений я видел здесь только истод «Истод — род трав и полукустарничков; около 600 видов почти по всему земному шару.». С дюжины карнизов свешивались жуткие каменные чудовища. Весь город сверкал в холодном воздухе. Он действительно казался намного более древним, чем какие-либо другие творения рук человеческих из тех, что я видел или о которых читал. И тем не менее, несмотря на все свое великолепие и древность, Теку Бенга показался мне довольно-таки убогим, словно город пережил уже свои лучшие времена. Возможно, возвели его вовсе не кумбалари. Возможно, та раса, что построила его, исчезла каким-то загадочным образом, а кумбалари лишь заняли пустующую крепость. — Фу! Что за вонища! — Ризальдар Дженаб, давясь, помахал перед носом платком. — Должно быть, они держат своих коз и овец прямо во дворцах и храмах. Теку Бенга смердел как запущенный крестьянский двор, и зловоние только усилилось, когда мы вошли в главные ворота под мрачными взорами сторожей. Наши лошади рысили по плохо замощенным улицам, загрязненным, к тому же, навозом и прочими нечистотами. Ни одной женщины не было видно. Все, кого нам удалось заметить, было несколько маленьких мальчиков и некоторое число воинов, крутившихся возле нас на своих пони с видимой беззаботностью. Мы ехали по круто забирающей вверх главной улице, где с обеих сторон стояли в ряд одни лишь храмы; путь наш лежал к видневшейся вдали площади — центру города. Храмы были отталкивающе безобразны. Они были построены в том стиле, который ученый, возможно, назвал бы «восточным барокко эпохи декаданса». Каждый дюйм этих храмов был украшен изображением богов и демонов, явно имевших происхождением решительно все существующие мифологии Востока. Здесь смешивались индуистская и буддийская символика, мусульманские и некоторые христианские орнаменты; были и такие, что я посчитал бы египетскими, финикийскими, персидскими, даже греческими и еще какими-то более древними; но ни одно из этих изображений не радовало глаз. Однако я, по меньшей мере, понял теперь, почему этот город называли «домом всех богов» — хотя одно то, что все они находились здесь друг подле друга, выглядело довольно-таки жутко. — Без сомнения, это не самая здоровая часть земли, — заметил Дженаб Шах. — Я буду только рад, когда мы повернемся наконец к этому городу спиной. Это не то место, где мне хотелось бы умереть, капитан Бастэйбл. Мне страшно. Что станется здесь с моей душой? — Я понимаю, что вы имеете в виду. Будем надеяться, что Шаран Канг сдержит слово. — Я далеко не так уверен в том, что слышал, будто он давал слово, — многозначительно произнес Ризальдар, когда мы приблизились к площади и натянули поводья наших лошадей. Мы остановились перед огромным, богато украшенным зданием, которое хоть и было намного больше, чем все остальные, однако же несло на себе все тот же отвратительный отпечаток смешения стилей. Купола, минареты, закрученные спиралями Типили, решетчатые стены; спускающиеся террасами крыши, подобные тем, что я видел на пагодах; резные колонны; змеевидные завитки; сказочные чудовища, ухмылявшиеся с каждого угла или мрачно взирающие вниз; тигры и слоны, несущие вахту у каждого входа… Здание было выдержано преимущественно в зеленых и шафраново-желтых тонах, однако можно было заметить также красный, голубой, оранжевый, золотой, а кое-какие детали были покрыты серебром и листовым золотом. Казалось, то был самый старый из всех храмов. За ним сияло гималайское небо, на котором бурлили серые и белые облака. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Эта картина наполнила меня глубочайшим предчувствием, точно я находился перед предметами, созданными вообще не человеческой рукой. Постепенно из всех дверей выступали жрецы в шафрановых одеяниях и мгновенно останавливались, дабы наблюдать за нами с лестниц и переходов этого странного здания — храма или дворца, или и того и другого. Жрецы выглядели немного иначе, чем воины, которых мы видели перед тем, но они, без сомнения, не были чище. Мне пришло на ум, что кумбалари, не любившие землю, должны были испытывать отвращение к воде. Я рассказал об этой догадке Ризальдару Дженаб Шаху, тот откинул назад свою большую голову в тюрбане и от души рассмеялся. Жрецы бросали на него взгляды, полные ненависти и презрения. Эти жрецы не были обриты наголо, как большинство других, носивших шафрановые одеяния. Множество длинных сальных косичек свисали на их лица; кое-кто носил усы и бороды, заплетенные таким же образом. Это была гадкая и мрачная толпа. И не один в этой толпе заткнул за пояс или шарф острый кинжал или меч. Они следили за нами и ждали. Мы отвечали па их взгляды и пытались выглядеть менее встревоженными, чем были на самом деле. Лошади под нами беспокоились, трясли гривами и фыркали, как будто запах этого города даже им казался чересчур назойливым. Затем из главного (как нам представлялось) входа наконец показался золотой паланкин, несомый четырьмя жрецами. Занавеси раздвинулись в стороны, и перед нами предстал Шаран Канг. Он улыбался. — Я здесь, Шаран Канг, для того, — начал я, — чтобы выслушать все, что вы хотите сообщить касательно нападения на наши пограничные поселения, прежде чем мы приступим к выработке договора. После этого, мы могли бы жить с вами в мире и добром согласии. Улыбка Шаран Канга не стала слабее, что, как я надеялся, ничуть не повлияло на твердость моего голоса. Никогда прежде у меня не возникало такого отчетливого ощущения, что я нахожусь в присутствии Абсолютного Зла. После краткой паузы заговорил он. — Я слышал ваши слова. Я должен поразмыслить над ними. Пока я думаю, вы будете здесь гостями, — он указал себе за спину. — Здесь, в храме Грядущего Будды «Имеется в виду, вероятно, Майтрея — будда грядущего мирового порядка. Считается, что в данный момент Майтрея обитает на одном из небес, где ждет времени своего вступления в мир людей. Он родится, когда длительность жизни людей достигнет 84 тысяч лет и весь мир будет находиться под управлением одного справедливого буддийского правителя.». Это, кроме всего прочего, мой дворец. Самый древний из всех наших старых домов. Мы спешились, все еще встревоженные. Четыре жреца подняли носилки Шаран Канга и понесли их назад, в храм. Мы следовали за ними. Внутри висел густой дым курений. Здесь царствовал мигающий свет масляных ламп, свисающих на цепях с потолка, и его было явно недостаточно. Нигде не было видно изображения Будды, однако я счел это вполне нормальным, ибо «Грядущий Будда» еще не родился. Мы последовали за паланкином по лабиринту переходов, покуда не оказались в маленьком помещении, где на низком столике, окруженном подушками, были расставлены яства. Здесь паланкин был опущен на пол, жрецы отступили, желая оставить нас наедине с Шаран Кангом. Властным движением руки он пригласил нас занять места на подушках. Мы так и сделали. — Вы должны поесть и выпить, — произнес Шаран Канг, — тогда все мы будем в лучшем настроении для беседы. Умыв руки теплой водой в серебряной чаше и вытершись шелковыми платками, мы принялись за еду, поначалу осторожно. Шаран Канг брал с тех же тарелок и налегал на пищу весьма энергично, что в какой-то мере успокаивало нас. Попробовав блюда, мы обрадовались тому, что они, очевидно, не отравлены, ибо вкус был отменный. Я сделал верховному жрецу комплимент по поводу его гостеприимства, на который тот отвечал весьма любезно. Постепенно он становился куда менее мрачным. Честно говоря, я начинал относиться к нему почти с симпатией. — Довольно необычно, — сказал я, — чтобы храм использовался одновременно в качестве дворца и при этом носил столь удивительное имя. — Верховные жрецы Кумбалари, — с улыбкой ответил Шаран Канг, — в то же время и боги, так что им к лицу жить в храме. А поскольку Грядущий Будда еще не пришел, чтобы занять свой дом, то какое место подошло бы мне лучше этого храма? — Люди, должно быть, очень давно ожидают пришествия Будды. Сколько же лет этому зданию? — Некоторые его части сооружены немногим более 1500 лет назад. Более ранние — намного, намного древнее. Я, разумеется, не поверил, а его заявление отнес за счет типично восточной склонности к преувеличениям. — И все это время здесь жили кумбалари? — осведомился я вежливо. — Они живут здесь долгое, долгое время. А прежде них жили здесь… другие существа, — в его глазах промелькнуло почти испуганное выражение, и он сухо рассмеялся. — По вкусу ли вам трапеза? — Она восхитительна, — ответил я. Постепенно я начинал ощущать к старому жрецу любовь, точно ребенок к доброму деду. Я бросил взгляд на остальных — и в тот же миг меня пронзило недоверие, ибо на всех лицах застыли пустые глупые ухмылки. И я тоже чувствовал какое-то оцепенение! Я тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Качаясь, я поднялся и потряс Ризальдара Дженаб Шаха за плечо. — Все в порядке, Ризальдар? Он взглянул на меня снизу вверх и засмеялся, потом кивнул с таким видом, будто я изрек нечто чрезвычайно умное. Теперь я понял, почему меня так потянуло к хитрому старому жрецу. — Вы подсыпали нам наркотик, Шаран Канг! Почему? Неужели вы думаете, что какие-либо конвенции, которые мы заключим в подобном состоянии, будут уважаться, если мы поймем, что вы подсунули нам зелье? Или вы собираетесь нас одурманить, чтобы мы отдали нашим людям приказ и заманили их в ловушку? Взгляд Шаран Канга стал жестким. — Сядьте, капитан! Я не подсыпал вам яда. Я ел все то же, что и вы. Что ж, я тоже, по-вашему, одурманен? — Может быть… — я зашатался и только большим напряжением сил удержался на ногах. Комната завертелась вокруг меня. — Быть может, вы привыкли к этим наркотикам, а мы нет. Что это было? Опиум? Шаран Канг засмеялся: — Опиум! Опиум! С какой это стати, капитан Бастэйбл? Если вы почувствовали себя нехорошо, так это только потому, что слишком много вкушали сытной пищи кумбалари. Вы ведь привыкли к скудному солдатскому пайку. Почему бы вам немного не поспать и… Во рту у меня пересохло, на глазах выступили слезы. Шаран Канг тихо бормотал себе что-то под нос и раскачивался передо мной, точно кобра, готовая к прыжку. Я выругался, расстегнул кобуру и вытащил револьвер. Тотчас появилась дюжина жрецов с мечами наготове. Я попытался прицелиться в Шаран Канга. — Еще шаг — и он умрет, — хрипло заявил я. Я не был уверен в том, что они понимали слова, однако, во всяком случае, им было ясно, что я имею в виду. — Шаран Канг, — мой голос звучал словно издалека. — Завтра мои люди двинутся на Теку Бенга. Если они не увидят меня живым и в добром здравии, они нападут на город, сравняют его с землей и уничтожат всех его жителей. Шаран Канг только посмеялся: — Само собой разумеется, вы будете целы и невредимы, капитан. И более того, вы даже увидите вещи в куда более благоприятном свете. Я уверен. — Господи! Вам не удастся загипнотизировать меня! Я офицер английской армии, а не ваш безмозглый приверженец! — Прошу вас, вам нужно отдохнуть, капитан. Завтра… Краем глаза я заметил движение. Еще двое жрецов устремились ко мне с тыла. Я повернулся и выстрелил. Один из них упал на пол. Второй набросился на меня и попытался отобрать оружие. Я спустил курок, и выстрел сделал большую дырку у него в туловище. С криком выпустил он мое запястье и упал в корчах. Теперь пенджабы стояли возле меня, тоже с пистолетами наготове, и делали все возможное, чтобы поддержать друг друга, ибо из-за наркотика были так же нетверды на ногах, как я. Дженаб Шах с трудом вымолвил: — Попытаемся вырваться отсюда, капитан. Возможно, свежим воздух нам поможет. А если мы сумеем добраться до наших лошадей, то, быть может, у нас получится бежать… — Вы были бы сущими глупцами, если бы покинули это помещение, — тотчас вмешался Шаран Канг. — Даже мы не знаем всех частей лабиринта храма Грядущего Будды. Находятся и такие, кто утверждает, будто некоторые части храма существуют не только в этом времени… — Молчите! — велел я и вновь направил на него пистолет. — Я не стану больше слушать вашу ложь. Мы начали пятиться от Шаран Канга и прочих жрецов и держали паши револьверы наготове, оглядываясь по сторонам в поисках двери, через которую проникли сюда. Однако все двери выглядели одинаково. Наконец мы остановили выбор на одной из них и неверным шагом прошли сквозь нее, пребывая в почти полном мраке. Пока мы подобным образом брели на ощупь в поисках выхода, я вновь и вновь спрашивал себя, какими соображениями руководствовался Шаран Канг, когда подсыпал нам порошки. Но я, вероятно, уже никогда не узнаю, каковы в действительности были его намерения. Внезапно один из наших людей испустил крик и пальнул в темноту. Сперва я различал только голую стену, но затем, словно из воздуха, выступили два жреца и побежали к нам. Они были безоружны, однако неуязвимы для пуль. — Прекратите стрелять! — хрипло приказал я, уверенный, что все это лишь обман зрения. — За мной! Спотыкаясь, я поднялся по лестничному пролету, прорвался сквозь какой-то занавес и очутился в другом помещении, где точно так же была приготовлена трапеза, — однако это была не та комната, где мы обедали. Я заколебался. Быть может, все это воздействие наркотика? Я прошел через комнату, отодвинул маленькую скамеечку и отдернул несколько шелковых занавесок, пока не обнаружил выход. Я прошел сквозь арку и жестоко ударился плечом, когда в коридоре меня качнуло к стене. Еще одно помещение, точно так же, как первое, накрытое к обеду. Еще один выход, а за ним снова лестничный пролет вниз. Коридор. Не знаю, как долго я бродил без цели, однако было впечатление, будто это длилось целую вечность. Мы совершенно заблудились, и единственное наше утешение состояло в том, что враги явно отказались от мысли преследовать нас. Мы находились в недрах неосвещенной части храма Грядущего Будды. Здесь не было запаха от дыма курений — только холодный затхлый воздух. Все, чего я ни касался, на ощупь было холодным; каждый сантиметр стен, высеченных в скале и усаженных необработанными ювелирными камнями, был покрыт пленкой воды. Порой мои пальцы скользили по частям какой-либо из ужасных скульптур, и я шарахался от жутких видений, которые пробуждало во мне это прикосновение. Наркотик все еще действовал, однако напряжение, сковывающее тело, уже почти прошло. Голова прояснилась окончательно, и я наконец остановился, задыхаясь, и попытался определить, где мы находимся. — Думаю, это та часть храма, которой не пользуются, — проговорил я. — И после всех этих лестниц можно предположить, что она лежит глубоко под землей. Интересно, почему они нас не преследовали? Если мы переждем здесь какое-то время и затем попытаемся незаметно вернуться, у нас будет шанс попасть к нашим и предостеречь их. Будут другие предложения, Ризальдар? Тишина. Я пристально вгляделся в темноту. — Ризальдар! Ответа не было. Я полез в карман и вынул коробку спичек. Затем зажег одну. Все, что я увидел, были лишь жуткие скульптуры, намного более отвратительные, чем в верхней части сооружения. Они казались древними, невообразимо древними. Теперь я понимал, почему нас не преследовали. Я тяжело перевел дыхание и выронил спичку. Где же мои спутники? Набравшись мужества, я вновь позвал: — Ризальдар! Дженаб Шах! Только тишина была мне ответом. Дрожь пробрала меня. Постепенно я начинал верить всему, что рассказывали о власти Шаран Канга. Потеряв голову, я заковылял дальше, попытался было бежать, почти обезумев от ужаса, пока, полностью обессиленный, не рухнул на мертвяще холодный пол храма Грядущего Будды. Должно быть, на короткое время я потерял сознание, но следующее, о чем я вспоминаю, был звук, весьма своеобразный звук. Далекий кудахчущий смех. Шаран Канг? Нет. Я вытянул руки в попытке идти вдоль стены. Однако с обеих сторон была пустота. Коридор остался позади, решил я, и теперь я нахожусь в большом помещении. Я содрогнулся. И вновь этот странный квохчущий смешок. Затем я увидел впереди крошечный огонек. Я встал и помчался было туда, однако он, должно быть, находился очень далеко, поскольку не становился больше. А потом я остановился. И свет начал двигаться в мою сторону! И по мере того, как он приближался, мерзкий смех накатывал все громче и громче, покуда мне не пришлось отбросить пистолет и зажать руками уши. Свет становился все пронзительнее. От боли я изо всех сил зажмурился. Пол под моими ногами закачался. Землетрясение? Я отважился на мгновение приоткрыть глаза, и в ослепительном белом свете мне почудилось, что я вижу нечеловеческие скульптуры, построенные, должно быть, машинами древних индусских богов. А затем пол подо мной расступился, я провалился в пропасть, меня подхватил воздушный смерч и потащил наверх, закручивая, как песчинку, и я переворачивался вниз головой, меня бросало из стороны в сторону, швыряло вниз-вверх, и наконец я полностью лишился рассудка. Я не ощущал более ничего, кроме ледяного беспощадного холода. А потом исчезли все чувства, даже холод. Я пришел к убеждению, что я мертв, раздавлен и размолот в порошок той силой, что с начала времен таилась под этим храмом и которой страшился даже Шаран Канг, верховный маг Теку Бенга. И вот настало время, когда я вообще больше ни о чем не мог думать.

Глава 3
С неба падает тень

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Сперва меня посетило несколько смутных видений. Армии миллионов солдат, передвигающиеся на фоне серых и белых деревьев, между которыми пылали черные костры. Юная девушка в белом платье, пронзенная десятком длинных стрел. Я видел множество картин в том же роде, они становились все отчетливее; краски постепенно делались интенсивнее. Я начал ощущать свое тело. Оно было холоднее льда — холоднее, даже чем в тот момент, когда я потерял сознание. И самым удивительным было то, что я, несмотря на это, не испытывал никакого неприятного чувства. Я вообще ничего не ощущал. Я просто знал, что мне холодно. Я попробовал пошевелить пальцами правой руки (я все еще ничего не видел), и мне показалось, что указательный палец приподнялся на несколько миллиметров. Картины, мелькавшие в моем воображении, становились все отвратительнее. Моим сознанием завладели трупы — зверски изуродованные трупы. Умирающие дети простирали ко мне ручонки в поисках защиты. Солдаты-звери в бесцветной форме насиловали женщин. И повсюду я видел огонь, черный дым, разрушенные дома. Я должен был бежать от этих видений и приложил невероятные усилия к тому, чтобы двинуть рукой. Наконец рука мне подчинилась, но она была на удивление твердой. А когда я в конце концов согнул ее, меня пронзила такая боль, что я вскрикнул. Странный скрипучий звук. Глаза мои открылись, и сперва я не видел ничего, кроме молочного тумана. Я повернул шею. И снова эта ужасная боль. Зато видения постепенно начали тускнеть. Я согнул ногу и застонал. Внезапно меня точно наполнило огнем, который растопил лед, сковавший мою кровь. Я дрожал всем телом, однако боль отступила. И тогда я понял, что лежу на спине и смотрю в голубое небо. По всей вероятности, я находился на дне какой-то ямы, потому что со всех сторон видел отвесные стены. Спустя очень долгое время я был уже в состоянии сесть и осмотреться. Я действительно находился в своего рода яме — к тому же созданной руками человека, ибо проход состоял из обтесанного камня. Статуи были те самые, что я видел во время бегства. В дневном свете они казались совсем не такими уж страшными, хотя по-прежнему производили отвратительное впечатление. Я улыбнулся своему страху. Совершенно очевидно, произошло землетрясение, и храм Грядущего Будды рухнул. Все прочие вещи, которые я видел, были вызваны воздействием наркотика на мое сознание, к тому же затуманенное страхом. Каким-то образом во время землетрясения мне удалось избежать самого худшего, и я, считай, цел и невредим. Я сомневался, что Шаран Кангу и его подручным повезло так же, однако принял благое решение передвигаться с осторожностью, покуда не выпадет случай удостовериться в том, что они не следят за мной сверху. Вероятно, бедный Ризальдар Дженаб Шах и уланы погибли в катакомбах. Однако ж природа, по крайней мере, выполнила за меня мою задачу — в качестве аргумента землетрясение должно было удовлетворить даже Шаран Канга. Если он еще жив, его воззрениям причинен серьезный ущерб, ибо те из его людей, что остались в живых, увидят в буйстве стихии знак богов. Я поднялся и бросил взгляд на свои руки. Грязь покрыла их настолько плотной коркой, что они приобрели такой вид, будто этот толстый слой лежит на них уже десятилетия. Моя одежда превратилась в лохмотья. Я хотел было стряхнуть с них пыль, но с меня посыпались клочки ткани. Я ощупал сюртук. Ткань… она как будто истлела! На мгновение я растерялся, однако после подумал, что, вероятно, на материал оказал воздействие газ, находившийся в подземных помещениях храма, — тот самый, что, возможно, вместе с наркотиками вызвал у меня странные галлюцинации. Почувствовав себя немного лучше, я со всеми возможными предосторожностями пустился в дорогу к верхнему краю ямы, находившемуся примерно в тридцати футах над моей головой. Я был чрезвычайно слаб и совершенно оцепенел от страха, скала же крошилась и обламывалась большими кусками, когда я пробовал найти какую-либо опору для ног. Однако, используя в качестве ступенек размытые ключами желобки, я в конце концов вскарабкался на край ямы, забросив ногу, выбрался наверх и осторожно осмотрелся. Ни малейших следов Шаран Канга или его людей. Честно говоря, не имелось вообще никаких признаков жизни. Куда бы я ни смотрел, я видел только руины. Ни один из домов Теку Бенга не пережил землетрясения. Многие храмы как сквозь землю провалились. Я встал и пошел по развороченным остаткам мостовой. И вот тут я внезапно остановился, ибо в первый раз с того момента, как очнулся, заметил нечто, чему никак не мог найти объяснения. Трупы. Вполне естественно было ожидать, что я обнаружу много трупов, если прошлой ночью здесь действительно бушевало землетрясение. И однако ж их совершенно не было видно. Хотя, может быть, людям удалось бежать из города? Эта мысль меня почти убедила… Однако вот что ставило в тупик: даже не тот факт, что мостовая пошла трещинами — сквозь эти трещины проросли уже густые сорняки! И теперь, когда я присмотрелся внимательнее, я увидел повсюду на развалинах вьюнки, крошечные цветочки, пятна вереска. Эти руины были старыми! Должны были миновать годы и годы с того времени, как здесь в последний раз жили люди! Я облизал губы и попытался собраться с мыслями. Возможно, я вообще нахожусь не в Теку Бенга… Может так статься, что меня утащили прочь от города Шаран Канга и бросили умирать на развалинах какого-то другого города… Но было слишком хорошо понятно, что это все-таки Теку Бенга. Я узнавал по развалинам все больше и больше зданий. Да и вряд ли существовал еще один такой же город, как Теку Бенга, даже здесь, в загадочных Гималаях. Узнавал я также горы, лежащие вокруг, и дорогу, ведущую наверх к тому, что прежде было городской стеной. Не подлежало сомнению — сам я находился на центральной площади, где стоял храм Грядущего Будды. И вновь меня пронизала дрожь ужаса. Я снова оглядел себя, покрытого коркой грязи, взглянул на траву под своими рваными сапогами, на обветшавшую одежду, на все эти несомненные признаки, которые точно издевались над моим здоровым человеческим рассудком, ибо бесспорно доказывали: не часы, но годы минули с той поры, как я вырвался из западни, подстроенной Шаран Кангом! Или я, быть может, все еще во власти грез? Но даже в том случае, если это сон, он никоим образом не напоминал все те видения, что мучили меня до сих пор. И сон всегда можно отличить от реальности, каким бы отчетливым и завершенным он ни был. (Так думал я тогда, но сегодня сильно сомневаюсь в этом…) Я поднялся на обломок упавшей стены и попытался мыслить последовательно. Как вообще стало возможным, что я все еще жив? Со дня землетрясения должно было пройти по меньшей мере года два — если это было землетрясение. В то же время, если моя одежда выказывала подверженность длительному воздействию разрушительных процессов, то тело мое не носило ни следа подобных изменений. Мог ли тот газ, на который я прежде возлагал ответственность за мою истлевшую одежду, сохранить мое тело? Это было единственное объяснение, к тому же довольно абсурдное. Все эти обстоятельства мог бы объяснить умудренный ученый; я же до такого еще не дорос. Моя задача состояла теперь в том, чтобы добраться до цивилизации, связаться с моим полком и выяснить, что же произошло на самом деле с тех пор, как я потерял сознание. Карабкаясь по руинам, я пытался изгнать из головы все эти непостижимые мысли и сосредоточиться на моей непосредственной задаче. Но это было непросто, и я так и не сумел окончательно избавиться от мысли, что вполне мог лишиться здравого рассудка. Наконец я взобрался на рассыпавшуюся стену и прислонился к обломкам всем своим избитым телом. Поднявшись наверх, я взглянул по другую сторону крепостной стены в поисках дороги, бывшей некогда там. На месте дороги зияла пропасть, как будто скала расступилась, и та часть горы, где стоял город, провалилась в бездну метров на тридцать. Не было совершенно никакой возможности попасть на другую сторону. Я захохотал. Это было усталое хриплое карканье, после которого меня охватило сдавленное рыдание. Судьба каким-то образом сохранила мне жизнь только для того, чтобы я умер на этой безжизненной горе мучительной голодной смертью. Обессиленный, я опустил голову и, должно быть, на час или два погрузился в глубокий сон, ибо когда я вновь проснулся, солнце клонилось уже к закату. Было примерно три часа пополудни. Я вскочил, повернулся и бросился бежать назад по руинам. Я должен попробовать пробраться на другой конец города и поискать там возможности опуститься вниз. Повсюду вокруг меня вздымались заснеженные склоны Гималаев — равнодушные и непоколебимые. А надо мной расстилалось бледно-голубое небо, в котором даже ястребы не описывали кругов. Мне почти казалось, что я — единственное живое существо на земле. Я отогнал от себя эту мысль, ибо знал: расплатой за чрезмерное увлечение подобными рассуждениями будет безумие. Когда я наконец был на другой стороне города, меня вновь охватило отчаяние, ибо за сохранившимися стенами начинались отвесные голые скалы, спускавшиеся, по крайней мере, на глубину нескольких сотен метров. Вот, без сомнения, причина возводить город именно в этом месте. Есть (или был) один-единственный доступ к нему, а это означало, что Теку Бенга можно было взять только прямым штурмом. В отчаянии я передернул плечами и занялся размышлениями на тему: какие из растений могут оказаться съедобными. Не то чтобы я моментально проголодался. Я горько улыбнулся. С чего бы это — особенно если учесть, что я по меньшей мере года два провел без еды? Эта шутка заставила меня рассмеяться. Смех мой прозвучал безумно, и я взял себя в руки. Солнце опускалось за горы, воздух стал холодным. В конце концов я забрался под прикрытие двух обломков стены, прислоненных друг к другу, и тотчас же провалился в глубокое забытье без сновидений. Уже светало, когда я вновь очнулся. Я ощутил новый прилив надежды и принялся развивать своего рода план. Мой кожаный пояс и портупея не сильно пострадали от времени, и хотя немного рассохлись, все же были еще довольно надежны. Я обыщу руины в поисках других кожаных полосок. Где-нибудь еще должны быть лари с припасами; я постараюсь отыскать останки воинов-кумбалари, погибших во время землетрясения, все оставшиеся у меня силы я употреблю на то, чтобы собрать достаточное количество кожи и сплести канат. С помощью каната я мог бы попробовать спуститься с горы. А если при этой попытке я погибну — что ж, эта участь не хуже той, что уготована мне в мертвом городе. Последующие часы я провел, карабкаясь по руинам, где обнаружил несколько черепов и скелет воина-кумбалари, все еще полностью облаченный в меха, железо и кожу. Вокруг его талии был застегнут пояс хорошей сохранности. Я проверил кожу на прочность; она вполне годилась. Моя уверенность росла, и я продолжал поиски. Я как раз стоял па коленях в развалинах одного из храмов и пытался вытащить из-под обломков другой скелет, когда в первый раз уловил звук. Поначалу я подумал, что его издают кости, которые я тащил по земле, но для этого он был слишком мягким. Тогда я задался вопросом: а что если я вовсе не один в этих руинах? Не ворчание ли тигра я слышу? Нет, хотя очень похоже. Я замер, склонил голову и напряженно вслушался. Гром? Барабанный бой, отраженный горным эхом? Но он должен быть не ближе чем в пятидесяти милях отсюда. Я выбрался из развалин, и в это самое время на щебень передо мной медленно стала наползать тень. Огромная черная тень, которую могла бы отбрасывать гигантская птица, если бы форма этой тени не была такой длинной, правильной и округлой. Вновь я усомнился в своем рассудке и, дрожа, заставил себя обратить взор к небу. От изумления я всхлипнул. То была не птица, а гигантский воздушный шар! Даже не шар, ибо он имел форму сигары. И все же он не был похож на аэростат, который я как-то раз видел, ибо стенки его, как мне казалось, были построены из какого-то серебристого металла. К корпусу была приделана (а не подвешена на канатах!) гондола, в длину она была почти вровень с самим аэростатом. Но что удивило меня еще больше, так это надпись, сделанная на корпусе гигантскими буквами: КОРОЛЕВСКАЯ ВОЗДУШНАЯ СЛУЖБА ИНДИИ На корме выдавались четыре треугольных «крыла», которые больше всего напоминали плоские хвостовые плавники кита. И на каждом сверкающими красками, красным, белым и синим, был нарисован «Юнион Джек»! Какое-то время я не был способен ни на что иное, кроме как вне себя от изумления взирать на этого летающего монстра. А после принялся скакать среди руин, размахивать руками и вопить что было сил.

Глава 4
Археолог-любитель

Должно быть, я являл собой весьма диковинное зрелище — грязный, облаченный, к тому же, в лохмотья, я носился с криками, как умалишенный, среди развалин. Я был словно потерпевший кораблекрушение Anno «Anno — году (лат.).» Бог знает в каком, который наконец увидел шхуну, могущую стать для него спасением. Однако ничто не указывало на то, что сия воздушная шхуна меня заметила. Невозмутимо плыла она дальше, направляясь к далеким горам на севере. Четыре мотора стучали равномерно, вращая огромные скрипучие винты, которые, очевидно, и толкали корабль вперед. Корабль облетел руины и, казалось, намеревался следовать дальше тем же курсом; на меня он обращал внимания не больше, чем уделил бы мухе, вздумай она опуститься на его корпус. Машины остановились. Я напряженно ждал. Что станет теперь делать летательный аппарат? По инерции он продвинулся еще немного в прежнем направлении. Когда моторы вновь заработали, шум их стал громче. В отчаянии опустился я на землю. Вероятно, летчик (если там вообще были люди!) решил, что видит внизу нечто, но потом пришел к заключению, что это нечто несущественно и не стоит того, чтобы останавливаться и смотреть. По большому серебристому корпусу прошла дрожь, затем корабль очень медленно полетел назад — как раз к тому месту, где я скорчился на земле, кашляя и задыхаясь. Винты крутились в обратном направлении — почти так же, как у парохода. Я снова вскочил. Широкая улыбка показалась на моем лице. Сейчас я буду спасен — пусть даже этой странной летающей машиной, изобретенной неведомо когда. Вскоре огромный корпус — он и в самом деле был размером с небольшой пароход — находился уже прямо над моей головой, затемняя небо. Наполовину свихнувшись от радости, я все еще размахивал руками. Я слышал крики, доносившиеся откуда-то издалека сверху, однако не мог разобрать слов. Взвыла сирена, и я счел ее приветствием, как гудок парохода. Затем что-то неожиданно обрушилось с неба. Меня сильно ударило по лицу и швырнуло вниз, на скалы. Я хватал ртом воздух и был не в состоянии понять, какого рода выстрел был произведен. Моргая, я встал и огляделся. На несколько футов вокруг все было покрыто влажным мерцанием. Теперь были видны еще несколько огромных луж. Я полностью вымок. Это была довольно скверная шутка на мой счет — быть может, то был их способ сообщить мне, что я нуждаюсь в ванне? Маловероятно. Дрожа, стоял я и уже наполовину был готов к тому, что летучий корабль ниспошлет мне еще один ливень. Однако затем я увидел, что корабль быстро опускается на руины. Он завис в небе ниже, все еще не переставала гудеть сирена. Мне посчастливилось, что они не использовали в качестве балласта песок — потому что вода была ничем иным, как балластом! Став намного легче, корабль мог теперь прийти ко мне на помощь значительно быстрее. Вскоре он был уже немногим выше двадцати футов. Я уставился на надпись на корпусе и на «Юнион Джек» на «хвостовых плавниках». В их реальности не могло быть никаких сомнений. Один раз я видел воздушный корабль, на котором летал мистер Сантос-Дюмон «Сантос-Дюмон Альберто (1873 — 1932 гг.) — один из пионеров воздухоплавания и авиации; родился в Бразилии; с 1896 г, жил во Франции. Строил дирижабли. В 1901 г, облетел вокруг Эйфелевой башни.». Однако по сравнению с этим исполином то была грубая чурка. Я подумал о том, что за эти два года, что я «отсутствовал», должно быть, прогресс сделал гигантский скачок. И вот в брюхе металлической гондолы открылся круглый люк, и оттуда высунулись веселые, типично британские физиономии. — Простите нас за этот душ, дружище, — крикнул один из них на хорошо знакомом кокни «Кокни — просторечный выговор лондонского обьшателя.», — но мы пытались вас предупредить сиреной. Вы понимаете по-английски? — Я англичанин! — хрипло сказал я. — О Боже! Подождите-ка минутку! — лицо исчезло. — Все в порядке, — объявило оно, выныривая снова. — Стойте где стоите! Я нервно шагнул назад, и новый страх уже охватывал меня, но на этот раз из люка вывалилась веревочная лестница. Я подбежал к ней и схватился за нее, полный облегчения, но как только руки мои вцепились в нижнюю перекладину, я услышал, как внутри корабля кто-то орет: — Нет! Еще рано! О Мэрфи, этот идиот! Этот… Остаток бранной канонады я уже не расслышал, потому что меня потащило по скалам, пока мне не удалось наконец выпустить перекладину. Я упал лицом вниз. Летающая машина немного развернулась в небе и на секунду оставила меня. Я встал и больше не предпринимал никаких попыток снова ухватиться за лестницу. — Мы спускаемся! — крикнула физиономия. — Оставайтесь на месте! Вслед за тем два элегантно одетых человека выбрались из люка и принялись спускаться по лестнице. На них была белая форма, сильно смахивающая на ту, что носят в тропиках матросы, но их куртки и брюки были обшиты светло-голубым широким кантом, а знаков различия на рукавах я так и не смог распознать. Я дивился их непринужденной ловкости и скорости, с которой они спустились по раскачивающейся лестнице и размотали трос, уходящий в глубь судна. Когда их отделяло от меня лишь несколько ступенек, они бросили мне трос. — Теперь не натягивайте, старина! — крикнул человек, заговоривший со мной первым. — Обвяжите ее вокруг груди, прямо под мышками, и тогда мы вас заберем! Понятно? — Я понял. Я быстро выполнил его указания. — Вы надежно висите? — крикнул человек. Я кивнул и взялся руками за веревку. «Небесный матрос» дал шкиперу знак. — Тяни, Берт! Я услышал ворчание мотора, затем меня потянуло наверх. Поначалу меня жутко крутило, так что мне сделалось совсем дурно, покуда один из стоящих на лестнице не подался вперед и не схватил меня за ноги, сделав, таким образом, мое путешествие более спокойным. Спустя примерно минуту, которая показалась мне часом, меня дотащили до края люка и доставили в круглое помещение в двенадцать футов в диаметре и восемь в высоту. Это помещение полностью облицовано металлом. Оно напоминало скорее стрелковую башню на современном «броненосце». Маленькая моторизированная лебедка, поднявшая меня, была теперь выключена. Это сделал еще один человек в форме (без сомнения, Берт). Остальные взобрались на борт, привычным движением втянули веревочную лестницу и закрыли люк, плотно завинтив его. В помещении находился еще один человек, стоявший возле круглой двери. Он тоже был одет в белое, кроме того, имелись тропический шлем и майорская звезда па погонах его рубашки. Это был маленький человек с острыми лисьими чертами лица, опрятными маленькими черными усиками, которые он поглаживал сейчас набалдашником своего офицерского стека, взирая на меня с непроницаемой миной. Спустя очень долгое время (и все это время его большие темные глаза изучали меня с головы до ног) он наконец сказал: — Добро пожаловать на борт. Вы англичанин? Я как раз снял с груди трос и смог отсалютовать. — Да, сэр. Капитан Освальд Бастэйбл, сэр. — Армия, так? Немножко странно, так? Я майор Пауэлл, Королевская Индийская Воздушная Полиция, как вы, вероятно, уже заметили, так? Это — патрульный корабль «Периклес», — он почесал стеком свой длинный нос. — Сначала заглянем в лазарет, сказал бы я, так? Он раскрыл круглую дверь и отступил в сторону. Оба матроса помогли мне войти. Теперь я находился в длинном коридоре, совершенно гладком с одной стороны; с другой же находились большие иллюминаторы. Сквозь них я мог видеть, как под нами медленно исчезают развалины Теку Бенга. На другом конце прохода имелась еще одна дверь, а за ней, когда мы завернули за угол, обнаружилось еще несколько с различными надписями. На одной было написано: «Корабельный лазарет». Там стояли восемь кроватей, все пустые. Здесь наличествовали все приборы новейшей больницы, включая некоторые аппараты, назначение которых я не смог угадать. Мне позволили раздеться за ширмой и как следует вымыться в ванне, находившейся там же. После этого я почувствовал себя намного лучше, натянул пижаму (тоже бело-голубую) и направился к кровати, уже приготовленной для меня у противоположной стены. Должен признаться, что тогда я пребывал в состоянии своего рода транса. Мне было трудно все время помнить о том, что я нахожусь в комнате, которая в данный момент летит над Гималаями на высоте в несколько тысяч футов. То и дело корабль слегка покачивался из стороны в сторону или странно дергался, как иногда вздрагивает поезд, и у меня действительно возникало ощущение, что я нахожусь скорее в поезде, в каком-нибудь исключительном «люксе» экспресса первого класса. Спустя несколько минут в помещение вошел корабельный врач, который обменялся парой слов с санитаром. Тот как раз складывал ширму. Доктор был молодой человек с большой круглой головой и гривой рыжих волос. Когда он говорил, в его речи звучал мягкий шотландский акцент. — Капитан Бастэйбл, не так ли? — обратился он ко мне. — Так точно, доктор. Полагаю, что чувствую себя исключительно хорошо. Телесно, во всяком случае. — Телесно? А что, вы думаете, с головой у вас не все в порядке? — По правде сказать, сэр, я думаю, что грежу наяву. — Именно это подумали мы, когда обнаружили вас там, внизу. Во имя всего святого, как вам удалось забраться в эти руины? Как вы это сделали, а? Задавая мне эти вопросы, он щупал мой пульс, смотрел мне в глаза, словом, делал все, что обычно делает врач, когда не может обнаружить в своем пациенте ничего особенного. — Не знаю, поверите ли вы мне, если я вам скажу, что поднялся туда, сидя верхом на лошади, — ответил я. Он издал странный смешок и сунул мне в рот термометр. — Нет, этому я уж точно не поверю! На лошади! Ха! — Ну да, — осторожно сказал я после того, как термометр был извлечен. — Я все же поднялся туда именно на лошади. — Ага, — он совершенно явно мне не верил. — Возможно, вы это только вообразили… А что, лошадь перескочила через пропасть, да? — Когда я поднялся туда, пропасти еще не было. — Не было?.. — он громко расхохотался. — Бог ты мой! Не было пропасти! Эта пропасть была здесь всегда. Ну, во всяком случае, она появилась до чертиков давно. Поэтому мы и летаем над руинами. Воздушный корабль — единственный способ туда попасть. Майор Пауэлл нечто вроде археолога-любителя. Он добился разрешения патрулировать именно эту область, чтобы в один прекрасный день найти способ исследовать Теку Бенга. О погибших культурах Гималаев он знает больше, чем кто-либо па свете. Он настоящий ученый, наш майор Пауэлл. — Я не назвал бы Кумбалари «погибшей культурой», — сказал я. — Во всяком случае, не в строгом смысле слова. Землетрясение произошло самое большее два года назад. Это было именно тогда, когда я туда и пришел. — Два года назад? Вы проторчали на этом богом забытом клочке земли два года? Бедняга вы, бедняга. Однако для такого испытания вы на удивление хорошо выглядите, сказал бы я, — внезапно он нахмурился. — Землетрясение? Я не слыхал ни о каком землетрясении в Теку Бенга. Вы имеете в виду… — На памяти нашего поколения в Теку Бенга не было землетрясений, — это был пронзительный звонкий голос майора Пауэлла, который вошел во время нашего разговора. Он рассматривал меня с известным любопытством, довольно осторожным. — И я очень сомневаюсь, что кто-нибудь в состоянии прожить там целых два года. Для начала, там нет ничего съедобного. С другой стороны, нет никакого иного объяснения тому, как вы туда попали, кроме одного: с частной экспедицией, прилетевшей туда два года назад. Я невольно улыбнулся: — Это невозможно, сэр. Два года назад таких кораблей еще не существовало. Куда удивительнее то, как… — Я полагаю, вам следует получше осмотреть его здесь, — заметил майор Пауэлл и легонько постучал себя тросточкой по голове. — Бедный парень утратил чувство времени. Или еще что-то в том же роде. — Так когда же вы вступили в Теку Бенга, капитан Бастэйбл? — 25 июня, сэр. — Хм. В каком году? — Ну… В 1902-м, сэр. Доктор и майор растерянно переглянулись. — Превосходно, в том году действительно было землетрясение, — заявил майор Пауэлл. — В 1902-м. Почти все погибли. И среди них действительно было несколько английских солдат… О Господи, но ведь это просто смехотворно! — он снова повернулся ко мне. — У вас очень тяжелое состояние, молодой человек. Я не стал бы называть его потерей памяти. Это скорее своего рода ложная память, ваш рассудок сыграл с вами злую шутку, так? Может быть, вы, как и я, прочитали слишком много исторических книг? Может быть, вы тоже археолог-любитель? Ну что ж, полагаю, скоро мы сумеем вас вылечить и узнаем, что же произошло с вами на самом деле. — Так что же в моей истории такого странного, майор? — Для начала, мой хороший, вы немножко слишком хорошо сохранились для человека, который предпринял путешествие в Теку Бенга в 1902 году. С тех пор прошло уже больше семидесяти лет. Сегодня у пас 15 июля. Правда, как я должен с превеликим прискорбием сообщить, года 1973-го, после Рождества Христова, разумеется. Говорит ли вам это что-нибудь? Я покачал головой: — Мне очень жаль, майор, но в этом пункте я с вами полностью согласен. Я сошел с ума. — Будем надеяться, что это ненадолго, — с улыбкой сказал доктор. — Может быть, вы слишком много читали Герберта Уэллса, так?

Глава 5
Мой первый взгляд на утопию

Из совершенно излишних соображений такта доктор и майор Пауэлл оставили меня одного. Мне сделали укол — какое-то наркотическое вещество, — после чего я хоть и стал вялым и сонным, но уснуть все же не мог. Я был абсолютно убежден в том, что какая-то сила в катакомбах храма Грядущего Будды швырнула меня сквозь время. Я знал, что так оно и было. Я знал, что не сошел с ума. Если бы я действительно был сумасшедшим, то было бы мало смысла в том, чтобы сражаться с таким детальным и завершенным бредом — с тем же успехом его можно полностью принять. Однако теперь я хотел получить еще сведений о том мире, куда меня забросило. Мне хотелось обсудить это с доктором и майором Пауэллом. Я хотел знать, есть ли свидетельства тому, что нечто подобное уже происходило, — какие-либо необъяснимые сообщения от людей, утверждающих, будто происходят из другой эпохи. Но эти мысли угнетали меня. Без сомнения, подобные сообщения были. И точно так же не подлежит сомнению, что этих людей объявляли безумцами или шарлатанами и отправляли их в тюрьмы и дома скорби. Если я хочу оставаться на свободе, чтобы побольше узнать об этом мире будущего и отыскать возможность вернуться в мое собственное время, то с моей стороны будет куда как не умно во всеуслышание настаивать на правде. Было бы лучше, если бы у меня признали амнезию. Это они поймут скорее. А если они смогут состряпать объяснение тому, как я попал в Теку Бенга, где уже семьдесят лет не ступала нога человека, — тогда я буду считать, что мне повезло! Придя к определенному решению, я во всех отношениях почувствовал себя намного лучше, откинулся на подушки и погрузился в дремоту. — Корабль сейчас приземлится, сэр. Голос санитара вырвал меня из объятий сна. Я начал выбираться из постели, но он удержал меня. — Не беспокойтесь, сэр. Просто лежите и наслаждайтесь полетом. Как только мы надежно пришвартуемся, мы переправим вас в больницу. Я только хотел проститься с вами. — Спасибо, — ответил я слабо. — Вам пришлось столько всего испытать, сэр, — заметил санитар с сочувствием. — Альпинизм в такой местности дело куда как непростое. — Кто же вам рассказал, что я альпинист? Он смутился. — Ну… никто, сэр. Мы только подумали… ну, это было самое простое объяснение. — Самое простое объяснение? Да почему бы, собственно, и нет? Еще раз сердечное спасибо! Он наморщил лоб и отвернулся. — Не стоит, сэр! Немного позднее винты, которыми моя кровать крепилась к полу, были отвинчены. Я почти не заметил, что корабль приземлился, — если не считать легкого чувства падения и нескольких встряхиваний. Мою кровать покатили по коридору в ту часть корабля, где, по моему суждению, находился центр. Огромные створчатые двери были опущены и превратились в трап, по которому можно было спуститься па землю; на него положили сходни, чтобы спустить мою кровать. Мы оказались на свежем теплом воздухе, и кровать немного подскакивала, когда ее повезли по траве к больничной повозке с большим красным крестом на белой стенке. Судя по внешнему виду, повозка была моторизированной. Во всяком случае, лошадей нигде не было видно. Когда я осмотрелся, меня ждал второй шок — от изумления. На огромном поле стояли башни, выказывающие большое сходство с парижской Эйфелевой башней, правда, немного меньше ее размерами. Примерно половина этих башен была занята — огромные пирамиды из стальных конструкций, к которым швартовалась добрая дюжина воздушных кораблей. Большинство их было куда крупнее гиганта, доставившего меня сюда. Совершенно очевидно, далеко не все воздушные корабли были военными. Некоторые — торговые, имена на их бортах были выписаны куда более изысканно и вычурно, чем, к примеру, у «Периклеса». Пока кровать тряслась по траве, доктор бежал рядом. — Как самочувствие? — Спасибо, лучше. Где мы? — Разве вы не узнаете? Катманду. Здесь наша главная квартира. Катманду! Когда я видел этот город в последний раз, это была типичная азиатская столица с домами, построенными в том архитектурном стиле, что не меняется веками. Однако теперь я видел вдали, за огромными портовыми сооружениями, гигантские здания, вздымающиеся в высоту, этаж за этажом, так что, казалось, они едва не задевали самые облака. Разумеется, внизу были также и непальские строения, однако они, такие маленькие, совершенно терялись рядом с уходящими в небо белыми башнями. Прежде чем меня подняли в моторизированную повозку, я заметил еще кое-что. Это была длинная стальная полоса, лежащая высоко на рядах серых опор и уходящая прочь из города, исчезая за горизонтом. — А это что? — спросил я доктора. Он ошеломленно уставился на меня. — Это? Монорельс. Ну, просто дорога. — Вы хотите сказать, что по этому рельсу ездит поезд? — Именно, — он замолчал, усаживаясь рядом со мной в повозку. Двери с легким шорохом закрылись. — Знаете, Бастэйбл, ваше удивление выглядит чертовски убедительно. Хотел бы я знать, что же именно с вами не в порядке. Я решил проверить на нем мою ложь. — Не может ли так статься, что это амнезия, доктор? — с легким толчком повозка двинулась вперед. Однако я не слышал знакомого тарахтенья двигателя внутреннего сгорания. — А что двигает эту штуку? — А вы как думаете? Разумеется, пар. Это обыкновенный паровой автомобиль. — Не бензин? — Надеюсь, нет! Примитив! Паровой двигатель намного эффективнее. Да ведь вы должны все это знать, Бастэйбл. Я, конечно, вовсе не хочу сказать, что вы намеренно и сознательно пытаетесь ввести меня в заблуждение, но… — Я думаю, вам лучше исходить из того, что я забыл решительно все, кроме своего имени, доктор. Все прочее, вероятно, проистекает из тех безумных представлений, во власти которых я находился. Результат переутомления и отчаяния, ведь это иногда случается. Возможно, вы обнаружите, что я принадлежал к одной из горных экспедиций, исчезнувших некоторое время назад. — Да, — в его голосе звучало облегчение. — Я уже думал об альпинистах. Вы действительно больше ничего не можете вспомнить о восхождении? Об именах остальных участников… или что-нибудь в этом роде? — Боюсь, что нет. — Ну ладно, — сказал он, довольный и этим, — во всяком случае, начало положено. Наконец машина остановилась, мою кровать вместе со мной выкатили наружу, на этот раз на высокий пандус, специально предназначенный для этой цели. Двери открылись без всякого участия людей, и я очутился в чистом светлом коридоре, откуда попал в помещение, казавшееся таким же чистым и светлым. О его предназначении оставалось только гадать. — Мы на месте, — сказал доктор. — И где же мы? — В больнице Черчилля — ее назвали в честь последнего вице-короля лорда Уинстона. Он много всякого хорошего сделал для Индии, наш Черчилль. — Не тот ли это Черчилль, который книги писал? Отчеты о войне? Тот самый парень, который со своими уланами начал наступление в Омдурмане в 1898 году? — Я думаю! Но это было в самом начале его карьеры. Вы, однако, довольно хорошо подкованы по части истории! — Ну да, потом ему пришлось здорово поднапрячься, — улыбнулся я, — чтобы стать вице-королем Индии! Доктор снова бросил на меня странный взгляд: — Ну хорошо, капитан Бастэйбл. Вы пробудете в Катманду только день или два — пока в Калькутту не отправится больничный поезд. Полагаю, вы нуждаетесь в специалисте… по амнезии. Самый ближайший из них находится в Калькутте. Я подавился вопросом. Я как раз думал о том, неужели Калькутта изменилась так же, как Катманду. — А нынче здесь довольно мирное местечко, не правда ли? — сказал я. — Мирное? Надеюсь. Время от времени у нас бывают небольшие неприятности с националистическими экстремистскими группами, но ничего серьезного. Войн здесь не было уже сто лет. — В таком случае, у меня и впрямь очень серьезные провалы в памяти, — сказал я, улыбаясь. Он неловко остановился возле моей кровати. — Э… ну да… а! — вскричал он с облегчением. — Вот и ваша сестра. Прощайте, Бастэйбл. Держите хвост пистолетом! Я хотел только еще… — он взял медицинскую сестру за локоть и увлек ее наружу; дверь за ними захлопнулась. Я не был бы мужчиной в полном смысле этого слова, если бы не признался, что появление моей сиделки возбудило во мне одновременно радость, и удивление. Я успел бросить на нее лишь один взгляд, однако этого было довольно, чтобы я понял, насколько все изменилось с 1902 года. Сестринская форма состояла из бело-голубого крахмального платья и высокого чепца, аккуратно приколотого к ее каштановым волосам. Совершенно обычная сестринская униформа, за исключением одного лишь обстоятельства: подол ее юбки отстоял от пола самое меньшее на десяток дюймов, овевая самую прелестную пару ножек, какую я когда-либо видел, за исключением сцены императорского театра на Лечестерской площади. Разумеется, такая одежда предоставляла сестре большую свободу движений и была существенно практичнее. Я спрашивал себя, неужели все женщины этой эпохи одеты так практично и так привлекательно. Если да, то впереди во время моего невольного путешествия в будущее меня ждало немало нечаянных радостей! Полагаю, что-то беспокоило мою сестру, когда она вернулась, потому что ее появление в равной степени повергло меня в смущение и очаровало. Было трудно видеть в ней обыкновенную честную молодую женщину (в действительности довольно-таки чопорную), поскольку, по представлениям моего времени, она была одета как девочка из ревю! Должно быть, я весьма заметно покраснел, потому что первым делом она пощупала мой пульс. Спустя краткое время вошел майор Пауэлл и придвинул к моей кровати металлический стул. — Ну, как вы себя чувствуете, старина? — Намного лучше, — ответил я. — Думаю, я страдаю потерей памяти. (Я так часто повторял эту фразу, что стало казаться, будто я пытаюсь убедить самого себя!). — Доктор уже говорил. Весьма вероятно. А вы вспоминаете поездку в горы, так? — Полагаю, что-то вроде восхождения на гору… да, припоминаю, — сказал я довольно естественным тоном. — Великолепно! Еще немного, и ваша память к вам вернется. Знаете, меня ужасно интересует то, что вы рассказали. Для меня это было бы изумительным везением, если бы вы действительно прибыли из 1902 года, так. Я слабо улыбнулся: — Почему же, майор Пауэлл? — Это было бы чрезвычайно полезно для моих исследований. К Теку Бенга у меня совершенно особый интерес. Знаете ли, этот город представляет собой загадку в архитектурном и историческом отношениях. По всем законам логики, его просто не должно существовать. А снимок с воздуха, который мы сделали, демонстрирует такое смешение архитектурных стилей, что напрашивается вывод: долгое время этот город был точкой пересечения различных культур всего мира. Невозможно поверить, я знаю. — И тем не менее я совершенно с вами согласен, — сказал я. — Кроме того, я думаю, там представлены некоторые культуры, происхождение которых относится к эпохам, предшествующим какой-либо историографии. Это действительно очень, очень древние строения. — Существуют, разумеется, различные мифы на этот счет. Однако на удивление немногочисленные. Большинство жрецов-кумбалари погибли во время землетрясения 1902 года, а остальное население этой области девственно-невежественно. После землетрясения они вообще больше не говорят о Теку Бенга; основная же часть изустных преданий утрачена до того, как в этом районе появились ученые. Полагаю, в этом и состоял ваш научный интерес, так? Поиски объяснений. Чертовски опасная экспедиция. Такая опасная, что мне никак не решиться, даже с воздушного корабля. Погодные условия так часто меняются. Даже экспедиция, оснащенная наилучшим образом, может разбиться, — он нахмурился. — И все же поразительно, что я никогда ничего не читал о вашем предприятии. Я думал, что прочел все, что так или иначе связано с Теку Бенга. Я уже направил на поиски наших архивных служащих. Чтобы выяснить, в каком полку вы служили и все такое. Скоро вы будете знать, кто вы такой. И если мы установим, что дома у вас остались родные, мы вас отправим к ним. — Очень любезно с вашей стороны, — сказал я. — Это самое малое, что мы можем сделать. Вы действительно археолог? Вы можете вспомнить? — Полагаю, уже да. В определенном отношении, — согласился я. — Я явно знаю очень многое о прошлом и абсолютно ничего о… настоящем. Он коротко рассмеялся: — Думаю, что понимаю вас. Так и есть. Постоянно копаешься в прошедшем. Во многих отношениях тогда было немного лучше, чем сегодня, так? — Я бы полнее ответил на ваш вопрос, если бы мог вспомнить о чем-нибудь таком из современной жизни, — теперь рассмеялся уже я. — Да, разумеется, — его лицо вновь обрело серьезное выражение. — Вы хотите сказать, что можете вспомнить обо всем, что имело место до 1902 года, — стало быть, задолго до вашего рождения — и совершенно ничего не знаете о том времени, которое последовало затем? Это самый своеобразный случай потери памяти, о каком я когда-либо слыхал. Вы должны были быть очень хорошим ученым, если ваша «память» так детальна. Могу ли я каким-либо образом помочь… восстановить ваши воспоминания? — Вы могли бы кратко обрисовать историю после 1902 года, — я решил, что очень ловко навел его на эти мысли. Он пожал плечами: — Собственно, не так уж много и случилось. Семьдесят лет славного мира, все при всем. Довольно скучно. — И никаких войн? — Ничего, что заслужило бы названия войны. Думаю, последнее тяжелое столкновение было бурской войной. — В Южной Африке? — Да, в 1910 году. Буры упорно добивались независимости. Заметьте, они были при этом не совсем не правы. Но мы их успокоили. Сражались шесть месяцев и потом еще сделали им целую кучу уступок. Судя по всему, что я читал, это, должно быть, была довольно кровавая война, — он вытащил из кармана куртки сигарету. — Вам не помешает, если я закурю? — Ни в коем случае. — Может быть, вы тоже хотите? — Благодарю. Я взял сигарету. Он быстро улыбнулся, зажигая мою сигарету предметом, похожим на коробочку с трутом, — своеобразный переносной зажигатель, решил я. Я постарался не слишком таращить глаза на эту штуку, когда наклонился вперед, чтобы прикурить. — Я чувствую себя немножко школьным учителем, — признался он н сунул переносной зажигатель в карман. — То есть когда я вам все это рассказываю. Но если это вам в чем-то поможет… — Определенно поможет, — заверил я его. — А что сталось с остальными великими державами — Францией, Италией, Россией, Германией…, - И Японией, — добавил он почти нехотя. — Какие трудности у них с колониями? — Ничего существенного. К тому же некоторые это заслужили. Тот способ, с помощью которого русские и японцы держат в повиновении свои китайские владения!.. — он закашлялся. — Не могу утверждать, что хорошо знаю их методы. Хотя китайцы, разумеется, тоже довольно-таки неуправляемое стадо, — он глубоко затянулся. — Американцы немного ленивы — особенно в их индокитайских колониях, однако мне это все же милее, нежели иной способ действий… — У американцев есть колонии? Он невольно рассмеялся над моим вопросом: — Забавно звучит, не так ли? Куба, Панама, Гавайи, Филиппины, Вьетнам, Корея, Тайвань — о да, у них внушительная империя, тут уж ничего не скажешь. Разумеется, они это так не называют. «Великое Американское Содружество Независимых Государств». Их отношения с Россией и Францией были одно время довольно напряженными, но относительно Англии до сих пор соблюдаются все обязательства. И пусть все идет дальше так же спокойно, сказал бы я. Наша империя — и Pax Britannica — по мне так, пусть они переживут всех. — Но были некоторые люди, — осторожно заметил я, — в годы, близкие к 1902-му, которые уже предвидели распад Британской империи. Майор Пауэлл рассмеялся от души. — Распад? Вы имеете в виду ипохондриков, вроде Редьярда Киплинга, Ллойд Джорджа и тому подобных людей? Боюсь, Киплинг сегодня больше не наслаждался бы прежним авторитетом. Хоть он и был настоящим человеком, но я думаю, в последнюю минуту утратил веру. Если бы он не погиб на бурской войне, то он еще изменил бы, надо полагать, свои воззрения. Нет, я думаю, можно с полным правом сказать, что самой старой империи мира суждена стабильность, какой она еще никогда не знала. Равновесие сил сохраняется очень хорошо. И это, в конце кондов, вовсе не во вред туземцам. — Катманду очень сильно изменился с 1902 года. Он снова бросил на меня подозрительный взгляд: — Знаете что, Бастэйбл, если бы я ничего не знал, я мог бы почти поверить в то, что вы действительно семьдесят лет проторчали на этой проклятой горе. Это в высшей степени поразительно — слышать, как такой молодой парень, как вы, говорит о прошлом подобным образом. — Мне очень жаль… — Вам не нужно извиняться. В конце концов, не ваша же вина! Но должен сказать, что психиатры на вас не нарадуются? Я улыбнулся: — То, что вы говорите, не кажется мне такими уж оптимистичным, — я указал на окно. — Вы не были бы настолько любезны, чтобы поднять жалюзи? Он взял маленький ящичек, лежавший на моем ночном столике. На ящичке имелись три кнопки. — Нажмите на эту! — посоветовал он мне. Я сделал, как он сказал, и, полный изумления, увидел, как жалюзи сами собой медленно свернулись рулоном и открылся вид на белые башни Катманду и часть аэропарка. — Они прекрасны, — сказал я, — эти воздушные корабли. — Да, разумеется, — отозвался он. — Я тоже так думаю. Знаете ли, для нас они стали уже чем-то само собой разумеющимся. Однако воздушный транспорт действительно дал Индии очень многое. И империи и, в конце концов, всему миру, если угодно. Возможность быстрой коммуникации. Незамедлительная торговля. Большая мобильность. — Что меня удивляет, — признался я, — так это то, что они удерживаются в воздухе. Я думал, газосодержащая камера все же металлическая. — Металл! — он затрясся от смеха. — Хотел бы я поверить в то, что вы меня ловко дурачите, Бастайбл! Металл! Полость состоит из борового волокна. Оно прочнее стали и несравненно легче. Газ — это гелий. В кабине кое-что сделано из металла, но в основном используется пластмасса. — Плас… что это? — осведомился я, полный любопытства. — Гм… Пластмасса… Ее изготавливают из химических соединений… О Господи, вы должны же были слышать о пластмассе, приятель! Я предполагаю, это своего рода резина, но ее можно изготавливать различной прочности, различной формы и упругости. Я отказался от попыток понять майора Пауэлла. Даже в лучшие времена я никогда не был большим специалистом в области естественных наук. Я принял загадку его «пластмассы», как мальчиком в школе принимал тайну электрического света. И все же перед лицом всех этих новшеств и чудес меня утешало то, что некоторые вещи изменились совсем незначительно. В действительности они даже стали лучше. Отчаянные критики империализма моих дней очень быстро потеряли бы дар речи, если бы им довелось услышать то, что только что услышал я, — и увидеть доказательства процветания и стабильности, как видел их я из моего окна. В этот миг я пылал гордостью за свою державу и благодарил Провидение за взгляд на Утопию. На протяжении последние семидесяти лет белый человек достойно нес свое бремя, такое сложилось у меня впечатление. Майор Пауэлл встал, подошел к окну и выглянул, словно услышал мои последние мысли; руки его обхватили за спиной офицерский стек. — Как бы хотели викторианцы дожить до этого, — пробормотал он. — До времени, когда все их мечты и идеалы воплотились с такой полнотой. Но и для пас еще осталось достаточно работы, — он повернулся, цепко поглядел на меня; его лицо наполовину скрывала тень. — И основательное изучение уроков прошлого помогает нам в этой работе, Бастэйбл. — Уверен, что вы правы. Он кивнул. — Я знаю, что прав, — он выпрямился и отсалютовал мне стеком. — Ну, дружище, мне пора. Долг зовет. Он шагнул к двери. И тут неожиданно произошло нечто странное. Приглушенный толчок, от которого, казалось, вздрогнуло все здание. Я услышал, как вдали взвыли сирены и забили колокола. Лицо майора Пауэлла внезапно стало мрачным, он, побледнел, его глаза заблистали гневом. — Что это было, майор? — Бомба. — Здесь? — Анархисты… Безумцы. Смутьяны. Европейцы с их излишней самоуверенностью. Ни в коем случае не индийцы. Немцы, русские, евреи — у них всех есть свой интерес в разрушении порядка. Он устремился вон из комнаты. Теперь его действительно призывал долг. Внезапный поворот от спокойствия к насильственным деяниям — от такого у меня перехватило дыхание. Я вновь откинулся на подушки и попробовал разглядеть, что происходит снаружи. Я видел армейские машины, мчащиеся через аэропарк. Вдали раздался еще один взрыв. Кто же в мире может быть столь безумным, чтобы желать разрушения такой Утопии?

Глава 6
Человек без цели

Было так же мало смысла размышлять о причинах взрыва, как и ломать себе голову над тем, как же мне удалось совершить путешествие в 1973 год. События, последовавшие в Катманду после случая с бомбой, промелькнули перед моими глазами слишком стремительно, покуда меня, словно редкостный музейный экспонат, таскали по этому миру. На следующее утро меня погрузили на однорельсовый поезд, следующий в Калькутту. Поезд имел форму воздушного корабля, с той только разницей, что был построен из стали и блестел латунью и цветными лакированными поверхностями. Он тащил за собой пятьдесят вагонов и мчался с устрашающей скоростью, достигавшей на прямых участках ста миль в час. Движущей силой этой невероятной машины был, как я узнал, электрический ток. Сделав несколько промежуточных остановок, мы достигли Калькутты за один день. Калькутта произвела на меня впечатление гигантского города, куда обширнее той Калькутты, что я знал; со сверкающими высотными строениями из стекла и бетона, перед которыми все то, чему я прежде дивился в Катманду, выглядело ничтожно малым. В Общественном Госпитале Калькутты меня обследовали двадцать специалистов, но все они объявили себя бессильными, и было принято решение как можно скорее отправить меня в Англию ближайшим воздушным транспортом. Мысль о том, чтобы преодолеть такое огромное расстояние по воздуху, наполняла меня поначалу беспокойством. Я все еще не мог поверить в существование материала, который был бы одновременно и легче, и прочнее стали, и точно так же трудно было мне довериться человеку, утверждавшему, будто может пролететь четыре тысячи миль без промежуточных приземлений. По целому ряду причин местная администрация предпочитала видеть меня в Англии, и одна из них заключалась, разумеется, в том, что чиновникам не удалось откопать в канцеляриях некоего капитана Бастэйбла, который числился бы в течение последнего десятилетия без вести пропавшим из своего полка. Они также подняли и документацию моего собственного полка и, естественно, установили, что в 1902 году какой-то капитан Бастэйбл действительно погиб в Теку Бенга. И теперь я был не только врачебной загадкой, но и представлял собой проблему для армейской службы безопасности, которая непременно хотела знать, как этот «Таинственный» (как они меня именовали) смог добиться идентичности с человеком, погибшим семьдесят лет назад. Я думаю, они подозревали во мне нечто вроде иностранного шпиона, однако, как я узнал потом, их объяснения на этот счет были такими же мутными, как и мои собственные. Так что я занял место на большом линейном корабле небесных просторов. А. Л. «Огни, Дрездена», корабле, построенном совместными усилиями немецкой фирмы «Крупп „Крупп — металлургический и машиностроительный концерн в Германии, основан в 1811 г.“. Воздушный Транспорт, А. О.» и британским предприятием «Виккерс „Виккерс — английский военно-промышленный концерн.“. Императорские Воздушные Пути Сообщения». Зарегистрированы «Огни Дрездена» были как чисто британская собственность и несли соответствующие опознавательные знаки, однако капитан и добрая половина команды были немцами. Как выяснилось, немцы были первыми, кто применил воздушный транспорт в широких масштабах и, между прочим, закрывшаяся компания «Цепеллин» «Цепеллин, Фердинанд (1838 — 1917) — немецкий конструктор дирижаблей, граф, генерал. Организатор производства (с 1900 г.) и серийного выпуска дирижаблей жесткой конструкции „цепеллин“.» распространила развитие воздушных кораблей по всему миру, пока Великобритания в сотрудничестве с Америкой не разработала боровое волокно и метод, с помощью которого корабли можно было поднимать и опускать без балласта. «Огни Дрездена» были оснащены прибором, который мог нагревать или остужать гелий при большой скорости и сложных маневрах. На борту огромного лайнера находились также новейшие модификации электрической счетной машины, которую люди 1973 года называли «компьютер» и которая была в состоянии корректировать курс корабля автоматически, без участия человека. Природу тяги я так и не смог до конца изучить. Это была одна-единственная огромная газовая турбина, и она приводила в движение гигантский винт — или, лучше сказать, пропеллер. Этот аппарат находился между больших хвостовых стабилизаторов. Возле него имелись также вспомогательные моторы. Они служили также для того, чтобы корректировать курс, обеспечивать повороты до 360 градусов, угловые отклонения, маневрирование, а также взлет и посадку корабля. Однако я еще не вполне описал непосредственное, чрезвычайно внушительное впечатление, производимое этим могучим воздушным судном. Оно было добрых тысячу футов в длину и триста в высоту (при этом большую часть высоты занимала, разумеется, газовая камера). У него имелись три палубы, расположенные одна над другой; внизу размещался первый класс; что до третьего, то он был па самом верху. Эта цельная гондола была в действительности нераздельна с газосодержащей камерой. Впереди, в сужающемся носу корабля, располагалась рубка, где постоянно несли службу более дюжины офицеров, выполняя всю сложную «мыслительную работу» корабля. Три причальные мачты требовались «Огням Дрездена», чтобы авиалайнер уверенно чувствовал себя на земле, и когда я впервые увидел его в аэропарке Калькутты (расположенном в десяти милях от города), у меня захватило дух, ибо рядом с этим кораблем все остальные — а среди них было несколько и довольно крупных — выглядели рыбешками возле кита. Я слышал уже, что он может взять четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Увидев корабль, я поверил в это. Лифт доставил меня и несколько других пассажиров через металлические клетки причальной мачты наверх, на посадку, где имелись крытые сходни, ведущие в коридор внутри корабля. Я ехал первым классом вместе с моим сопровождающим, неким лейтенантом Джаггером; под его надзором я находился до самого прибытия в Лондон. Условия проживания на этом корабле были настолько комфортабельными, что затмевали решительно все, что можно найти в классе «люкс» океанских путешествий наших дней. Оглядевшись, я начал понемногу успокаиваться. А когда «Огни Дрездена» снялись с якоря и с удивительной грацией взмыли в небо, я почувствовал себя едва ли не увереннее, чем на земле. Перелет из Калькутты в Лондон длился (с короткими остановками в Карачи и Адене) всего семьдесят два часа! Три дня, за которые мы пролетели Индию, Африку, Европу и три больших океана, при всевозможных погодных условиях! Я видел проплывающие внизу города, видел пустыни, горы и леса, исчезающие подо мной. Видел облака, выглядевшие живыми существами; проплывал над тучами, покуда внизу шел дождь, а у нас было спокойно и солнечно! Над нами расстилалось голубое небо, в то время как люди на земле мокли от дождя! Я питался за столом, который стоял так же надежно, как в отеле «Риц» (и кушанья были такими же дорогими, как там), пока мы пролетали над Индийским океаном; я наслаждался ужином в то время, как внизу проплывали пылающие пески Сахары. К тому времени, как мы прибыли в Лондон, полет стал для меня совсем естественным делом. Без сомнения, это был самый удобный способ путешествия, и к тому же самый аристократический. вынужден признаться, постепенно я начал считать себя счастливейшим человеком в истории нашего мира. Меня выхватили от смертельной опасности землетрясения 1902 года и уложили на колени комфортабельного существования 1973 года, в мир, который, судя по всему, решил большинство своих проблем. Разве это не величайшая удача, в которую почти невозможно поверить? Должен сознаться, именно так я тогда и думал. Мне только предстояло еще свести знакомство с Корженевским и другими. Прошу простить мне отступление. Я должен рассказывать историю так, как она происходила, и дать вам представление о моих чувствах по мере того, как развивались события, а не говорить о том, что думал об этом впоследствии. Итак, на закате третьего дня мы пролетели канал «Имеется в виду Ла-Манш.», и я смог увидеть, как далеко под нами вынырнули белые скалы Дувра. Вскоре после этого мы описали круг над огромным аэропарком Крэйдона в Сарри и начали посадку. Крэйдон был самым большим аэропарком Лондона, поскольку, само собой, такую огромную гавань не разместишь в Пикадилли. Крэйдоновский аэропарк был, как я позднее выяснил, самым большим в мире и располагался на территории свыше двенадцати миль. Здесь царило оживленное движение, о чем вряд ли стоит упоминать отдельно, десятков больших и малых, старых и новых, военных и гражданских кораблей. Те из нас, кто проделал весь путь из Индии, не должны были проходить таможенной инспекции, и мы прошли через вокзал прибытия и заняли места в специальном поезде на Лондон. И снова я был околдован всем тем, что разворачивалось вокруг меня, и был благодарен спокойному, ободряющему присутствию лейтенанта Мика Джаггера, который сопровождал меня на новое место и сейчас занял место рядом со мной. Лейтенант Джаггер достал в Крэйдоне газету и теперь протянул ее мне. Я с благодарностью взял. Размеры и самый вид газеты были мне непривычны, как и часть сокращений, однако я понял содержание большинства статей. Это была первая газета, увиденная мною со дня моего прибытия в 1973 год. У меня было десять минут просмотреть ее, прежде чем мы прибыли в Лондон. За это время я узнал о новой конвенции, подписанной великими державами. Она закрепляла общие цены на многие товары (как отвратительно было бы это представителям «свободного рынка»!) и согласовывала различные основополагающие законы, которые служили только к пользе граждан всех государств, подписавших конвенцию. В будущем невозможно станет больше, сообщала газета, чтобы какой-нибудь преступник совершил злодеяние в Тайване и, к примеру, бежал через море в Японскую Манчжурию или Британский Кантон. Закон был единогласно принят всеми великими державами, ему препятствовало значительное число лиц, находящихся не в ладах с правопорядком, — группы нигилистов, анархистов или социалистов, каковые, как поведала мне газета, имеют своей целью только разрушение во имя собственных прихотей. Было еще несколько других сообщений, часть их была непонятна, а часть незначительна, но я пробежал глазами все упоминанию нигилистах, поскольку они находились в известной связи с моим приключением в первый дань в Катманду. По мнению газеты, эти акты насилия абсолютно бессмысленны, ведь вся цивилизация неудержимо движется к миру, порядку и законности для всех и каждого. Что же на уме у этих безумцев? Некоторые из них, естественно, были националистами всех мастей, требующими независимости для своего региона задолго до того, как эти регионы подготовлены к независимости. Но все остальные — чего добиваются они? Разве возможно сделать Утопию лучше? Так спрашивал я сам себя. И вот мы прибыли на станцию Виктория, где в общем и целом еще сохранился викторианский вокзал, каким я помнил его с 1902 года. Когда мы вышли из поезда и направились к выходу, я увидел, что, несмотря на ночь, город лучится огнями. Электрическое освещение всех возможных цветов и сочетаний исходило из каждой узкой башни и каждого круглого купола. Залитые ярким светом подъезды, пандусы и скаты, и на всех уровнях вокруг этих башен двигался моторизированный транспорт. Машины поднимались вверх, спускались вниз, и казалось, будто они висят в воздухе. В этом новом Лондоне не было отвратительных рекламных щитов, не было светящихся рекламных надписей и безвкусных лозунгов, а когда мы съехали вниз по одному из скатов, я установил, что не было здесь больше и убогих трущоб, так хорошо знакомых мне по Лондону 1902 года. Нищета побеждена! Болезни изгнаны! Разумеется, нужда здесь никому не известна! Надеюсь, мне удалось хотя бы частично передать чувство восторга, которое я ощутил при первой своей встрече с Лондоном 1973 года. Не было ни малейшего сомнения в его красоте, чистоте, удивительно хорошо организованных удобствах для жителей. Без сомнения, все люди здесь отлично питались, они приветливы, хорошо одеты и во всех отношениях чрезвычайно довольны своей судьбой. Весь следующий день доктор Петере водил меня по Лондону в надежде, что знакомый пейзаж пробудит мое сознание ото сна. Я играл с ним в эту игру, поскольку у меня не было слишком большого выбора. В конце концов они откажутся от этого, я отдавал себе в этом отчет. Тогда я буду свободен и смогу выбирать, чем мне заняться. Возможно, я опять пойду на службу в армию, потому что привык к солдатской жизни. Но пока я не определился, я — человек без определенной цели. С тем же успехом я мог делать то, чего ожидали от меня другие. Куда бы я ни пришел, я удивлялся переменам, происшедшим с этим некогда грязным городом, покрытым пеленой тумана; Туман относился уже к области прошлого, воздух был чистым и свежим. Деревья, кусты, повсюду — цветы, где только были клочки зелени. Вокруг в больших количествах летали птицы и бабочки. На прекрасных площадях плескали фонтаны; мы то и дело натыкались на духовые оркестры, развлекающие публику, кукольный театр или каких-нибудь негритянских певцов. Не все старые здания исчезли. Я видел мост Тауэр и сам Тауэр такими сверкающе-чистыми, будто их только что построили; как и собор св. Павла, и здание Парламента, и Букингемский дворец (где была резиденция нового короля Эдуарда — Эдуарда VIII, в те времена довольно пожилого человека). Как всегда, британский народ взял самое лучшее из новшеств и сохранил лучшее из старого. Постепенно я стал смотреть на свое пребывание в 1973 году как на дивный отпуск. Отпуск, который, если мне повезет, будет длиться вечно.

КНИГА ВТОРАЯ
Новые удивительные происшествия. Открытие. И НЕСКОЛЬКО КАТАСТРОФ

Глава 1
Вопрос определения на службу

Должен признаться, следующие шесть месяцев я вел весьма комфортабельную жизнь. Я по-прежнему симулировал амнезию и, разумеется, ни одно из средств, применяемых врачами, не могло возвратить мне «память». Временами мне даже представлялось, что мир 1902 года — не более чем сон, — в высшей степени подробный, детальный, но все же сон. Поначалу меня это беспокоило, однако вскоре вопрос принадлежности к той или иной эпохе перестал играть для меня какую-либо роль. Я стал своего рода феноменом и на короткое время превратился в знаменитость. О моем загадочном появлении в Гималайских горах сочинялись газетные статьи, и предположения, особенно бульварной прессы, делались все более и более дикими. Некоторые из них были настолько фантастичны, что даже граничили с правдой! У меня брали интервью для кинематографа (эти цветные картины могли и говорить, и двигаться!), записывали беседы со мной на маркофон «Маркофон назван по имени Гульельмо Маркони (1874 — 1937), итальянского радиотехника и предпринимателя. В 1897 г, он получил патент на изобретение радиоприемника и организовал акционерное общество.» — это версия телефона, принимающего передачи с центральной станции почти в каждом доме: последние известия, пьесы, развлекательную музыку. Слушатели подчас усиливают сигнал маркофона настолько, что ухо едва выдерживает. Их можно слышать даже из другого дома — при желании. Кроме того, я участвовал в одном приеме, на котором присутствовал также премьер-министр от либеральной партии, сэр Джордж Браун (либералы правили страной свыше тридцати лет, а консерваторы превратились в партию, обреченную на поражение). Я пришел к выводу, что социалистические требования конца XIX — начала XX века оказали позитивное воздействие на такие разумные политические партии, как либеральная, и действительно дали толчок множеству социальных улучшений, свидетелем которых я и стал, Лишь в самое последнее время — я едва мог себе это представить! — змея социализма вновь начала поднимать голову. Не то чтобы нигилистические воззрения нашли себе много сторонников среди британского народа. Как обычно, эту идеологию использовали несколько фанатиков и истеричных интеллектуалов как средство осуществления своих личных безумных идей. Первые полгода я провел в разъездах по всем областям Великобритании — на шинном транспорте, воздушных кораблях, автомобилях с паровым двигателем, электромобилях и, разумеется, обнаружил, что почти вся страна изменилась до неузнаваемости. Большие города обустроены по лондонскому образцу. Между ними осуществлялась постоянная и скорая связь. Там, где некогда торговля создала оптимальные условия для коммуникаций, теперь каждый мог извлекать выгоду и удовольствие. Население значительно возросло, но английский рабочий стал таким же состоятельным, каков был буржуа средней руки в 1902 году, и ему требовалось работать всего лишь тридцать часов в неделю, чтобы вести поистине роскошную жизнь. Не было никаких проблем в том, чтобы найти для себя дом с хорошей обстановкой и работу, поскольку те, кто оказывались на родине «лишними», теперь охотно выражали готовность трудиться за пределами Британских островов. Каждый год уносил из Англии тысячи людей, которые разъезжались по всем уголкам империи: в Африку, Индию, Китайские протектораты, горные районы Австралии, Новую Зеландию и Канаду. Британцы оседали по всему миру и благодаря воздушным кораблям осваивали — а следовательно, и цивилизовали — даже малодоступные области. Сельская Англия оставалась нетронутой и такой же безупречной, какой была всегда. Паровые локомотивы не выплевывали дымных облаков над ее деревьями и посадками; рекламных щитов давно уже не существовало; как все отвратительные приметы британской повседневности начала века, они были искоренены. Люди даже весьма скромного достатка могли позволить себе электрический велосипед, а это означало, что горожане имели возможность наслаждаться природой, когда им хотелось. Цены были низкими, а заработки высокими, некоторые квалифицированные рабочие зарабатывали пять фунтов в неделю!). Если удавалось накопить немного денег, то для такой семьи не было решительно ничего из ряда вон выходящего в воздушном путешествии во Францию или Германию. С помощью сбережений простой человек мог позволить себе даже поездку по воздуху к своим близким в самые отдаленные уголки империи. Что же касается теневых сторон жизни — таковых, разумеется, почти не было, поскольку моральные и социальные уродства, их вызывающие, были ликвидированы. Суфражистки «Суфражистки (от англ. suffrage — избирательное право) — участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Движение распространилось во второй половине XIX — начале XX вв, в Англии, США и ряде других стран.» моих дней с удовольствием бы услышали, что женщины старше тридцати лет получили избирательные права; предоставление этого права женщинам с двадцати одного года обсуждается. Кстати, замечу, что длина женских платьев в Лондоне ни в коей мере не отличалась от той, которую я видел в Катманду. Спустя несколько месяцев я наконец набрался мужества пригласить пару симпатичных девушек в театр и на концерт. Обыкновенно то были дочери врачей или армейских офицеров, с которыми я проводил свободное время. По нашим понятиям, девушки были довольно «бойки» и довольно непринужденно держались в обществе, совершенно как мужчины. Преодолев первоначальное изумление по этому поводу, я нашел их поведение в высшей степени привлекательным. Пьесы, которые я смотрел, часто представлялись мне чересчур смелыми, нечто вроде шоу (хотя, слава богу, это не были политические представления). Наконец слава моя поблекла, и постепенно я начинал чувствовать себя далеко не так вольготно, оказавшись на долгих «каникулах» в будущем. Предложение от издателей написать мемуары я отклонил (мне было бы довольно трудно их написать, поскольку я страдал потерей памяти!) и стал перебирать различные варианты профессиональной деятельности. Поскольку изначально я начинал свою карьеру в армии, то пришел к заключению, что, если это возможно, хотел бы служить моей стране на этом поприще и в дальнейшем. Не без того, чтобы втайне я лелеял при этом мысль о том, что мне придется летать на воздушном корабле. После множества изысков я установил, что, не имея особо фундаментальной подготовки, могу занять пост в недавно образованной Воздушной Полиции Особого Назначения (ВПОН). Я мог бы сдать несколько экзаменов и пройти ускоренные шестимесячный курс, получив при этом минимальное образование, необходимое служащему ВПОНа; я был убежден в том, что сделаю это без труда. К примеру, мне явно не понадобится много времени на то, чтобы изучить Устав? Новый род войск, Воздушная Полиция Особого Назначения, первоначально набирала кадры из армии, однако туда приходили добровольцы и из морского, и из воздушного флотов. Ее вызвала к жизни необходимость охранять воздушные корабли от актов пиратства, нейтрализовывать потенциальных угонщиков (уже поступило несколько угроз от фанатиков, однако пока что ничего серьезного не произошло), защищать Пассажиров, жизни и имуществу которых во время полета могли бы угрожать грабители или иные преступники. Итак, я предложил свои услуги и был принят. Меня отправили на подготовительные курсы в Кардингтон в авиашколу, где я постиг некоторые тайны беспроволочного телефона, с помощью которого осуществляется связь на борту и, в случае необходимости, также с землей. Кроме того, мне преподали несколько уроков летной практики — это была единственная часть моего нового образования, сумевшая меня взволновать; основы метеорологии и т, п. Хотя воздушный полицейский скорее армейский офицер, нежели летчик, из чего явственно следует, что он едва ли сможет вести воздушный корабль, — все же считалось необходимым, чтобы он на случай крайней нужды имел хотя бы представление о том, как это делается. Таким образом, к концу первого года моего пребывания в будущем (странный парадокс!) я получил патент лейтенанта Его Императорского Величества Воздушной Полиции Особого Назначения и был командирован на А. Л. «Лох Несс». Противу всех ассоциаций, вызываемых этим именем, «Лох Несс» не была чудовищем. Это было маленькое изящное воздушное судно грузоподъемностью не более шестидесяти тонн. Оно было на диво хорошо управляемым. Я был рад получить назначение на него, хотя капитан и поморщил нос, узнав о необходимости взять меня на борт, и поначалу относился ко мне довольно прохладно. Обыкновенно чем больше воздушный корабль, тем он «уживчивее»; однако маленькая «Лох Несс» была на редкость подвижной, славной и надежной. Я думаю, самым длинным путешествием, которое мы когда-либо на ней предпринимали, было за Гибралтар; «Лох Несс» была, собственно, не оснащена для этого, поскольку являлась так называемым «мягкобрюхим» судном (газосодержащая камера была не из пластика, а из ткани) и не имела автоматического температурного контроля, так что приходилось чертовски внимательно следить за тем, чтобы газ не слишком нагревался относительно среднего температурного режима. На «Лох Несс» я научился многому из того, что касается, воздушных кораблей. Было жаль ее покидать, потому что в конце концов ты привязываешься к своему воздушному судну так, как моряк свыкается со своим кораблем. Однако ж меня откомандировали, чтобы я собрал кое-какие данные, и я выполнил задание довольно хорошо. После этого компания «Макафи» (ей принадлежала «Лох Несс») направила меня на только что построенную «Лох Этив», гордость авиалинии. «Лох Этив» напоминала первый большой корабль, на котором мне довелось летать, — торговое судно «Огни Дрездена». Но теперь, поскольку я уже познакомился с воздушными кораблями во всех подробностях, я мог по достоинству оценить все ее чудеса. В длину ома достигала более тысячи футов, имела по четыре дизельных мотора по каждому борту и реверсивные пропеллеры. Объем гелия составлял двенадцать миллионов куб, футов; газосодержащая камера была разделена на двадцать четыре отдельные камеры. Корпус был построен из дюралюминия. «Лох Этив» могла взять на борт четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Без особых усилий она развивала скорость до ста миль в час, а при хорошей погоде максимальная скорость вполне могла составить до ста пятидесяти миль. Вся ее аппаратура находилась внутри «чехла», включая моторизованные гондолы и их пропеллеры. Сверху и по бортам корпуса были встроены галереи для проведения осмотра. На случай необходимости мы имели при себе парашюты, лодки, спасательные жилеты и два воздушных шара. К услугам пассажиров, желающих развлечься, наличествовали кинематограф, танцевальный зал, фонограф, настольные игры, карточный стол и ресторан — все, что только можно пожелать на площади в одну четверть мили три тысячи футов! «Лох Этив» обслуживала Красную Линию, как мы ее называли (по цвету стран на карте), с небольшим отклонением от основного курса в сторону Америки. Мы летали из Великобритании над Канадой и США в Британский Эквадор, затем в Австралию, Гонконг, Калькутту, Аден и Каир, а оттуда назад, в Лондон. Моя задача состояла в том, чтобы приглядывать за подозрительными пассажирами. Я был обязан проводить досмотр, чтобы никто не проносил на борт оружие, бомбы или что-нибудь в том же роде; кроме того, в мои обязанности входило рассматривать жалобы пассажиров касательно небольших краж, мошенничества в игре, а также подозрений касательно предполагаемых диверсий. Эта работа оставляла мне много времени для того, чтобы просто наслаждаться полетом. Каких-либо серьезных происшествий почти не было. У нас был интересный состав пассажиров — на корабле были представлены все народы, все цвета кожи, все мировоззрения: индийские принцессы, африканские вожди, британские дипломаты, члены американского Конгресса, высокопоставленные военные, а как-то раз мы обслуживали президента Китайской республики (которая, как я должен, к сожалению, заметить, была всего лишь кучей разрозненных провинций под властью различных военных наместников). Самое большое впечатление произвели на меня образованность и мудрость туземных вождей, в особенности африканцев. Без сомнения, если бы не цвет кожи, многих из них вполне можно было бы принять за английских джентльменов. Ответственность за каждую мелочь при полете «Лох Этив», за каждого человека на борту нес старый капитан Хардинг. Он летал почти с самого начала образования воздушного флота, когда это занятие было еще довольно опасным делом. Он был, как я узнал, одним из последних оставшихся на флоте офицеров, кто командовал еще «летающей бомбой», как называли корабли на бензине и солярке. После катастрофы «Элефанта» в 1936 году такие суда были по международному соглашению изъяты из транспортного оборота и разобраны. У меня складывалось впечатление, что капитан Хардинг был не вполне доволен тем, что ему приходится командовать пассажирским судном, пусть даже таким современным, как «Лох Этив»; с другой стороны, сама мысль о том, чтобы уйти на покой, вызывала у него яростный протест. Воздух был его родной стихией, как он говорил, и будь он проклят, если ему придется провести остаток жизни в какой-нибудь чертовой обезьяньей клетке. Мне всегда казалось, что он просто умрет, если его заставят отказаться от летного дела. Он был одним из честнейших людей, каких я когда-либо знал, и я проникся к нему глубочайшей симпатией. В его обществе я проводил много времени, когда у меня не было работы на борту, а таких часов выдавалось немало. «В этой набитой компьютерами рубке ям вообще не нужен никакой капитан, — говаривал он обычно с горечью в голосе. — Если бы они только захотели, они могли бы отправить этот ящик из Лондона по телефону». Полагаю, моя большая симпатия к капитану Хардингу и привела к первой катастрофе в моей новой жизни. Эта катастрофа повлекла за собой другие, все более тяжкие по своим последствиям, пока меня наконец не постиг полный крах… Но я опять забегаю вперед. Все началось с неожиданной перемены погоды после того, как мы покинули Сан-Франциско, держа курс на Британский Эквадор, Таити, Тонга и дальше на запад. Возлагайте ответственность на стихию или на меня самого… Однако я скорее склоняюсь к тому, чтобы считать виноватым во всем маленького агрессивного калифорнийского «следопыта» по имени Рейган. Нет ни малейших сомнений: не появись Рейган на борту «Лох Этив», я бы не впутался в последующие события — события, которые должны были изменить судьбу значительного количества людей, если даже не целого мира.

Глава 2
Человек с длинной палкой

Мы стояли в аэропарке Беркли и брали на борт товары и пассажиров. Мы немного выбились из расписания, поскольку задержались, пока искали место стоянки, и теперь торопились нагнать время. Я наблюдал за погрузкой и посадкой. Огромные реечные ящики поднимались в грузовые люки под нижней палубой и исчезали в недрах корабля. Судно было пришвартовано пятьюдесятью толстыми стальными тросами и совершенно спокойно стояло у своей мачты. Не стану отрицать: когда я смотрел вверх, на мой корабль, я исполнялся гордости. Обводы «Лох Этив» мерцали серебряно-голубым, а круглые пластины с «Юнион Джеком» на хвостовых «плавниках» сверкали. Ее данные были написаны на борту: РМА 801 (ее регистрационный номер), «Лох Этив», Лондон, линия Макафи, Эдинбург. А вокруг стояли корабли Американских имперских путей сообщения, Версальской линии, Королевской Австро-Прусской аэрокомпании, Императорского Российского Воздухоплавательного Общества, Аэрокомпании Японии, Итальянской Королевской Воздушной Линии и многих других, более мелких компаний. Но «Лох Этив», по моим воззрениям, была прекраснее всех. Без сомнения, она была одним из знаменитейших пассажирских судов. В некотором отдалении от сооружений аэропарка я разглядел зеленый электробус, который приближался по траве к нашей мачте. Вероятно, наши последние пассажиры. Довольно поздно они явились, подумал я. Меня уже поставили в известность о том, что «Вильям Рэндолф Херст» сошел с линии из-за поломки в машинном отделении и что мы, поскольку у нас с ним в общем и целом один маршрут, возьмем к себе некоторых его пассажиров. Скорее всего, это были именно они. Мы были уже готовы к отлету. Я проследил, как лебедки поднимают на борт последний груз, как закрываются люки на «брюхе» корабля, и с известным облегчением вернулся к мачте. Хотя в полой сердцевине причальной мачты функционировал лифт, он был предназначен только для пассажиров и офицеров. Обслуга пользовалась винтовой лестницей, обвивающей шахту лифта. Я посмотрел, как экипаж быстро поднимается наверх, чтобы занять свои места. Тапки, доставившие топливо, давно уже отогнали от корабля. Я стоял возле корабельных офицеров, проверявших билеты и посадочные талоны справа и слева от входа в лифт. Состоятельные американцы, которые садились на наш корабль, не имели при себе решительно ничего подозрительного, разве что выглядели немного раздраженными из-за того, что приходится лететь другим судном. Увидев в конце очереди одного пассажира, я невольно улыбнулся. Ему было около пятидесяти лет, и он был довольно чудаковато одет: шорты цвета хаки, гольфы до колен, зеленая рубашка, сплошь усеянная значками. В руке он держал полированное древко с маленьким флажком, а на голове его сидела коричневая шляпа с большими полями. Забавное впечатление только усиливалось мрачным выражением его налитого кровью шишковатого лица. Коленки и нос у него розово блестели, и я поневоле принял его за комика, у которого не хватило времени переодеться после спектакля. Позади него столпилось около двадцати двенадцатилетних пареньков, одетых точно так же, с рюкзачками за спиной и флагштоками в руках. Все они глядели столь же убийственно серьезно, как и их старший товарищ. — Святые небеса, почему они так вырядились? — спросил я офицера, стоящего рядом. — Это американская версия юношеских бригад Баден-Поуэлла «Полковник Р. Баден-Поуэлл (1857 — 1941) — основатель скаутского движения, которое зародилось в Великобритании в начале XX в.», — пояснил он. — Разве вы никогда не были скаутом? Я покачал головой. — А эти — кто они? — Рузвельтовские скауты, — сказал он мне. — Полагаю, юные мустангеры. — Но их предводитель вовсе не выглядит таким уж юным. Тем временем забавный человек уже повернулся ко мне спиной. Я увидел его выступающую заднюю часть, на которой шорты натянулись, грозя вот-вот лопнуть. — Целая куча подобных людей так и остается на всю жизнь бойскаутами, — заметил офицер. — Они никогда не взрослеют. Да вы наверняка знаете таких. Им бы только командовать детишками. — Я только рад, что не мне приходится приглядывать за сорванцами, — произнес я сочувственно, скользя взглядом по прыщавым физиономиям, нервно поглядывающим из-под широких полей шляп. Эти ребята явно еще ни разу не бывали на воздушном корабле. И тут я заметил нечто, показавшее мне, насколько я забыл о своих обязанностях. На обширной талии предводителя юных следопытов был застегнут кожаный пояс, а на поясе болталась гигантская кобура. Когда он подошел к офицеру, проверявшему его билет, я подождал, пока они закончат разговор, после чего вежливо поздоровался. — Мне очень жаль, сэр, но боюсь, все оружие придется сдать, прежде чем вы ступите на борт. Если бы вы были столь любезны и вручили мне свой пистолет… Человек сердито взмахнул своим флагштоком и попытался протиснуться на корабль, минуя меня. — За мной, парни! — Мне очень жаль, сэр, но я не имею права допустить вас на борт, пока… — Это мое право — носить оружие, если мне того хочется. Что за болван!.. — Это постановление Международной Компании Авиаперевозок, сэр. Если вы передадите мне свое оружие, я выдам вам квитанцию, и вы получите его снова, когда… — я бросил взгляд на его билет. — Когда мы совершим посадку в Сиднее, мистер Рейган. — Капитан Рейган, — оборвал он меня. — Юный мустангер. — Капитан Рейган. Если вы не отдадите мне пистолет, я не смогу допустить вас на борт. — На американском корабле у меня не возникло бы этих дурацких неприятностей. Подождите, когда… — Международное постановление распространяется на американские корабли точно так же, как и на британские, сэр. В таком случае нам придется стартовать без вас, — и я демонстративно посмотрел на часы. — Сопляк! Выскочка! От гнева он сделался пурпурно-красным и забормотал себе под нос нечто невразумительное, потом принялся суетливо возиться с застежками на поясе и отстегивать кобуру. Поколебавшись, протянул ее мне. Я расстегнул ее и осмотрел оружие. — Знаю, — буркнул он. — Пневматический пистолет. Но очень сильный. — Однако постановление распространяется и на это, сэр. А остальные… э… ваши ребята, они тоже вооружены подобным же образом? — Разумеется, нет. Я был среди мустангеров. Настоящих мустангеров. Один из последних. Идемте, парни! — он указал своим флагштоком вперед и шагнул в лифт. Весь отряд серьезных мальчиков сурово воззрился на меня, ибо я был виновен в том, что их предводитель подвергся унижению. В лифте еще оставалось место для меня, но я решил лучше подняться по лестнице. Я не был уверен в том, что еще долго смогу держать себя в руках. Как только я очутился на борту, я сдал оружие казначею и получил у него расписку. Ее я отдал первому же стюарду, который попался мне на пути, и сказал ему, чтобы он передал ее капитану Рейгану. После чего направился в рубку. Мы уже собирались отчаливать. В эти минуты рубка всегда манила меня к себе. Зрелище никогда не могло мне наскучить. Тросы отвязывали один за другим, и я чувствовал, как корабль слегка вздрагивал, словно он был полон нетерпения скорее полностью освободиться от пут и взмыть в воздух. Взревели моторы, и в зеркалах я смог разглядеть, как медленно вращаются пропеллеры. Капитан бросил взгляд вперед, вниз, затем взглянул в перископ, чтобы убедиться в том, что за кормой путь свободен. Он отдал приказы; убрали сходни и пришвартовали их к корпусу. Теперь корабль держался у мачты только двумя цепями. Капитан Хардинг заговорил в телефон: — Готовность к отправлению! — Все готово, сэр! — отозвался в динамике голос диспетчера с мачты. — Отчаливаем! Легкий толчок — отстегнули цепи. «Лох Этив» начала разворачиваться, ее нос был все еще направлен в сторону посадочной площадки причальной мачты. — Все машины задний ход! Судя по голосу капитана Хардинга, он был рад снова оказаться в воздухе. Он пригладил свои седые усы, топорщившиеся, как у моржа. Заревели дизельные моторы, когда мы дали задний ход. Корабль наклонился сильнее. — Два градуса лево руля, штурман! — сказал капитан. — Есть, сэр! Два градуса лево руля! — Высота пятьсот футов! И держать высоту! — Есть пятьсот футов, сэр, — штурман повернул штурвал, у которого стоял. Вокруг нас в большой рубке гудели и тикали различные приборы, и мы видели на них множество цифровых показаний, которые наверняка привели бы в полное замешательство капитана какого-нибудь старого корабля. Под нами огромный аэропарк становился все меньше и меньше. Мы вылетели к сверкающим водам залива Сан-Франциско. Внизу мы видели корпуса морских судов — отсюда они казались крошечными. «Лох Этив» маневрировала блестяще, как всегда. И вот мы летим над океаном. — Пять градусов лево руля, штурман! — сказал капитан Хардинг и наклонился над экраном компьютера. — Есть пять градусов лево руля, сэр. Мы стали поворачиваться, так что в иллюминаторах рубки всеми цветами радуги начали переливаться небоскребы Сан-Франциско. — Высота тысяча пятьсот футов! — Есть высота тысяча пятьсот футов, сэр. Мы поднялись еще выше, пройдя сквозь несколько рваных облаков, и очутились в ясном голубом пространстве. — Все машины полный вперед! Чудовищно, взвыв, могучие машины погнали корабль вперед. Мы держали курс на Южную Америку. Делая сто двадцать миль в час, имея на борту триста восемьдесят человек и сорок восемь тонн груза, «Лох Этив» летела теперь без всякого напряжения, как орел, несущий в когтях мышку. До самого вечера весь экипаж обсуждал мое столкновение с предводителем юных следопытов. Офицеры давали мне советы, как лучше разобраться с «мустангером Ронни» (как кто-то успел уже его окрестить), но я заверил их, что весь остаток путешествия буду тщательно обходить его стороной, разве что он окажется опасным угонщиком. Однако, как вскоре показало дальнейшее, он вовсе не разделял моего желания избегать встречи с ним. Мое следующее свидание с Ронни воспоследовало в тот же вечер, когда я завершал контрольный обход корабля — обыкновенно это была скучная и обременительная повседневная обязанность. В проспектах компании отделка «Лох Этив» характеризовалась как «роскошная», а в помещениях первого класса роскошь становилась поистине расточительной. Повсюду был пластик, имитирующий мрамор, сосну, красное дерево и тик, сталь, медь или золото. Шелковые и плюшевые занавеси висели на широких панорамных окнах вдоль всего корабля; мягкие ковры голубого, красного, желтого цвета устилали полы; в комнатах и на палубе стояли удобные кресла. Рестораны, курительные комнаты, бары и ванные — все было оснащено самой современной техникой превосходного дизайна, озарено сверкающим электрическим светом. Именно эта роскошь и делала «Лох Этив» одним из самых дорогих кораблей воздушной линии. Притом большинство пассажиров держалось того мнения, что цены слишком высоки. Когда я добрался до третьего класса, меня уже неудержимо влекло в кровать. И тут внезапно из одного из боковых коридоров, ведущих в столовые, выскочил капитан юных мустангеров собственной персоной. Его лицо заливала багровая краска. Он прямо-таки кипел от гнева. — У меня имеются жалобы! — взревел он, хватая меня за руку. На комплимент я и не надеялся. Я поднял брови. — Да, жалобы — на ресторан, — продолжал он. — Вам лучше обсудить это со стюардом, сэр, — с облегчением ответил я. — Я только что жаловался главному стюарду, и он отказался что-либо предпринять, — он просто впивался в меня глазами. — Вы ведь офицер, не так ли? Я не стал отрицать. — Но моя задача состоит в том, чтобы обеспечивать на корабле безопасность. — А как насчет морали? Я был искренне удивлен. — Морали, сэр? — переспросил я. — Именно так я и сказал, молодой человек. Я несу ответственность за моих скаутов. Я никак не мог представить себе, что им придется стать свидетелями такой распущенности, такой демонстрации бесстыдства… Идемте! Больше из любопытства, чем по какой-либо иной причине я позволил ему увлечь меня за собой в столовую. Там играл довольно пресный джаз и танцевало несколько пар. Люди за столами ели и беседовали, и немало пассажиров глазело туда, где принимали пищу все двадцать юных мустангеров. — Вот! — зашипел Рейган. — Вот! Что вы теперь скажете? — Не вижу ничего особенного, сэр. — Никто не предупреждал меня заранее, что я отправляюсь на борт летучего Содома! И летучей Гоморры! Бесстыдные женщины выставляются здесь на всеобщее обозрение — вы только поглядите! Поглядите! Я вынужден был признать, что некоторые девушки были в довольно смелых вечерних Туалетах. Однако здесь не было ничего такого, чего не увидишь каждый день в Лондоне. — А эта чудовищная музыка! Музыка диких джунглей! — он указал на музыкантов, которые выглядели так, словно их истомила скука. — И что еще ужаснее, — он придвинулся ближе и задышал мне в ухо, — прямо возле нас, молодой человек, прямо возле нас обедают ниггеры. И это — приличный корабль? За столом неподалеку от следопытов разместилась группа индийских правительственных служащих, которые только что сдали в Лондоне экзамен и теперь следовали в Гонконг. Они все были хорошо одеты и спокойно беседовали между собой. — И белые мальчики вынуждены есть, буквально сталкиваясь с ниггерами локтями, — продолжал Рейган. — Они знают, что нас пересадили на этот корабль против нашей воли. На чистом американском корабле… Появился главный стюард. Он послал мне усталый взгляд, полный сочувствия. Я старательно искал выход из сложившейся ситуации. — Может быть, этот пассажир и его мальчики могли бы обедать в своих каютах? — предложил я стюарду. — Это не выход! — в глазах Рейгана появился бешеный блеск. — Я обязан блюсти дисциплину. Следить за тем, чтобы мальчики кушали аккуратно и не пачкались. Я было хотел уже сдаться, когда стюард сделал хитрое лицо и предложил поставить вокруг их стола ширму. Правда, таким образом невозможно перекрыть музыку, но капитан и его ребята в дальнейшем были бы, по крайней мере, избавлены от необходимости лицезреть полуодетых дам и выносить вид индийских правительственных служащих. Рейган немилостиво принял этот компромисс и хотел уже возвратиться к своему столу, когда один из мальчиков с позеленевшим лицом подбежал к нему, прижимая к губам салфетку. За ним последовал другой. — Мне кажется, Дубровского укачало, сэр. Я поскорее сбежал, оставив Рейгана стоять посреди столовой и во всю глотку призывать санитаров. Хотя «воздушная болезнь» обусловлена преимущественно психическими факторами, она тоже может оказаться заразной, и вскоре, к моему великому облегчению, я узнал, что Рейган со всем своим отрядом лежит, сраженный ею. Когда двумя днями позднее мы прибыли в Кито в Британском Эквадоре, я больше ничего не слышал о скаутах. Зато они задали хлопот одному из корабельных врачей. В Кито мы сделали короткую остановку, взяли на борт несколько пассажиров, почту и две клетки с обезьянами для австралийского зоопарка. Не успели мы долететь до Тихого океана, как Рейган был уже одинаково знаменит как среди экипажа, так и среди пассажиров. Хотя несколько человек и могли побить его рекорды, все же для большинства он стал весьма ценной персоной, поскольку на его счет можно было потешаться бесконечно. Капитан Хардинг еще не сталкивался с Рейганом, и когда рассказы о моих затруднениях дошли до его ушей, они его немало позабавили. — Вам следовало жестче взять его в оборот, лейтенант Бастэйбл! Это нечто особенное — укрощение строптивого пассажира, знаете ли. — Но ведь этот парень ненормальный. Вы бы хоть раз посмотрели в его глаза, — сказал я. Мы принимали вместе по стаканчику в маленьком офицерском баре над рубкой, Хардинг улыбался мне сочувственно, но большую часть моих проблем он совершенно явно относил на счет моей неопытности и того прискорбного факта, что я в общем и целом был просто сухопутной крысой. Первая часть нашего перелета от Южной Америки к южным островам была безоблачной, как всегда, и мы свободно летели по голубому, залитому солнечным светом небу. Когда наконец показался Пука-Пука, мы получили по рации сообщение о неожиданном шторме, разразившемся над Папеэте «Папеэте — город и порт на острове Таити.». Вскоре связь прервали тяжелые электрические помехи, однако к этому времени у нас еще не было трудностей с тем, чтобы удерживать корабль в равновесии. Стюарды предупредили пассажиров о том, что, когда мы приблизимся к Таити, возможно, будет сильный ветер. Однако мы надеемся прибыть на остров без опозданий. Мы подняли корабль на высоту две с половиной тысячи футов и таким образом сделали попытку избежать неблагоприятных воздушных потоков. Инженеры в дизельном отделении получили приказ гнать «Лох Этив» на полную мощность, как только мы окажемся в эпицентре бури. Несколькими минутами спустя странно потемнело и холодный серый свет хлынул в панорамные окна. Включили электрическое освещение. В следующую секунду мы уже находились в центре грозы и слышали, как град стучит по нашему огромному корпусу. Звук был такой, словно тысячи автоматических ружей одновременно открыли огонь. Не было слышно ни слова. Температура резко упала, и мы дрожали от холода, пока система обогрева не перестроилась на новые условия. Вокруг нас бушевали громы и молнии, и «Лох Этив» слегка вздрагивала, однако ее моторы ревели упрямо, и мы все глубже погружались в черные клубящиеся тучи. Не было никакой опасности, что молния ударит в наш полностью изолированный корпус. В конце концов облака расступились, и мы увидели кипящее море. — Я рад; что мы не там, внизу, — заметил с ухмылкой капитан Хардинг. — Раз за разом будешь радоваться тому, что люди додумались до воздушных кораблей. В телефонных приемниках рубки зазвучала нежная музыка. Капитан велел второму помощнику ее выключить. — Почему это считается чем-то хорошим — никогда не понимал. У меня свело желудок, когда корабль провалился в воздушную яму, прежде чем снова стабилизироваться. Я ощутил нечто вроде страха. Впервые с тех пор, как майор Пауэлл подобрал меня в Теку Бенга, я нервничал на борту воздушного корабля. А с того дня, казалось, прошли столетия. — И вправду тошнотная посадка, — проворчал капитан. — Самая скверная из всех, что упомню, для этого времени года, — он застегнул сюртук. — Что у нас с высотой, штурман? — Мы держим ее, сэр. Дверь в рубку распахнулась, и ворвался третий офицер. Он был в бешенстве. — Что случилось? — спросил я его. — Черт бы его побрал! — выругался он. — Я только что выдержал настоящую баталию с вашим закадычным дружком, Бастэйбл. Этот мерзкий тип Рейган! Он вопил насчет спасательных шлюпок и парашютов. Совсем рехнулся. Никогда еще не встречал таких пассажиров. Сказал, что хочет спрыгнуть. У меня была с ним отвратительная перебранка. Он желает говорить с вами, сэр. Немедленно, — третий офицер обращался к капитану. Я улыбнулся Хардингу, который ответил мне растерянной усмешкой. — И что вы ему сказали, третий? — Решил, что только так смогу его успокоить, сэр, — третий офицер нахмурился. — Это было единственное, что мне еще пришло в голову, иначе все закончилось бы попросту тем, что я набил бы ему морду. — Этого бы лучше не делать, третий, — капитан вынул свою трубку и зажег ее. — Для компании будет не слишком хорошо, если он вздумает на нас жаловаться, а? Кроме того, мы несем особую ответственность — вежливость по отношению к империалистической Америке и все такое прочее. Третий офицер повернулся ко мне: — Вероятно, вам он тоже уже рассказывал о том, что у него большие политические связи в высших правительственных кругах Америки и что они вас в порошок сотрут. Я невольно рассмеялся: — Нет, до меня он с этим еще не добрался. Затем град забарабанил еще сильнее и ветер взвыл так яростно, словно для него было оскорблением видеть, что мы все еще остаемся в воздухе. Корабль нырнул на пугающую глубину, затем снова выровнялся. Он дрожал от кормы до носа. Снаружи было темно хоть глаз выколи. Молнии вспыхивали вокруг нас. Намереваясь успокоить пассажиров, я пошел к двери, поскольку в рубке, собственно, делать мне было нечего. В этот момент дверь рванули и ввалился Рейган — олицетворение обнаженного ужаса — со свитой бледных скаутов. Приближаясь к капитану Хардингу, Рейган дико размахивал своей тростью: — Я несу ответственность за этих мальчиков, капитан. Их родители доверили мне их жизни! Я требую, чтобы нам немедленно были выданы спасательные шлюпки и парашюты! — Пожалуйста, вернитесь в свою каюту, сэр! — твердо отвечал Хардинг. — Корабль абсолютно надежен. Однако было бы лучше, если бы пассажиры сейчас по нему не бродили. Особенно это касается рубки. Если вы нервничаете, корабельный врач с удовольствием снабдит вас успокоительным. Вместо ответа Рейган проревел бессвязную чушь. Капитан Хардинг сунул трубку в рот и повернулся к нему спиной: — Прошу вас, оставьте мою рубку, сэр! Я подошел к нему: — Полагаю, теперь вам лучше… Но Рейган положил свою мясистую руку на плечо капитана Хардинга. — Послушайте, капитан! Я имею право… Капитан повернулся к нему и произнес ледяным тоном: — Может быть, кто-нибудь из господ офицеров все-таки будет столь любезен и проводит этого пассажира в его каюту? Третий помощник и я схватили Рейгана и оттащили его назад. Он был так ошарашен, что оказал весьма слабое сопротивление. Он трясся всем телом. Мы выволокли его из рубки в коридор, где я подозвал двух матросов, чтобы передать «Ронии» им, поскольку пришел в такую ярость от угроз Рейгана капитану Хардингу, что не был больше уверен в своей выдержке. Мне казалось, что я не смогу обходиться с этим человеком спокойно. Когда я вернулся в рубку, Хардинг курил свою трубочку, как будто ничего не случилось. — Проклятая истеричная баба, — проворчал он про себя. — Надеюсь, скороды выйдем из полосы шторма.

Глава 3
Стыд и срам!

Когда мы наконец достигли Таити и пробились сквозь облака в надежде стать на якорь, нашим глазам открылась картина острова, над которым только что отбушевал тайфун. Корабль трясло и раскачивало, и мы не могли ничего сделать, кроме как удерживать его в воздухе. Целые пальмовые рощи были повалены на землю ветром. Многие здания получили тяжелые повреждения. В аэропарке остались только три причальные мачты, и у них уже стояли два корабля. Потребовался весь имеющийся в наличии дополнительный кабель, чтобы надежно укрепить их. Полностью уяснив себе положение, капитан приказал штурману описать над аэропарком круг и оставил рубку. — Сейчас вернусь, — сказал он. Третий помощник подмигнул мне. — Ничуть не удивлюсь, если он решил порадовать себя глоточком рома. Не осудишь, после такого шторма, да еще с этим Рейганом на борту. Большой корабль продолжал кружить сквозь яростно завывающий ветер, который не выказывал ни малейшего намерения улечься. И сколько бы я ни смотрел на аэропарк, ветер все носился и носился над его мачтами. Минуло четверть часа, а капитан в рубке все не показывался. — На него это совсем не похоже — отсутствовать так долго, — сказал я. Прошло еще пять минут. Затем третий помощник позвал матроса, чтобы тот заглянул в каюту капитана и посмотрел, все ли у него в порядке. Вскоре после этого матрос примчался обратно, на его лице было написано полнейшее отчаяние. — Капитан, сэр, там, наверху. В кладовой, где парашюты. Ранен, сэр. Доктор уже идет. — В кладовой? Но что ему там понадобилось? Поскольку больше никто из офицеров не мог оставить свое место в рубке, за матросом в узкий коридор последовал я. Мы поднялись по короткому трапу наверх, к офицерским каютам, прошли мимо каюты капитана и оказались у второй короткой лестницы, ведущей к проходу между шкафами, где хранилось спасательное снаряжение. Здесь было довольно темно, однако я сразу увидел капитана, лежащего у последней ступеньки с искаженным от боли лицом. Я опустился возле него на колени. — Упал с проклятой лестницы, — каждое слово давалось капитану с трудом. — Думаю, сломал ногу, — корабль вздрогнул под очередным ударом ветра. — Этот чертов Рейган… обнаружил его, когда он пытался вскрыть шкаф с парашютами. Залез наверх, чтобы прогнать. Он меня столкнул… а! — Где он сейчас, сэр? — Сбежал. Со страху, должно быть. Пришел врач, осмотрел ногу. — Боюсь, это перелом. В таком случае, вам придется сойти на сушу, капитан, и как следует подлечиться. Я видел, какие глаза были у капитана, когда он услышал приговор доктора. В них застыл неприкрытый ужас. Если теперь ему придется надолго остаться внизу, то он больше не сможет вернуться на службу. Он уже перешагнул границы пенсионного возраста. Вождь следопытов Рейган успешно завершил летную карьеру Хардинга — и тем самым положил предел самой его жизни. Если бы в этот миг Рейган оказался рядом, думаю, я убил бы его! Наконец шторм улегся. Мы маневрировали еще полчаса, прежде чем спустились к аэропарку. Небо полностью очистилось, сияло солнце. Таити был таким же дивно прекрасным, как всегда. Если не считать повреждений, причиненных бурей нескольким зданиям, и вырванных с корнем деревьев, ничто больше не напоминало о том, что недавно здесь бушевал тайфун. Позднее я увидел, как санитары подняли носилки с капитаном и понесли к мачте. Я смотрел, как лифт увозит его на землю, где уже ждал больничный экипаж. На душе у меня было ужасно. Я был твердо уверен в том, что никогда больше не увижу капитана. Господь милосердный, как ненавидел я этого Рейгана за все, что он натворил! Никогда в жизни я никого не ненавидел так яростно. Хардинг был одним из немногих в мире будущего, к кому я испытывал настоящую привязанность. Может быть, потому, что Хардинг был уже старым человеком и больше принадлежал к моему миру, чем к своему собственному. И вот он исчез из моей жизни, исчез навсегда. Я чувствовал себя ужасно одиноким, доложу я вам. Я дал себе слово особенно внимательно следить отныне за «капитаном» Рейганом. Тонга вынырнул и пропал, и внезапно оказалось, что мы взяли уже курс на Сидней. Мы летели со скоростью сто двадцать миль при встречном ветре, который по сравнению с только что преодоленным тайфуном казался не серьезнее нежного дуновения. С нашей встречи па Таити Рейган и его следопыты еще не покидали своих кают, чтобы перекусить за своими дурацкими ширмами. По крайней мере, кажется, собственная глупость сделала «Ронни» робким. Он знал, что в истории с парашютами хватил через край. Когда мы как-то раз столкнулись в коридоре, он опустил взгляд и не произнес ни слова, покуда мы не разминулись. Но потом произошел тот самый случай, который и привел к последующим катастрофам. В последний вечер перед нашим прибытием в Сидней вопли из столовой третьего класса долетели до рубки. Опять какие-то неприятности. Я нехотя покинул рубку и направился к кают-компании. В углу возле двери в камбуз царило настоящее столпотворение. Стюарды в белых кителях, матросы в синих робах, мужчины в костюмах, девушки в коротких платьях — все теснились там, наскакивая на человека в хорошо всем известных шортах цвета хаки и зеленой рубашке юного мустангера. На краю свалки суетилось несколько перепуганных следопытов. Потом я увидел лицо Рейгана. Он обхватил обеими руками свой флагшток и нещадно бил им всякого, кто хотел его схватить. Взгляд его застыл, лицо залила пурпурная краска. Он выкрикивал бессвязные угрозы, и я понимал только одно отвратительное слово: — Ниггер! Ниггер! Ниггер! В стороне индийские государственные служащие переговаривались с молодым офицером, который и окликнул меня. — Что все это значит, Муир? — осведомился я. Муир покачал головой. — Насколько я уяснил, этот господин, — он указал на служащего, — спросил, не может ли он одолжить солонку со стола капитана Рейгана. На что мистер Рейган ударил его палкой, после чего набросился на друзей этого господина… Только теперь я увидел, что на лбу индийца осталось красное пятно — след от удара. Я взял себя в руки, насколько мне это удалось, и крикнул: — Так, господа, довольно! Выпустите его! Не могли бы вы разойтись? Пожалуйста, разойдитесь! Пассажиры и члены экипажа с благодарностью отступили от Рейгана. Тот остался стоять, задыхаясь, с сумасшедшим взором. Он был вне себя. Внезапно он подскочил к ближайшему столу и закрылся своим флагштоком, приняв боевую позицию. Я пытался заговорить с ним разумно, отлично сознавая: мой долг — сохранить доброе имя нашей авиакомпании и сберечь мою репутацию. Нельзя дать мистеру Рейгану ни малейшей возможности пожаловаться на кого-либо или использовать свои политические связи нам во вред. Трудно было не забывать обо всем этом, особенно если учесть, как сильно ненавидел я этого типа. Я прилагал все усилия, чтобы выразить ему сочувствие и успокоить его. — Все уже позади, капитан Рейган. Если вы извинитесь перед джентльменом, которого ударили… — Я должен извиняться? Перед этими отбросами? Рыча, Рейган опустил свой флагшток на меня. Я схватил палку и выволок висящего на ней капитана из-за стола. Если мне придется ударить этого безумца, чтобы утихомирить его, никто не сможет потом меня попрекнуть. Но оказалось, что сумасшествие заразно. Рейган поднял ко мне искаженное злобой лицо и заревел: — Руки прочь от моей трости, вы, богом проклятая британская тряпка, подтирающая ниггерские задницы! И это было уже чересчур. Я действительно не могу вспомнить, как нанес первый удар. Я только знал, что бил его снова и снова и что под конец меня силой оттащили от него. Помню его жуткое разбитое, залитое кровью лицо. Еще я знаю, что кричал что-то о том, как он разбил жизнь капитану. Помню трость — я держал ее в руках и все колотил его, покуда несколько матросов не оторвали меня от моей жертвы. И внезапно наступила полная тишина, пугающая тишина, и Рейган лежал, измочаленный, окровавленный, неподвижный, на полу — наверное, он был мертв. Плохо соображая, я обернулся и увидел полные ужаса лица — следопыты, пассажиры, матросы. Второй помощник, взявший теперь на себя командование кораблем, торопливо подошел к месту происшествия и осмотрел Рейгана. Я спросил: — Он мертв? — Должен был быть, — отозвался кто-то. — Но он еще жив. Второй помощник подошел ко мне; сострадание было написано на его лице. — Бастэйбл, бедняга, — сказал он. — Вам не следовало этого делать, старина. Боюсь, теперь у вас будут серьезные неприятности. Разумеется, как только мы приземлились в Сиднее, меня отстранили от службы и доставили на главную квартиру местного отделения Воздушной Полиции Особого Назначения. Все отнеслись ко мне с пониманием, особенно после того, как выслушали всю историю целиком от других офицеров «Лох Этив». Но Рейган уже успел передать вечерним газетам собственную версию. Худшее произошло. «ЗВЕРСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ ОФИЦЕРА ПОЛИЦИИ С АМЕРИКАНСКИМ ТУРИСТОМ» — под таким заголовком вышел «Сидней гералд», а большинство сообщений были сенсационной стряпней самого скверного пошиба, и все они стояли на первых полосах. Разумеется, назывались имена: судно и авиакомпания. Упоминалась недавно созданная Его Императорского Величества Воздушная Полиция Особого Назначения. («Разве этого мы ожидаем от людей, которых призываем, чтобы они защищали нас?» — вопрошала одна из газет.) Брали интервью у пассажиров, цитировали первое, неофициальное заявление сиднейского бюро авиакомпании. Я в прессе, естественно, не сказал ни слова — и некоторые газеты тут же истолковали мое молчание как признание. Я набросился на Рейгана без всякого повода и пытался его убить! Затем я получил телеграмму от моего лондонского начальства: «Немедленно возвращайтесь». Я пал духом. Подавленное настроение охватило меня и не выпускало больше. Упрямое, холодное. Все обратное путешествие в Лондон на борту военного корабля «Беспощадный» меня терзали мрачные мысли. Что касается армии, то тут моему поведению не будет оправданий. Я знал, что предстану перед военным судом и, вероятно, буду уволен. Такую перспективу приятной не назовешь. По прибытии в Лондон меня немедленно доставили на главную квартиру ВПОНа возле небольшого военного аэропарка. В казарме я был взят под стражу — до тех пор, пока не придет решение моей участи из военного министерства. Насколько можно было судить, Рейгана убедили отказаться от прежних своих показаний и признать, что он серьезно провоцировал меня; несмотря на это, я, конечно же, был недопустимо несдержан, и в любом случае мне предстоял суд. Через несколько дней после того, как я узнал о решении Рейгана, меня пригласили в штаб командования. Генерал-майор Фри был очень порядочный человек, военный старой школы. Он понимал, что произошло, однако довольно свободно высказал мне свою позицию. — Видите ли, Бастэйбл, я знаю, через что вы прошли. Сперва потеря памяти, теперь этот… Ну, эта ваша вспышка, если угодно. Наплыв необузданного гнева, не так ли? Мне такое знакомо. Но вы понимаете, я не могу быть уверен в том, что подобного не повторится. Я имею в виду, старая травма головного мозга и все такое… немножко все вперемешку, не так ли? Я болезненно улыбнулся ему, насколько теперь припоминаю. — Вы хотите сказать, сэр, что я сумасшедший? — Нет, нет, нет, конечно же нет. Скажем так: нервный. В общем, коротко и ясно, Бастэйбл: я хочу, чтобы вы подали в отставку. Он неловко откашлялся и, не глядя на меня, предложил мне сигарету. Я отказался. Потом встал и отдал честь. — Я совершенно понимаю вас, сэр, и ценю ваше доверие. С вашей стороны это было чрезвычайно предупредительно. Разумеется, я подам рапорт. Завтра утром вас устроит? — Превосходно. Не спешите. Мне очень жаль терять вас. Будьте счастливы, Бастэйбл. Я полагаю, вы не должны беспокоиться о том, что Макафи что-либо предпримет против вас. Капитан Хардинг высказался перед владельцами компании в вашу пользу… Остальные офицеры, разумеется, тоже. — Благодарю вас за то, что сказали мне это. — Не стоит благодарности. Прощайте, Бастэйбл! — он встал, энергично встряхнул мою руку. — Ах, вот еще. С вами хочет поговорить ваш брат. Мне об этом доложили. Он хотел бы встретиться с вами сегодня вечером в Королевском клубе аэронавтов. — Мой брат, сэр? — Разве вам не известно, что у вас есть брат? У меня был брат. Даже три. Но я оставил их в 1902 году. Я вышел из приемной генерала с таким ощущением, будто полностью потерял рассудок. Вернулся на свою квартиру, упаковал немногочисленные пожитки в сумку, переоделся в штатское, сел в электрокэб и отправился на Пикадилли, к Королевскому клубу аэронавтов. Для чего кому-то потребовалось выдавать себя за моего брата? Возможно, этому существует очень простое объяснение. Конечно же, это просто недоразумение. Однако я не был полностью уверен.

Глава 4
Богемный братец

Откинувшись на мягком сиденье электрокэба, я уставился в окно и попытался собраться с мыслями. После того случая с Рейганом я был точно оглушен и только теперь, когда оставил свою квартиру, начал сознавать последствия своего поступка. Мне стало ясно, что я в общем и целом отделался довольно дешево. Однако все сходилось к тому, что мои усилия утвердиться в обществе 70-х годов только что потерпели окончательный крах. Только теперь я стал еще худшим отщепенцем, чем в первое мое появление. Я обесчестил мой мундир, нарушил границы дозволенного. Но еще хуже было то, что блаженное сновидение постепенно превращалось для меня в жуткий кошмар. Я вынул часы. Было всего лишь три часа пополудни, никто не назвал бы это время «вечерним». Я понятия не имел, какой прием ждет меня в клубе. Естественно, я был его членом, однако очень легко могло случиться так, что там уже все готово для моего исключения после моей позорной отставки из ВПОНа. В этом я бы не мог никого упрекнуть. В конце концов, я, вероятно, поставил в неловкое положение других членов клуба. Но мне хотелось оттянуть свое появление там, насколько это возможно. Я постучал по крыше кэба, сказал водителю, чтобы он высадил меня у следующего же перехода на пешеходный тротуар; спустился, заплатил, сколько положено, после чего принялся бесцельно бродить между стройных колонн, поддерживающих наземную дорогу. Я глазел на выставленные в витринах экзотические товары; они поступали из всех уголков империи и напоминали мне о тех далеких странах, которые я, возможно, больше никогда не увижу. В поисках того, что способно было отвлечь меня от горьких мыслей, я отправился в кинематограф и посмотрел музыкальный фильм. Действие происходило в XVI веке. Американский актер по имени Хэмфри Богарт представлял сэра Фрэнсиса Дрейка, а шведка (насколько я знал, жена Богарта) по имени Грета Гарбо — королеву Елизавету. Самое удивительное заключается в том, что это было самое ясное мое впечатление от того дня. Около семи я вернулся к клубу, незамеченным проскользнул в приятный мягкий сумрак бара, украшенного десятками сувениров, которые напоминали о знаменитых воздушных кораблях. Несколько пареньков болтали за столиками, но меня, по счастью, никто не узнал. Я заказал виски с содовой и довольно быстро опрокинул первый стаканчик. Вслед за первым успел пропустить еще парочку, прежде чем кто-то дотронулся до моей руки. Я тут же развернулся в ожидании того, что меня попросят покинуть клуб. Однако я увидел перед собой молодого человека с дружеской улыбкой на лице, одетого, как я уже к тому времени знал, по моде первого семестра Оксфорда. Его черные, довольно длинные волосы, были зачесаны назад без пробора. Он носил пиджак с бархатными отворотами, багряно-красный шелковый галстук и брюки, тесные в бедрах и очень просторные ниже колена. В 1902 году такой туалет был бы довольно близок к облачению так называемых «эстетов». Все в целом сильно смахивало па богему, а я всегда недоверчиво относился к людям в подобных «мундирах». Они совершенно не в моем вкусе. Насколько я оставался незамеченным, настолько молодой человек притягивал к себе неодобрительные взоры решительно всех присутствующих. Он был мне в высшей степени неприятен. Казалось, «эстет» совершенно не замечает, какое впечатление производит в клубе. Взяв мою вялую руку, он сердечно пожал ее. — Вы — мой брат Освальд, не так ли? — Я Освальд Бастэйбл, — подтвердил я, — однако не думаю, чтобы именно меня вы искали. У меня нет брата. Он подбоченился и улыбнулся. — Почем вам знать? Полагаю, вы страдаете потерей памяти? — Ну…да… Было совершенно очевидно: я вряд ли мог утверждать, что потерял память и в то же время решительно отрицать, что у меня есть брат. Я сам поставил себя в эту идиотское положение. — Почему же тогда вы не объявлялись раньше? — парировал я. — Когда газеты пестрели всякой чушью на мой счет? Ом потер подбородок и с усмешкой взглянул на меня. — В то время я был за границей, — сказал он. — В Китае, если быть точным. Там чувствуешь себя немного оторванным от здешней жизни. — Послушайте, вы, — сказал я, теряя терпение, — вы же чертовски хорошо знаете, что никакой вы мне не брат. Не знаю, чего вы добиваетесь, но я бы предпочел, чтобы вы оставили меня в покое! Он снова широко улыбнулся. — Вы абсолютно правы. Я вам не брат. Меня зовут Демпси — Корнелиус Демпси. Я надумал выдать себя за вашего брата, чтобы задеть ваше любопытство. Мне хотелось быть уверенным, что вы придете. И тем не менее… — тут он снова одарил меня насмешливым взглядом. — Однако странно, что при полной потере памяти вы, тем не менее, точно знаете — брата у вас нет. Останемся здесь и побеседуем немного или отправимся куда-нибудь в другое место и чуть-чуть выпьем? — Я совершенно не уверен в том, что мне хочется того или другого, мистер Демпси. В конце концов, вы мне до сих пор не объяснили, как это вам взбрело на ум морочить меня подобным образом. Жестокая вышла бы шутка, если бы я вам поверил. — Возможно, — непринужденно согласился он. — С другой стороны, у вас, без сомнения, имелась веская причина симулировать амнезию. Может быть, вы что-то скрываете? Да разве подобным образом вы не скрыли от властей, кто вы на самом деле? — Если мне и есть, что скрывать, то это касается меня одного. Могу заверить вас, мистер Демпси, что «Освальд Бастэйбл» — единственное имя, которое я когда-либо носил. Итак — я был бы вам признателен, если бы теперь вы оставили меня в покое. У меня довольно других проблем. — Но именно поэтому я и здесь, Бастэйбл. Чтобы помочь вам. Мне очень жаль, если я задел ваши чувства. Я действительно хочу вам помочь. Уделите мне всего полчаса, — он огляделся. — За углом есть довольно милое заведение, где мы могли бы выпить. Я вздохнул: — Хорошо. В конце концов, терять мне было нечего. Какой-то миг я еще спрашивал себя, неужели этот высокомерный, такой холодный и такой самоуверенный молодой человек действительно знает, что со мной случилось? Но потом я отбросил эти мысли. Мы покинули ККА и отправились в Барлинггон, одно из немногих мест, которое почти не изменилось с 1902 года. Корнелиус Демпси остановился перед дверью, не имевшей никакой вывески. Ему пришлось несколько раз надавить на медный звонок, прежде чем отворили. Наружу высунулась пожилая женщина. Увидев Демпси, она впустила нас в темный коридор. Откуда-то снизу доносились голоса и смех, и, судя по звукам, здесь находилось нечто вроде клуба с баром. Мы спустились на несколько ступенек и вошли в слабо освещенное помещение, где стояло несколько столов без скатерти. За ними сидели молодые люди и женщины, все одетые по той же моде, что и Демпси. Некоторые из них приветствовали его, пока мы пробирались между столов. Как только мы сели, тотчас подошел кельнер, и Демпси заказал бутылку столового вина. Я чувствовал себя в высшей степени неуютно, хотя, разумеется, состояние мое было далеко не так плачевно, как в моем собственном клубе. Это было мое первое знакомство с той стороной лондонской жизни, существование которой я до сих пор почти не замечал. Когда принесли вино, я махом выпил целый стакан. Если мне суждено быть отщепенцем, горько подумал я, то придется привыкать к пивнушкам такого пошиба. Демпси смотрел, как я пью, и у него было такое выражение лица, точно он забавлялся. — Вероятно, вы никогда еще не бывали в подвальчиках, а? — Нет. Я налил себе второй стакан. — Здесь вы можете расслабиться. Атмосфера совершенно свободная и непринужденная. Вам нравится вино? — Спасибо, — я откинулся на спинку стула и попытался обрести невозмутимый вид. — И что все это значит, мистер Демпси? — Я исхожу из того факта, что в настоящий момент вы безработный. — Это даже преуменьшение. — Неважно. Именно о том и речь. Я случайно узнал об одной работе для вас, если вас это интересует. На воздушном корабле. С капитаном я уже говорил, он готов взять вас. Он знает вашу историю. Я ощутил недоверие. — Что это за работа, мистер Демпси? Ни один порядочный капитан… — Этот капитан — один из самых порядочных людей, которые когда-либо командовали кораблем, — теперь он отбросил свою насмешливую манеру говорить и стал вполне серьезным. — Я глубоко уважаю его и знаю, что вы бы тоже его полюбили. Он прямолинеен, как трость. — Но почему?.. — Его корабль — довольно-таки старый ящик. Не сравнить с большим линейным фрегатом или чем-то вроде того. Старомодный, медлительный, занимается главным образом перевозкой грузов. Товары, к которым другие интереса не испытывают. Маленькие поручения. Иногда опасные дела. Вы знаете такие суда. — Видел. Я глотнул вина. Этот шанс лучше всего, на что я мог надеяться, и мне чертовски повезло, что мне его предложили. Была своя логика в том, что маленький корабль, перебивающийся случайными грузами, с трудом мог заполучить на службу образованного летчика. Ведь на больших судах жалованье неизмеримо выше. И все же в тот момент я еще не был по-настоящему заинтересован. Меня до сих пор переполняла горечь. — Но вы уверены, что капитану известна вся история? Знаете ли, из армии я вылетел не просто так. — Я знаю причину, — серьезно возразил Демпси. — И мне она импонирует. — Импонирует? Но почему? — Скажем просто, я терпеть не могу таких типов, как этот Рейган. И я восхищаюсь тем, что вы сделали для индийца, на которого он набросился. Это доказывает, что вы — порядочный парень и правильно смотрите на вещи. Не уверен, что с удовольствием услышал такую похвалу из уст молодого человека. Я пожал плечами: — Я ненавидел Рейгана за тот вред, что он причинил моему капитану. Демпси улыбнулся: — Можете интерпретировать это, как хотите, Бастэйбл. Во всяком случае, вы можете получить работу. Хотите? Я осушил второй стакан вина и наморщил лоб. — Я не гак уж уверен, что… Демпси налил мне еще. — Я не собираюсь уговаривать вас делать то, чего вы по-настоящему не хотите. Но должен напомнить, не многие капитаны взяли бы вас на должность выше матроса. По крайней мере, долгое время. — Не сомневаюсь. Демпси зажег длинную сигару. — Может быть, у вас есть друзья, которые предложили вам хорошую работу на земле? — Друзья? Нет. У меня нет друзей, — это было чистой правдой. Из всех моих знакомых ближе всего подходил под определение друга капитан Хардинг. — И вы знаете воздушные корабли. Вы смогли бы управиться с одним из них в случае необходимости? — Вероятно. Я сдал экзамен на патент второго помощника. Но в любом случае я довольно слаб в части практики. — Этому вы быстро научитесь. — Как же вы свели знакомство с капитаном сухогруза? — спросил я. — Разве вы не студент? Демпси опустил глаза: — Вы имеете в виду первый семестр Оксфорда? Был. Но это другая история. Знаете, я следил за ходом развития событий с того момента, как вас нашли на вершине горы. Должен признаться, вы были властелином моей фантазии. Я невольно рассмеялся, пусть даже смех мой прозвучал не слишком весело. — Ну, вероятно, с вашей стороны очень великодушно — помогать мне. Когда же я познакомлюсь с вашим капитаном? — Вас устроит сегодняшний вечер? — Демпси нарочито улыбнулся. — Мы могли бы поехать в Крэй-дон на моей машине. Что скажете? Я пожал плечами: — Почему бы и нет?

Глава 5
Капитан Корженевский

Демпси гнал в Крэйдон довольно быстро, и должен признать, что он удивительно ловко управлялся со своим старомодным «морданом». За полчаса мы были уже па месте. Крэйдон — типичный аэрогородок. Своим существованием он обязан аэропарку, и, куда ни бросишь взор, всюду что-нибудь да напомнит об этом. Многие отели названы в память знаменитых воздушных кораблей, а улицы так и кишат летчиками из всех стран. По сравнению с другими это довольно шумный и развязный город: он был совершенно похож на старые морские порты моего времени. (Вероятно, мне нужно было бы говорить обо всем этом не «был», а «будет», но как-то трудно делать это, поскольку события относятся к моему личному прошлому.) Демпси зарулил в передний двор маленького отеля в одной из небольших улочек. Отель назывался «Ариман на отдыхе» и в минувшие эпохи определенно был станцией почтовых карет. Как сообщала вывеска, этот отель находился в старой части города и представлял собой разительную противоположность башням из стекла и бетона, громоздящимся в большей части Крэйдона. Демпси провел меня по большому бару, где толкались летчики старого поколения, которые явно предпочитали атмосферу «Аримана…» комфортабельным отелям «люкс». Поднявшись по деревянной лестнице, мы прошли холл и коридор и остановились перед дверью в самом конце коридора. Демпси постучал. — Капитан! Вы не примете нас, сэр? Я был поражен искренним почтением, едва ли не благоговением, прозвучавшим в тоне молодого человека, когда он обратился к капитану. — Входите! — голос был гортанный и хриплый — чужеземный голос. Мы вошли в уютную комнату. В камине пылал огонь, и это был единственный источник света. В высоком кожаном «вольтеровском» кресле сидел человек лет примерно шестидесяти. У него была клиновидная бородка серо-стального цвета и такие же волосы. Серо-голубые глаза глядели твердо и проницательно. Этот взгляд вызывал абсолютное доверие. У капитана был крупный горбатый нос, волевой рот, и когда он встал, я увидел, что он сравнительно небольшого роста, но крепко сложен. Когда Демпси представил нас друг другу, пожатие его руки было твердым. — Капитан Корженевский, это лейтенант Бастэйбл. — Как поживаете, лейтенант? — он говорил с сильным акцентом, однако четко выговаривал слова. — Рад познакомиться с вами. — Как поживаете, сэр? Думаю, вам лучше обращаться ко мне просто «мистер». Сегодня решилась моя отставка из ВПОНа, и я теперь человек штатский. Корженевский улыбнулся, повернулся к тяжелому буфету из еловой древесины. — Могу я предложить вам что-нибудь выпить, мистер Бастэйбл? — Благодарю, сэр. Виски. — Отлично. А вам, Демпси? — Стакан шабли было бы неплохо, если не возражаете, капитан. — Хорошо. На Коржеиевском был толстый белый свитер с круглым воротом; черно-синие брюки от парадной летной формы; на стуле возле письменного стола я увидел пиджак с капитанскими знаками различия, а на самом столе — довольно поношенную фуражку. — Я передал мистеру Бастэйблу ваше предложение, сэр, — доложил Демпси, принимая свой стакан шабли. — Именно поэтому мы здесь. Корженевский провел по губам рукой, задумчиво рассматривая меня. — Разумеется, — пробормотал он. Он отдал нам паши стаканы, вернулся к буфету и налил себе немного виски, добавив содовой. — Знаете, у меня настоятельная нужда во втором помощнике. Мне нужен человек с большим летным опытом, но в Англии мне такого не напять, а тех, кого обыкновенно находят в подобных ситуациях, я брать не хочу. Я читал о вас. Горячая голова, а? Я тряхнул головой. Неожиданно у меня возникло ощущение, что я очень хочу служить под командой Корженевского. Меня мгновенно охватила симпатия к этому человеку. — Как правило, нет, сэр. В том случае были… ну, особенные обстоятельства, сэр. — Я так и думал. До недавнего времени у меня был очень хороший помощник. Паренек по имени Марло. В Макао у него возникли какие-то трудности. Капитан нахмурился и взял сигару из черного портсигара. Он предложил и мне; я с благодарностью согласился, а Демпси с улыбкой отказался. Когда капитан Корженевский говорил, он не сводил с меня глаз, и у меня было такое чувство, будто он исследует самые глубины моей души. Каждое его слово звучало очень весомо, и все движения были медленными и выверенными. — Вас нашли в Гималаях. Вы потеряли память. Учились и получили патент лейтенанта воздушной полиции. Попали в драку с пассажиром на «Лох Этив». Нанесли ему тяжкие повреждения. Пассажир был изрядный кляузник, а? — Да, сэр. Сигара на вкус оказалась удивительно нежной и сладкой. — Он отказался есть рядом с индийцами, насколько я слышал? — Помимо всего прочего, сэр. — Хорошо, — Корженевский послал мне еще один взгляд — острый, испытующий. — Рейган был виноват в том, что наш капитан сломал себе ногу, сэр. Для старика это означало окончательно удалиться на покой. Одну только мысль об этом капитан просто не в состоянии был вынести, сэр. Корженевский кивнул: — Знаю, что он чувствовал. Капитал Хардинг. Как-то познакомился с ним. Первоклассный летчик. Стало быть, ваше преступление состоит в излишней преданности, а? При известных условиях лояльность становится отягчающим обстоятельством, а? Его слова, казалось, имели какое-то особенное значение, не вполне для меня понятное. — Полагаю… да, сэр. — Хорошо. Демпси сказал: — Сэр, мне кажется, он, по крайней мере, эмоционально — один из нас. Корженевский поднял руку, заставляя молодого человека замолчать. Затем, погрузившись в свои мысли, капитан уставился в огонь. Несколькими минутами позднее он повернулся и сказал: — Я поляк, мистер Бастэйбл. Натурализованный британец, но урожденный поляк. Если я вернусь на родину, меня расстреляют. Знаете, почему? — Вы изгнанник, сэр? Русские?.. — Точно. Русские. Польша — часть их империи. Я держался того мнения, что это не правильно и что необходимо дать народам право свободно определять свою судьбу. Об этом я отнюдь не молчал. Много лет назад. Кто-то услышал. Так я был изгнан. Тогда я поступил на службу в британский торговый воздушный флот. Потому что был польским патриотом, — он пожал плечами. Я спрашивал себя, зачем он мне это рассказывает, однако чувствовал: он преследует определенную цель, и внимал ему со всевозможным почтением. Наконец он снова взглянул на меня: — Вот видите, мистер Бастэйбл, мы с вами, стало быть, оба отщепенцы. Каждый на свой лад. Не потому, что хотели этого, но потому, что у нас не было другого выбора. — Понимаю, сэр. Я все еще был немного растерян, однако говорить больше ничего не стал. — У меня есть корабль, — сказал Корженевский. — Внешность у него неприглядная, но это все еще хорошее маленькое судно. Хотите пойти с нами, мистер Бастэйбл? — С удовольствием, сэр. Я очень признателен… — Вам не нужно благодарить, мистер Бастэйбл. Мне требуется второй помощник, а вам — работа. Плата не очень высокая. Пять фунтов в неделю. — Спасибо, сэр. — Хорошо. Я все еще недоумевал: что общего может быть между молодым человеком из богемы и старым капитаном? Но складывалось впечатление, что они очень хорошо знают друг друга. — Думаю, вы могли бы остановиться на эту ночь в нашем отеле, если вам угодно, — продолжал капитан Корженевский. — Утром приходите на борт. Восемь часов — вам подходит? — Отлично, сэр. — Хорошо. Я взял свою сумку и выжидательно посмотрел на Демпси. Молодой человек взглянул на капитана, широко улыбнулся и потрепал меня по плечу: — Устраивайтесь здесь как следует. Я скоро приду. Мне еще нужно обсудить с капитаном кое-что. Довольно-таки сильно сбитый с толку, я простился с моим новым капитаном и покинул комнату. Закрывая за собой дверь, я еще услышал, как Демпси заговорил: — А теперь насчет пассажиров, сэр… На следующее утро омнибус доставил меня в аэропарк. У мачт лежали десятки воздушных кораблей; они приземлялись, стартовали; кишели, как пчелы в гигантском улье. В лучах осеннего солнца их борта мерцали серебром, золотом, алебастром. Еще прошлым вечером Демпси дал мне название судна, по которому я должен найти Корженевского. Оно называлось «Скиталец» (я еще подумал, что это довольно романтическое имя). Служащие аэропарка сказали мне, что он пришвартован к мачте № 14. Теперь, при холодном свете дня, я постепенно начинал задаваться вопросом, не слишком ли опрометчиво я поступил, принимая новое назначение. Однако на раздумья и взвешивания всех «за» и «против» уже не оставалось времени. В конце концов, я смогу покинуть корабль в любое время, если выяснится, что работа не отвечает моим ожиданиям. Когда я добрался до мачты № 14, то выяснил, что «Скитальца» отогнали в другое место, освобождая эту мачту для русского сухогруза со скоропортящимся товаром, который необходимо выгрузить как можно скорее. При этом никто не знал, где стоит теперь «Скиталец». Наконец, после того как я полчаса потерял без всякого толку, мне посоветовали отправиться к мачте № 38 — она находилась точнехонько на противоположной стороне аэропарка. Я помчался туда, пробегая под большими гондолами пассажирских и торговых кораблей, пригибаясь под качающимися канатами и огибая по широкой дуге стальные распорки мачт, пока в конце концов не оказался возле мачты № 38 и не увидел свой новый корабль. «Скиталец» был довольно потасканным и нуждался в свежей покраске, но его отличали такие же стройные пропорции, что и лучшие пассажирские суда. У него была жесткая камера, вероятно, перестроенная вместо мягкой матерчатой старого типа. Корабль немного покачивался у мачты и, судя по тому, как натянулись его тросы, был тяжело нагружен. Четыре больших мотора старого образца были вынесены наружу и открыты всем стихиям. Я чувствовал себя человеком, которого с океанского лайнера вдруг пересадили на прогулочный пароходик. И поскольку происходил я из той эпохи, где воздушный корабль еще не был известен в качестве широко применяемого транспортного средства, то «Скиталец» представлял для меня почти исторический интерес. Разумеется, он был довольно ветхим. Кое-где серебряная краска облезла, и номер (806), порт приписки (Лондон) были не очень хорошо читаемы. Поскольку подобное было недопустимо, то два матроса с подъемника подправляли буквы черным креозотом. «Скиталец» был даже старше, чем мой первый корабль, «Лох Несс», и намного примитивнее, так что смахивал чуть ли не на пиратскую шхуну. Я сомневался в том, чтобы на борту имелись такие приборы, как компьютеры, температурные регуляторы или что-нибудь превосходящее по техническому уровню проволочный телефон, а максимальная скорость вряд ли превышала восемьдесят миль. Я пережил мгновение страха, пока стоял внизу и наблюдал, как корабль лениво повернулся, покачиваясь на своих тросах, чтобы потом нехотя вернуться в прежнюю позицию. В длину корабль достигал примерно шестисот футов, и ни одним дюймом он не производил впечатления, будто способен держаться в воздухе. Я начал подниматься по мачте, надеясь, что кораблю не пришлось задержаться только лишь из-за моего опоздания. Достигнув верхушки причальной мачты, я вышел на посадочную площадку. Узкая доска с веревочными перилами была переброшена на корабль. Когда я ступил на нее, она прогнулась. Никаких тебе закрытых сходней, никаких толстых пластиковых стен, чтобы пассажирам не приходилось смотреть на землю с высоты в сто футов. Во мне зародилось и начало крепнуть странное чувство удовлетворения. После первоначального шока мне постепенно начинала нравиться мысль о том, что я буду бороздить небесные дороги вместе с этим старым, покрытым шрамами бродягой. У «Скитальца» был свой собственный стиль. Инвентарь был прост. В нем было что-то от старых кораблей-пионеров, о которых мне часто и мечтательно рассказывал капитан Хардинг. Когда я вышел на круглую посадочную площадку, меня приветствовал один из матросов в грязном свитере. Он ткнул большим пальцем в сторону короткой алюминиевой лестницы, ведущей с центра площадки наверх. — Вы — новый второй помощник, сэр? Капитан уже ждет вас в рубке. Я поблагодарил и вскарабкался по ступеням наверх. В рубке никого не было, кроме невысокого коренастого человека в поношенной, но хорошо отутюженной форме капитана воздушного торгового флота. Он обернулся. Взгляд его серо-голубых глаз был так же задумчив и тверд, как вчера, во рту торчала неизменная черная сигара. Стальная клиновидная бородка выставилась вперед, когда он подошел ко мне и встряхнул мою руку. — Рад видеть вас на борту, мистер Бастэйбл. — Спасибо, сэр. Я тоже рад быть на борту. Простите за опоздание, но… — Знаю. Нас перегнали сюда из-за этого проклятого русского сухогруза. Вы не застали нас на месте. Нам нужно еще какое-то время, чтобы подправить буквы на борту, да и пассажиры еще не прибыли, — он указал в конец рубки, где была еще одна лестница и за ней дверь. — Ваша каюта там. На эту поездку вам придется делить ее с мистером Барри, но как только мы высадим пассажиров, вам будет предоставлена отдельная каюта. Мы редко берем людей. Правда, у нас будет несколько палубных пассажиров, они сядут в Сайгоне. Ваша каюта была единственно приемлемой. Не возражаете? — Благодарю, сэр. — Хорошо. Я поднял сумку. — Каюта справа, — пояснил Корженевский. — Моя прямо, а та, где пассажиры (которая потом будет вашей), — слева. Думаю, Барри ждет вас. Встречаемся через пятнадцать минут. Надеюсь, тогда мы сможем отчалить. Я взобрался по трапу и открыл дверь, за которой был короткий коридор, куда выходили три двери. Стены, выкрашенные простой серой краской, были довольно обшарпанными и исцарапанными. Я постучал. — Входите! В каюте на разобранной койке сидел высокий тощий человек с дикой копной рыжих волос. На нем было только нижнее белье. Большими глотками он тянул неразбавленный джин. Когда я вошел, он глянул на меня и дружески кивнул: — Бастэйбл? Я — Барри. Хотите выпить? Он протянул мне бутылку, но потом, словно вспомнив о хороших манерах, подал стакан. Я улыбнулся: — Для меня немного рановато. Моя койка наверху, не так ли? — Боюсь, что так. Вероятно, не вполне то, к чему вы привыкли на «Лох Этив». — Мне вполне подходит. — В шкафу найдете несколько мундиров. Марло, по счастью, был вашего сложения. Там же внизу можете свалить пожитки. Слыхал о вашей великой битве. Говорит только в вашу пользу. Весь наш проклятый корабль набит чудаками. Мы не очень-то сильны в том, что называют формальной дисциплиной, но работаем на износ, а капитан — один из лучших. — Мне он понравился, — сказал я. Я уже начал размещать в шкафу свои брюки и вытащил мятую форму. Барри натянул штаны и вязаную кофту. — Один из лучших, — повторил он, осушил стакан и заботливо убрал его вместе с бутылкой. — Ага, кажется, наши пассажиры наконец прибыли. Можем отправляться. До скорого в рубке, когда отчалим. Когда Барри открыл дверь, я успел мимолетно заметить спину одного из пассажиров, входящего в каюту напротив. Женщина. Женщина в темном дорожном пальто. Было что-то странное в том, что капитан Корженевский взял пассажиров. Он не был похож на человека, которому по душе сухопутные крысы. Но, возможно, «Скиталец» никогда не отказывался получить что-нибудь сверх обычной прибыли, если предоставлялась возможность. Такие корабли, как этот, обычно приносят довольно мало дохода. Вскоре я присоединился в рубке к капитану и мистеру Барри. Оба штурмана были на постах, радист засел в своем отделении и держал связь с главной диспетчерской, чтобы знать, когда дадут разрешение стартовать. Через круглое окно рубки я разглядывал близлежащие корабли. Наш маленький сухогруз выглядел среди них настолько не на своем месте, что я был бы очень рад, если бы мы стартовали побыстрее. Капитан Корженевский взял телефонную трубку: — Капитан машинному отделению. Приготовиться к старту. Несколькими секундами позднее я услышал рычанье дизельных моторов, когда машинисты включили их, чтобы прогреть. Потом пришел приказ из диспетчерской аэропарка. Мы могли подниматься. Капитан занял свое место на носу и посмотрел вниз, где были причальные канаты и сходни. Барри подошел к аппарату связи и стоял с трубкой наготове. Боцман остановился посреди лестницы, ведущей на посадочную площадку, так что из рубки была видна только верхняя часть его туловища. — Принять трап! — сказал капитан, — Закрыть наружные двери, заложить засовы, боцман! Боцман передал приказ дальше человеку, стоящему внизу, — его вообще не было видно. Громкий шум, грохот и крики заполнили корабль. Затем боцман вновь показался на лестнице. — Все готово к взлету, сэр. — Отпустить тросы! — капитан выпрямился и сунул руки в карманы; в зубах неизменная сигара. — Отпустить тросы! — крикнул Барри в трубку. Ощутимый толчок — мы отходили от мачты. — Все кабели отдать! — Все кабели отдать! — повторил Барри. Якорный канат упал, и мы повисли в воздухе. — Полный назад! Барри повернул выключатель. — Полный назад! Он говорил теперь с машинистами, которые находились снаружи в моторном отделении. Корабль качался из сторону в сторону, вверх-вниз, моторы отогнали его от мачты. — Высота двести пятьдесят футов, — распорядился капитан, который все еще осматривался, глядя в застекленное окно рубки. — Есть двести пятьдесят футов, сэр, — штурман повернул огромный металлический штурвал. Медленно поползли мы наверх, палуба слегка накренилась, пока штурман контролировал показания прибора и юстировал хвостовые стабилизаторы. И в первый раз меня охватило чувство потери. У меня возникло ощущение, что я оставил все принадлежавшее мне в мире семидесятых ради путешествия, которое готовит мне новые открытия. Я чувствовал себя этаким старым навигатором времен Елизаветы, отплывающим в неведомые моря, чтобы изучить другую сторону планеты. Аэропарк Крэйдон остался позади. Мы пролетали над полями графства Кент, держа курс на побережье. Постепенно корабль набрал высоту тысяча футов; наша скорость не превышала пятидесяти миль. Корабль слушался руля поразительно легко, и постепенно я начал понимать, что «Скиталец» обладает качествами, о которых я не подозревал. Я учился оценивать воздушное судно не по его внешности. Каким бы примитивным ни было его оснащение, он летел послушно и спокойно по своей небесной дороге. Барри, которого я было принял за пьянчугу, заканчивающего свою бесславную карьеру, проявил себя способным офицером, и скоро я установил, что он тяжко напивается только если не находится в воздухе. Я надеялся, что товарищи мои не приняли меня за франта, судя по одним лишь моим сдержанным манерам. Весь первый день и вечер путешествия наши пассажиры не показывались из своей каюты. В этом для меня не было ничего примечательного. Может быть, в воздухе они страдали «морской болезнью» или просто не имели охоты выходить, В конце концов, на «Скитальце» не было ни прогулочной палубы, ни кино. Если хочешь обойти корабль по всей длине и увидеть при этом еще что-нибудь, кроме сложенного штабелями груза в полутьме, нужно выйти наружу, на внешние галереи и там изо всех сил уцепиться за тросы, чтобы ненароком не выпасть за борт. Я приступил к своим обязанностям с энтузиазмом, пусть поначалу даже немного неловко. Но я надеялся показать капитану Корженевскому свое усердие. Думаю, как капитан, так и Барри это понимали, и вскоре я почувствовал, что напряжение оставляет меня. Еще до того, как мы пересекли сверкающие голубые воды Средиземного моря, держа курс на Иерусалим, пашу первую гавань, я уже получил бразды правления «Скитальцем». С этим кораблем нужно было обращаться нежно и, если можно так выразиться, почтительно. Если подходить к нему таким образом, то от него можно было добиться почти всего. Возможно, это звучит сентиментально и нелепо, но на корабле царила сердечность, которая относилась в равной степени и к самому кораблю, и к экипажу. Но пассажиров я все еще не видел. Вместо того, чтобы приходить в маленькую кают-компанию возле камбуза, где ели офицеры и матросы, они обедали в своей каюте. Постепенно я начинал думать, что они опасаются показываться кому-либо, кроме капитана Корженевского или мистера Барри — те то и дело посещали их. У нас на борту не было специалиста-навигатора или метеоролога. Эти задачи делили между собой капитан, Барри и я. В ночь перед нашей посадкой в Иерусалиме я заступил на вахту. Я как раз сверял наш курс по картам и приборам, когда ко мне зашел наш радист и завел разговор. Под конец он спросил: — Что вы думаете насчет наших пассажиров, Бастэйбл? Я пожал плечами: — А что я должен о них думать, Джонсон? Я лишь одного видел и то мельком. Женщину. — Думаю, это беглецы, — заявил Джонсон. — Старик говорил, они сойдут в Брунее. — В самом деле? Это определенно не самый безопасный уголок земли. Вы думаете, здесь что-то нечисто? — Какие-нибудь террористы. Вероятно, хорошо организованные. Я слышал, их поддерживают немцы и японцы. Меня не удивит, если у них интерес к паре-тройке наших колоний. — Но существует же международная конвенция. Они не посмеют. Джонсон рассмеялся: — Знаете ли, Бастэйбл, вы смотрите на все немножко сквозь розовые очки. Весь Восток бурлит. Национализм, старина. В Индии, Китае, Юго-Восточной Азии. Люди стали нервные. Джонсон был пессимист, наслаждавшийся подобными мрачными высказываниями. Все, что он сказал, я попытался вместить в рамки моих собственных представлений. — Меня бы не удивило, если бы наши пассажиры оказались земляками старика. Польские эмигранты. Или даже русские анархисты. Я громко рассмеялся: — Ну, довольно, Джонсон. Капитан не имеет ничего общего с подобными людьми. Джонсон насмешливо покачал головой: — Бастэйбл, мой мальчик, вы действительно смотрите сквозь розовые очки. Простите, если я вам помешал. Он убрался прочь из рубки. Я улыбался и больше не думал о его болтовне. Он откровенно пытался меня одурачить. Обычная проделка, встречающая на борту корабля каждого новичка. Однако, пассажиры… они ведь на самом деле не желали показываться. На следующее утро мы совершили посадку в Иерусалиме, и я надел мою белую парадную форму, собираясь наблюдать за разгрузкой. Преимущественно то была сельскохозяйственная техника для еврейских переселенцев в Палестине. Было жарко и сухо. Потом началась суматоха из-за каких-то двух ящиков, которых ждали, но не получили. Поскольку меня еще не было на корабле, когда происходила погрузка пропавших ящиков, я послал за капитаном. Пока я ждал, купил у мальчишки-газетчика в аэропарке англоязычную газету и мимоходом скользнул по ней глазами. Единственные важные новости касались взрыва бомбы несколько дней назад в доме сэра Джорджа Брауна. По счастью, сэра Джорджа Брауна не было дома; пострадал только лакей, да и то легко. Газеты, разумеется, были взволнованы преступлением. На стене дома сэра Джорджа кто-то намалевал: «СВОБОДУ КОЛОНИЯМ!» В целом все это, без сомнения, было делом рук фанатиков, и я спрашивал себя, какие же безумцы могли считать подобные акции разумными. В газете помещалось шесть-восемь фотографий — люди, так или иначе связанные с покушением, и среди них печально знаменитый граф Рудольф фон Дутчке, которого давно уже разыскивали у него на родине. До этого покушения предполагалось, что он нашел себе убежище в Дании. Для всех оставалось непостижимой загадкой, почему прусский аристократ выступает против себе подобных, почему хочет сокрушить те идеалы, среди которых воспитан. Наконец пришел капитан, чтобы разобраться с недоразумением. Я сложил газету и сунул ее в задний карман брюк, дабы вновь посвятить себя своим обязанностям. Пути судеб поистине бывают странными. Трудно постичь их — в этом я должен был бы убедиться на собственном опыте. То, что произошло потом, было типичным подтверждением тому. Один из грузчиков оставил гвоздь торчащим из ящика, и когда я вошел в грузовой отсек, моя рубашка зацепилась и разорвалась наискось через всю спину. Я не слишком огорчился по этому поводу и продолжал работу, покуда капитан не увидел, что произошло. — Вы спалите себе спину под этим солнцем, если не будете осторожны, — сказал он. — Идите лучше переоденьтесь, мистер Бастэйбл. — Если вы так считаете, сэр. Я оставил одного из наших механиков следить за разгрузкой, прошел между грузовыми отсеками к главному коридору, поднялся по трапу к рубке, а оттуда — к моей каюте. В маленьком переходе царила убийственная жара, и все двери кают стояли распахнутыми настежь. В первый раз проходя мимо, я смог по-настоящему разглядеть пассажиров. Конечно, я не мог остановиться и уставиться на них в упор, но мне пришлось напрячь всю свою силу воли, чтобы не сделать этого. Я вошел к себе в каюту и закрыл дверь. Дрожа, я опустился на нижнюю койку и медленно вытащил из кармана сложенную газету. В каюте я видел мужчину и женщину. Женщину я не знал, однако лицо мужчины было мне теперь слишком знакомо. Я развернул газету и еще раз вгляделся в фотографии анархистов, разыскиваемых в связи с покушением на сэра Джорджа Брауна. Сотни самых разных мыслей проносились в моей голове, когда я внимательно смотрел на одну из них. Не могло быть ни малейших сомнений. Крупный привлекательный мужчина, которого я мельком увидел в каюте, был граф Рудольф фон Дутчке, знаменитый анархист. Думая о множестве закономерностей, вытекающих из этого разоблачения, я заплакал. Славный старый воздухоплаватель, который произвел на меня такое сильное впечатление своим характером, своей цельной натурой, которому я с такой готовностью вручил свою судьбу, оказался ничтожным прихвостнем социалистов! Меня предали. Когда еще я так ошибался в людях? Я должен, разумеется, связаться с властями и немедленно известить их. Но как мне покинуть корабль, не вызвав ни в ком недоверия? Нет никаких сомнений в том, что все офицеры и члены экипажа полностью разделяют чудовищные воззрения своего капитана. Невозможно, чтобы мне удалось живым добраться до иерусалимской полиции. И все же попытаться — мой долг. Время, должно быть, прошло слишком быстро, покуда я раздумывал, прикидывая так и этак, потому что вдруг я почувствовал толчок и понял, что мы уже отчалили. Теперь я ничего не мог предпринять на этом корабле, полном опасных фанатиков, которые не остановятся ни перед чем, чтобы заставить меня молчать, если заметят, что у меня возникли подозрения. Со стоном я закрыл лицо руками. Каким же дураком я был, когда поверил Демпси — явно, как это теперь выяснилось, члену той же шайки! Я объяснял свою доверчивость тем, что после вынужденной отставки совершенно растерялся… Неожиданно дверь распахнулась, и я нервно подскочил. Это был Барри. Он улыбался. Я в ужасе уста-, вился на него. Как ему только удавалось так хорошо скрывать свою истинную природу? — Что с вами, дружище? — ласково спросил он. — Солнечный удар? Старик послал меня поглядеть, как вы себя чувствуете. — Кто?.. — лишь с большим трудом я заставил себя говорить. — Эти… эти пассажиры… почему они на борту? Я надеялся на ответ, который смог бы доказать невиновность его и капитана Корженевского. Одно мгновение он ошеломленно смотрел на меня, потом сказал: — Что? Те, по ту сторону коридора? Ну, это старинные друзья капитана. Он делает им одолжение. — Одолжение? — Вот именно. Слушайте, вам лучше ненадолго прилечь. И надевайте шляпу. Не хотите пропустить стаканчик, который вас снова поставит на ноги? Он подошел к своему шкафу. Как ему удается быть таким бесстыдным? Я мог только предположить, что слишком долгая жизнь по ту сторону закона воспитывает в человеке равнодушие — как по отношению к страданиям других, так и касательно собственной души. И какие же у меня шансы против такого человека, как Барри?

КНИГА ТРЕТЬЯ
Обратная сторона медали. Перемена тактики. На сцене появляется повелитель воздуха. И уходит путешественник по времени…

Глава 1
Генерал О.Т. Шоу

Лежа у себя в каюте и размышляя о событиях минувшего дня, я начал понимать, каким образом Корнелиус Демпси, а позднее и его единомышленники пришли к убеждению, что я — один из них. В их глазах мое нападение на Рейгана было нападением на те моральные ценности, которые он олицетворял. Мне было сделано множество намеков, но, поскольку я не правильно их интерпретировал, то сам же и втянул себя в эту противоестественную ситуацию. «Мы с вами оба отщепенцы, каждый на свой лад», — сказал капитан Корженевский. Только сейчас мне стало ясно значение этих слов! Он считал меня таким же отчаянным удальцом, каким был сам! Социалистом! Даже анархистом! Но затем я постепенно начал соображать, что мне предоставляется счастливый случай восстановить мою честь. Мой прежний позор будет забыт, и меня восстановят на армейской службе, которую я так люблю. Потому что они меня ни в чем не подозревают. Они все еще полагают, что я — один из них. Если бы мне удалось каким-либо образом захватить корабль и принудить его вернуться в британский аэропарк, я мог бы передать всю банду в руки полиции. Я стал бы героем. (Не то чтобы я желал славы ради одной только славы…) И существовала большая вероятность того, что меня спросят, не хочу ли я снова поступить на службу в мой прежний полк. Но затем перед моим внутренним взором появилось лицо капитана Корженевского, его твердый взгляд… я ощутил укол страха. Смогу ли я содействовать аресту этого человека? Человека, который отнесся ко мне с таким дружеским расположением? Человека, который выглядит таким кристально честным? Но я накрепко запер свое сердце. Он именно потому и остается так долго па свободе — потому что выглядит кристально честным. Он — настоящий дьявол. Нет никаких сомнений, за свою долгую преступную карьеру анархиста он обманул и одурачил множество других, как теперь меня. Я встал и двигался скованно, как будто меня одурманило какое-то снотворное. Я подошел к шкафу Барри, где тот хранил свой револьвер, полагавшийся ему по службе. Я открыл шкаф, вытащил револьвер и убедился в том, что оружие заряжено. Сунул за ремень, запахнул сверху форменный китель, чтобы револьвера не было видно. После чего снова сел и попытался составить план действий. Следующим местом назначения был Кандагар в Афганистане. Афганистан, вечно колебавшийся между преданностью и предательством, был частью Великобритании, пусть даже чисто номинально. В Кандагаре полно русских, немцев, турок и французов, и все они плетут заговоры, пытаясь перетянуть эту горную страну на свою сторону, и все они играют в большую игру политических интриг, как говорил Киплинг. Даже в том случае, если мне удастся улизнуть с корабля, нет никакой уверенности в том, что в Кандагаре я найду тех, кто захочет меня выслушать. И что тогда? Заставить Корженевского вернуться в Иерусалим? Но там тоже свои сложности. Нет, мне нужно подождать, пока мы вылетим из кандагарского аэропарка и возьмем курс на третий пункт нашего маршрута — Лахор «Лахор — город в Пакистане, возник в начале нашей эры. В первой половине XIX в. — столица государства сикхов. Административный центр провинции Пенджаб в Британской Индии. Следовательно, до Кандагара мне необходимо вести себя как ни в чем не бывало. Нехотя положил я револьвер Барри на место в шкаф, сделал глубокий вздох, попытался расслабиться и согнать с лица напряженное выражение. После чего направился в рубку. Никогда я не пойму, как мне удалось ввести в заблуждение моих новых „друзей“. В последующие дни я выполнял мои обычные обязанности и работал так же усердно, как и всегда. Только в разговорах с Корженевским, Барри и другими у меня возникали трудности. Я просто не мог пересилить себя и вынудить на непринужденные беседы с ними. Они думали, что я все еще мучаюсь последствиями теплового удара и вели себя с чрезвычайной деликатностью. Если бы я не разоблачил их истинное лицо, то счел бы их заботу искренней. Может быть, она даже и была таковой, если исходить из того, что они беспокоились о благополучии одного из своих — как они считали — товарищей. Вот и Кандагар — город, опоясанный кольцом стен. Сплошь голые каменные строения, ничуть не изменившиеся с моих времен. Потом мы снова отчалили. Напряжение мое росло. Я вновь вооружился револьвером Барри. Со всевозможным тщанием я изучил карту и ждал теперь минуты, когда мы перелетим границу и окажемся в Индии (которая, разумеется, совершенно находилась под британским владычеством). За один день мы должны добраться до Лахора. Я снова разыграл недомогание и остался в каюте, чтобы подготовиться к заключительному этапу моего плана. Я был убежден в том, что никто из офицеров или команды не имеет при себе оружия. От этого обстоятельства и зависело теперь исполнение моего замысла. Шли часы. Около полудня мы должны были стать на якорь в Лахоре. Около одиннадцати часов я покинул каюту и вошел в рубку. Капитан Корженевский стоял спиной к двери и пристально вглядывался сквозь клочья облаков в коричневую, иссушенную солнцем равнину, простиравшуюся под нами. Барри стоял у компьютера и выискивал оптимальный воздушный коридор, чтобы нам ловчее вырулить к лахорскому аэропарку. Радист склонился над своими приборами. Рулевые изучали показания на шкалах. Никто не видел меня, когда я тихо вошел, вытащил из-за пояса револьвер и спрятал за спиной. — В Лахоре все нормально? — спросил я. Барри поднял глаза, наморщил лоб: — Привет, Бастэйбл. Вам лучше? — Мне великолепно, — сказал я и сам услышал в своем голосе довольно странные нотки. Барри еще больше помрачнел. — Это замечательно, — сказал он. — Если хотите еще немного отдохнуть, то у вас есть три четверти часа до посадки..» — Я чувствую себя хорошо. Я только хотел убедиться в том, что мы идем к Лахору. Корженевский с улыбкой повернулся ко мне: — А почему же нам не идти к Лахору? Вы что-то увидели на кофейной гуще? — Не на кофейной гуще… Боюсь, вы не правильно расценили мои действия, капитан. — В самом деле? — он поднял бровь, продолжая пыхтеть своей трубкой. Его хладнокровие приводило меня в неистовство. Я поднял револьвер и взвел курок. — Да, — произнес он, не меняя тона или выражения лица. — Возможно, вы и правы. Так это нечто большее, нежели просто солнечный удар? — Солнце тут ни при чем, капитан. Я доверял вам. Всем вам. Может так статься, что в этом вовсе нет вашей вины. В конце концов, вы думали, что я — один из вас, «по меньшей мере эмоционально», как выразился ваш друг Демпси. Но это не так. Я заблуждался, считая вас порядочным человеком, а вы поддались иллюзии, полагая меня таким же подонком, как вы сами. Ирония судьбы, не находите? — Еще какая, — поведение Корженевского оставалось прежним. Но Барри выглядел растерянным и смотрел то на меня, то на капитана, как будто мы с ним оба только что лишились рассудка. — Вы превосходно понимаете, о чем я говорю, — сказал Я Корженевскому. — Должен признаться, не вполне, Бастэйбл. Если вы хотите услышать мое откровенное мнение, то я считаю, что у вас нечто вроде припадка. Надеюсь, вы не собираетесь кого-нибудь ранить? — Я в высшей степени в здравом рассудке, — заявил я. — Я узнал, что вы такое — вы и ваши люди, капитан. Я обязан доставить этот корабль в Лахор, на военный аэропарк, чтобы передать всех вас в руки властей. — Что-то связанное с контрабандой? — Нет, капитан. С государственной изменой. Вы сами заявляли мне, что вы — британский подданный. Вы укрываете разыскиваемых преступников. Ваши пассажиры — Дутчке и девушка. Видите, я знаю, кто они такие. И я знаю, кто вы такой — прихвостень анархистов, и это только в лучшем случае. А в худшем… ну да ладно. — Я вижу, что не правильно оценивал вас, мой мальчик, — Корженевский вынул трубку изо рта. — Я не хотел, чтобы вы узнали о пассажирах правду только потому, что не хотел, чтобы вы несли ответственность вместе со мной в том случае, если бы нас схватили. Я действительно симпатизирую таким людям, как граф Дутчке и мисс Пересом — она подруга графа. Они, как я очень хорошо знаю, радикалы. Но неужели вы на полном серьезе верите, что они как-то связаны со взрывом? — Газеты верят в это. И полиция тоже. — Потому что стригут всех под одну гребенку, — возразил Корженевский. — Так же, как и вы. — Можете больше не утруждать себя разговорами, капитан, — моя рука задрожала, и на мгновение я почувствовал, как решимость моя поколебалась. — Я знаю, вы лицемер. Корженевский пожал плечами: — Чушь. Но я согласен с вами, здесь довольно много иронии. Я считал вас… по меньшей мере, человеком нейтральным. — Кем бы я ни был, капитан, я — патриот, — заявил я. — Полагаю, я тоже, — улыбнулся он. — Я твердо верю в британские идеалы справедливости. Однако я с удовольствием бы увидел, как эти идеалы распространяются чуть-чуть подальше за пределы маленького островка. Я хотел бы видеть, как они станут реальностью во всем мире. Многим из того, что представляет Британия, я восхищаюсь. Но мне вовсе не по душе то, что происходит с ее колониями, потому что на личном опыте я хорошо знаю, каково жить под чужеземным владычеством. — Захват русскими Польши вообще невозможно сравнивать с британским правительством в Индии, — возразил я. — Не вижу такой уж большой разницы, Бастэйбл, — он вздохнул. — Но вы вправе делать то, что считаете нужным. У вас в руке револьвер. А человек, имеющий при себе оружие, всегда прав, не так ли? Я совершенно не желал позволить ему запутать меня в аргументах. Как большинство славян, он оказался превосходным казуистом. Теперь вмешался Барри, и его ирландский акцент стал ощутимее обычного: — Захват — управление — или, пользуясь американским термином, «предоставление консультантов» — все это одно и то же, Бастэйбл, мой мальчик. И все это окрашено одной и той же дурной привычкой — жаждой наживы. Хотел бы я видеть хотя бы одну колонию, которая живет лучше той страны, что ее захватила. Польша, Ирландия, Сиам… — Как большинство фанатиков, — холодно прервал я его посреди фразы, — вы имеете одну совершенно детскую особенность. Вы хотите получить все сразу и немедленно. Для всяких улучшений требуется время. Нельзя сделать мир совершенным за одну ночь. Многие люди живут сегодня несопоставимо лучше, чем в годы моей… чем в начале этого столетия. — В определенном отношении, — заметил Корженевский. — Но остались и старые несовершенства. И они будут существовать так долго, пока люди не заставят власть имущих осознать, что все зло — от них. — И вы хотите доказать это, взрывая бомбы, убивая ни в чем не повинных мужчин и женщин, агитируя невежественных туземцев принимать участие в ваших восстаниях, в которых им, хочешь не хочешь, достается самая кровавая и неблагодарная часть работы? Не такими я представляю себе людей, способных побороть зло, — Если смотреть на вещи так, то я тоже, — сказал Корженевский. — Дутчке никогда в жизни не бросил ни одной бомбы! — воскликнул Барри. — Но благословлял на терроризм тех, кто делал это. Не вижу разницы, — парировал я. У себя за спиной я услышал тихий шорох и попытался отодвинуться так, чтобы видеть всех сразу. Но тут же почувствовал, как что-то твердое притиснулось к моим ребрам. Вперед протянулась рука, легла на цилиндр моего револьвера. Тихий, немного хрипловатый голос произнес: — Вы совершенно правы, герр Бастэйбл. Мы именно те, кто мы есть. Исходя из своих ощущений, мы наносим удары то тут, то там. Боюсь, сегодня не слишком хороший день для вас. Прежде чем я что-либо успел сообразить, револьвер у меня отобрали. Повернувшись, я увидел циничную улыбку на лице архианархиста собственной персоной. Позади него стояла красивая девушка в длинном черном дорожном пальто. Короткие темные волосы обрамляли ее серьезное строгое лицо, и она разглядывала меня с любопытством в серых глазах, которые тут же напомнили мне глаза Корженевского. — Моя дочь Уна Перссон, — заговорил за моим плечом капитан. — Графа фон Дутчке вы уже знаете. Вот так я потерпел еще одно фиаско в мире будущего. Постепенно я пришел к убеждению, что обречен на то, чтобы все мои предприятия рассыпались прахом. Был ли единственной причиной тому тот факт, что я жил не в свой исторический период? Или же, попади я в сходные обстоятельства в своей эпохе, я точно так же оказывался бы побежденным? Эти вопросы скребли и терзали меня, пока я пленником сидел в своей каюте, а корабль подлетал к Лахору, совершал посадку и снова взлетал, на этот раз держа курс на Калькутту. После Калькутты настанет черед Сайгона, где должны будут сесть наши «палубные пассажиры»; затем Бруней, где сойдут Дутчке и его красавица подруга (без сомнения, чтобы встретиться с террористами, желающими положить конец британскому владычеству в тех землях). После Брунея мы должны лететь в Кантон «Кантон (Гуанчжоу) — город, экономический центр и порт Южного Китая. Административный центр провинции Гуандун. Возник около III века до н. э. В 20-е годы XX в. — центр национально-революционных сил.», где паломники (скорее всего, это террористы — приятели Корженевского) высадятся; затем наш курс лежал назад, через Манилу и Дарвин. Я гадал, сколько из этих гаваней увижу, прежде чем анархисты решат, что со мной делать. Может быть, они уже совсем скоро придут к единому мнению. Не так уж трудно будет потом доказать, что я каким-то образом вывалился за борт. Барри приносил мне поесть. Револьвер снова находился в его владении. Этот человек обладал настолько извращенными взглядами, что казался искренне опечаленным тем обстоятельством, что я оказался «предателем». Во всяком случае, он выказывал мне участие вместо гнева. Мне все еще тяжело было видеть в Бар-; ри и Корженевском негодяев, и как-то раз я спросил Барри, не используют ли анархисты У ну Перссон, дочь капитана, в качестве заложницы, чтобы сделать того послушным. Над этим Барри посмеялся и только покачал головой. — Нет, мой мальчик, она — дочь своего отца, вот и все. Но она, несомненно, была тем связующим звеном, которое соединяло планы бегства Дутчке из Великобритании со «Скитальцем». То, что моральные ценности капитана были с изъяном, доказывал мне также тот факт, что он позволял своей дочери делить каюту с мужчиной, который явно не являлся ее супругом. (Где вообще мог находиться мистер Перссон, спрашивал я себя. Наверняка еще один анархист, которого уже схватили.) У меня не было серьезных шансов остаться в живых. Но оставалась одна надежда. Джонсон, радист. Он наверняка не был в курсе насчет графа Дутчке. А если радист служит на борту «Скитальца» не по политическим убеждениям, следовательно, он может и не быть таким отъявленным социалистом, как остальные. Возможно, я сумею каким-то образом подкупить Джонсона. Или предложу ему свою помощь в том случае, если она ему понадобится, после того как он поможет мне. Но как же мне с ним связаться? И если мне это удастся, то не попадет ли он под подозрение? Вдруг его больше не допустят к рации, чтобы он не смог передать в британский аэропарк соответствующее сообщение? Я уставился в крошечный иллюминатор моей каюты. Когда мы садились в Лахоре, Дутчке держал меня под прицелом, чтобы я не мог закричать или выбросить из окна записку. Миля за милей видел я вокруг только пробегающие облака. И не слышал ничего, кроме постоянного гудения тяжелых моторов «Скитальца», которые, казалось, неустанно несут меня к моему финалу. В Калькутте Дутчке снова вошел в мою каюту и направил мне в грудь пистолет. Я глянул наружу, увидел солнечный свет и вдали город — город, который я знал и любил в мое время и который теперь был мне чужим. Как могут эти анархисты утверждать, будто британское владычество — это плохо, если оно столько дало Индии, сделало ее такой современной? Этот вопрос я и задал Дутчке. В ответ он рассмеялся: — Вам известно, сколько стоит в Англии пара сапог? — Примерно десять шиллингов, — ответил я. — А здесь? — Еще меньше, вероятно. — В Калькутте около тридцати шиллингов — если вы индиец. И примерно пять для европейца. Вы знаете, европейцы держат под контролем легкую промышленность. И в то время, как белые могут приобрести обувь у предпринимателя, индийцу нужно обращаться в магазин. Розничные торговцы устанавливают цену в тридцать шиллингов. Столько зарабатывает индиец за целый месяц. Продукты в Дели дороже, чем в Манчестере, однако индийский рабочий получает только четверть того, что выплачивают английскому рабочему. Почему так происходит, вы знаете? — Нет. Все эти рассуждения показались мне простым нагромождением лжи. — Потому что цены и зарплаты в Англии искусственно поддерживают на одном уровне за счет колоний. Торговая конвенция выгодна Великобритании. Она устанавливает закупочные цены, распоряжается продуктами. Поэтому цена остается стабильной, независимо от колебаний, происходящих на рынке. Индиец голодает, чтобы британец мог пировать. И это относится ко всем колониям, владениям и протекторатам, как их ни назови. — Но есть ведь больницы, программы общественного вспомоществования, благотворительность, пособия по безработице, — возразил я. — Индийцы все же не умирают с голоду. — Это так. Им помогают не умереть. Было бы глупо дать вымереть вполне пригодной рабочей силе, потому что никогда заранее не знаешь, что тебе потребуется в следующий момент. Рабы — это богатство, разве не так? Я старался не реагировать на подобную пропаганду. С одной стороны, я не был убежден в том, что экономические теории Дутчке верны; с другой я был уверен, что он смотрит на все сквозь искажающее стекло своего мировоззрения. — Я только знаю, что средний индиец живет сегодня лучше, чем в начале века, — сказал я. — И лучше многих англичан того же времени. — Вы видели только города. А вы знаете, что индийцы могут появляться в городах только в том случае, если у них имеется специальное разрешение от государственных властей? Они обязаны носить при себе нечто вроде постоянного пропуска, из которого следует, что такой-то имеет в городе работу. Если работы не имеется, человека высылают назад, в деревню. А там почти нет школ, больниц и прочих «преимуществ» британского владычества. Те, что есть, отстоят друг от друга на очень большие расстояния. Та же система существует и в Африке, и на Дальнем Востоке. Она развивалась не один год и теперь стала применяться даже в некоторых европейских колониях — в занятой русскими Польше, в занятой немцами Богемии. — Эта система мне знакома, — ответил я. — Она вовсе не бесчеловечна. Она — просто средство контролировать наплыв рабочей силы. Она позволяет следить за тем, чтобы города снова не превратились в трущобы, как это было когда-то. И каждому она приносит свою выгоду. — Это рабовладельческая система, — заявил аристократ-анархист. — Она несправедлива. Она приводит к росту освободительного движения. Вы поддерживаете тиранов, друг мой, если защищаете эту систему. Я улыбнулся и покачал головой. — Спросите индийца на улице, что он об этом думает. Я совершенно уверен, он скажет вам, как он доволен. — Потому что не знает лучшего. Вот заговор колониалистов — дать угнетенному совсем немного информации. Достаточно, чтобы запутать его мысли и заставить глотать не жуя вашу пропаганду, но не более. Довольно странное дело, расходы на образование остаются на прежнем уровне, в то время как на другие мероприятия по «увеличению благосостояния» выдается все больше и больше ассигнований. Так и ломают хребет тем, над кем властвуют. Вы самодовольно вещаете о свободном предпринимателе, о человеке, прочно стоящем на собственных ногах, который может добиться «улучшений» своими силами. А потом приходите в ужас, когда колонизированные народы возмущаются системой «регулирования притока рабочей силы»! — Я мог бы напомнить вам о том, что мир по сравнению с тем, что было семьдесят лет назад, обладает стабильностью. Тогда о подобном даже не мечтали. Не ведется больше войн. Почти вся планета пережила столетний период мира. Надеюсь, это — не преступление? — Преступление. Потому что ваша стабильность куплена за счет попрания достоинства других. Вы уничтожили не тела, а умы. Вот, по моему мнению, самое худшее из преступлений. — Хватит об этом! — вскричал я в нетерпении. — Вы наскучили мне, граф фон Дутчке. Довольствуйтесь тем, что сорвали мои планы. Я не желаю больше слушать! Я считаю себя порядочным человеком — гуманным человеком, да, либеральным человеком. Но личности вроде вас пробуждают во мне желание… лучше не говорить. Я попытался взять себя в руки. — Глядите! — засмеялся Дутчке. — Я — голос вашей совести. Которую вы не желаете слушать. И вы так твердо решились не слушать ее, что готовы уничтожить каждого, кто вынуждает вас преклонить к ней слух! Вы — типичный представитель того «порядочного», «гуманного» и «либерального» общества, которое поработило две трети населения Земли, — он помахал своим пистолетом. — Забавно, власти полагают, что вольнодумец хочет навязать им свои собственные взгляды, в то время как он всего лишь взывает к лучшим сторонам натуры власть имущих. Но, вероятно, авторитарные личности умеют мыслить только в своих категориях. — Вам не запутать меня в аргументах. Предоставьте мне, по крайней мере, право провести в покое мои последние часы! — Как вам угодно. Пока мы не отошли от причальной мачты, он почти ничего не говорил. Только пробормотал что-то о «человеческом достоинстве, которое под конец обернулось обычным высокомерием захватчиков». Но я не собирался больше прислушиваться к его фантазиям. Он и сам был заносчив, если верил, что ему удастся соблазнить английского офицера своими революционными бреднями. Во время следующего этапа нашего путешествия я предпринимал отчаянные попытки вступить в контакт с Джонсоном. Частью этого плана было мое заявление о том, что мне надоело все время видеть Барри и что мне хотелось бы как-нибудь повидать другое лицо. Тогда вместо Барри ко мне отправили с обедом дочь капитана. Она была так красива, так грациозна, что мне стоило трудов встретить ее тем же угрюмым взором, которым я приветствовал всех остальных. Несколько раз я пробовал выпытать, что намерен делать со мной ее отец, но она только сказала: «Он еще думает». Я прямо спросил ее, не поможет ли она мне. Она удивилась и не дала никакого ответа, но покинула каюту с изрядной долен спешки. В Сайгоне — я узнал его по сверканию позолоченного храма — я услышал лопотание индокитайских паломников, занимавших заказанные ими места среди тюков и прочих грузов. Я им не завидовал. Это было тесное и душное пристанище. Но если они действительно буддийские паломники, то им, конечно же, повезло, что они вообще нашли себе место на воздушном корабле, И снова — хотя Сайгон был «свободным» портом под американским управлением — меня заботливо стерег граф фон Дутчке. Теперь он обходился со мной менее самоуверенно, чем при первой нашей встрече. Ему явно было очень не по себе, и мне пришло на ум, что американские власти, возможно, получили какую-то информацию о миссии «Скитальца» и задавали неприятные вопросы. Во всяком случае, стартовали мы довольно-таки поспешно. Поздно вечером с противоположной стороны маленького коридора до меня донесся громкий спор. Я узнал голоса Дутчке, капитана, Барри и Уны Перссон. Кроме того, слышал я еще один голос, тихий и спокойный. Голос был мне незнаком. Я разобрал несколько слов: «Бруней», «Кантон», «японцы», «Шаньдун» «Шаньдун — провинция на северо-востоке Китая (160 тыс. кв. км).» — преимущественно географические названия. Но выяснить причину спора мне так и не удалось. Прошел день. Мне только один раз приносили поесть. У па Перссон извинилась за то, что еда холодная. Она выглядела усталой и довольно встревоженной. Я спросил ее об этом — чисто из вежливости. Она удивленно посмотрела на меня и одарила растерянной улыбкой. «Сама толком не знаю», — был ее ответ. Затем она снова ушла и, как обычно, заперла дверь снаружи. Была полночь. Мы должны были взять курс на Бруней, когда я услышал первый выстрел. Сначала я подумал, что этот звук издал один из наших моторов. Но потом понял, что обманулся. Я сел. Я был все еще полностью одет. Встал, подошел к двери, приложил к ней ухо и прислушался. Теперь я услышал еще несколько выстрелов, потом крики, торопливые шаги. Во имя всего святого, что там происходит? Может быть, негодяи передрались между собой? Или на борт тайно проникло британское или американское подразделение, а мы даже не заметили этого? Я подошел к иллюминатору. Мы, как и прежде, находились в воздухе и летели над Китайским морем, если я правильно определил. Шум битвы доносился еще по крайней мере с полчаса. Потом выстрелы стихли, лишь гневные реплики все еще были слышны. Затем смолкли и голоса. В коридоре раздались шаги. В замке моей двери повернулся ключ. Хлынул свет, ослепивший меня. В дверном проеме я увидел высокую фигуру. В одной руке незнакомец сжимал револьвер, другой держался за косяк. На нем было просторное азиатское одеяние, однако его красивое лицо имело отчетливо евразийские черты. Передо мной стоял наполовину китаец, наполовину англичанин, если я не ошибся. — Доброе утро, лейтенант Бастэйбл, — произнес он с безупречным оксфордским произношением. — Я — генерал О. Т. Шоу, и этот корабль состоит теперь под моим началом. Полагаю, у вас имеются определенные навыки в управлении воздушным судном. Я был бы вам очень признателен, если бы вы предоставили свои знания в мое распоряжение. От удивления у меня отвисла челюсть. Конечно, я знал это имя. Да кто же его не знал? Человек, говоривший здесь со мною, был известен по всем городам и весям как самый гордый из бандитских главарей, досаждающих центральному правительству Китайской республики. Этот человек был Сяо Хо-Ти, наместник Чжили «Чжили (Хэбэй) — так называемая столичная провинция в Северном Китае, административный центр — Шицзячжуан.».

Глава 2
Долина Утренней Зари

Первой моей мыслью была та, что из огня я попал в полымя. Но потом мне пришло на ум, что в привычках многих китайских наместников захватывать европейцев ради выкупа. Если немного повезет, то британское правительство оплатит мое освобождение. Втайне я улыбнулся при мысли о том, что Корженевский и его пособники, ни о чем не подозревая, взяли на борт еще худших бандитов, чем они сами. Дивная ирония судьбы! Генерал О. Т. Шоу (или Сяо Хо-Ти, как он титуловался среди своих китайских приверженцев) собрал такую огромную армию бандитов, ренегатов и деструкторов всех мастей, что ему удавалось контролировать значительные области провинций Чжили, Шаньдун и Цзянсу. Шоу держал железной удушающей хваткой дороги между Пекином и Шанхаем. С поездов и автомобилей, проезжающих по его территории, он требовал такую непомерную «пошлину», что всякое движение и торговые сношения между Шанхаем и Пекином осуществлялись исключительно по воздуху. И не каждый корабль был уверен, если летел достаточно низко, что его не собьют пушки генерала Шоу. Центральное правительство было бессильно против него. Попросить же помощи чужестранных сил, управляющих обширными областями Китая за пределами республики, оно боялось, поскольку эти иностранные силы (в подавляющем большинстве — русские и японцы) получат в таком случае давно желанный повод ввести войска в страну. И больше не выводить, разумеется. Именно эти обстоятельства и давали Шоу и ему подобным такую огромную власть. Меня совершенно сбило с толку внезапное знакомство со столь знаменитой, можно сказать, легендарной персоной. Но потом я вновь обрел дар речи. — По какой причине… какова же причина вашего желания препоручить мне вождение корабля? Рослый евразиец провел рукой по своим черным, гладким волосам. Он был похож на дьявола, когда тихо отвечал мне: — Должен с величайшим прискорбием сообщить, что мистер Барри мертв. Капитан Корженевский ранен. Вы — единственный из всех на борту, кто в состоянии справиться с этой задачей. — Барри мертв? Мне бы торжествовать, но вместо этого меня охватило такое чувство, словно я страдаю от огромной потери. — Когда мои люди увидели у него оружие, их реакция была слишком скорой. Знаете, они очень нервничают, оказавшись в воздухе. Верят, что если они умрут здесь, то их душами завладеют духи Верхнего Мира. Проще сказать, демоны. Мои сподвижники — необразованные, суеверные люди. — Насколько тяжело ранен капитан Корженевский? — В голову. Ничего серьезного. Но он, разумеется, слишком слаб и не в состоянии командовать кораблем. — А его дочь? А граф Дутчке? — Заперты в каюте вместе с капитаном. — Джонсон? — В последний раз я видел его на наружной галерее. Мне очень жаль, но я думаю, что во время сражения с одним из моих людей он упал за борт. — Боже мой! — пробормотал я. — Боже мой! — мне стало тоскливо до собачьего воя. — Пиратство! Убийства! Я почти не могу в это поверить. — Дела обстоят именно так, как я вынужден с сожалением констатировать, — сказал Шоу. Теперь я, конечно, узнал этот голос. Я слышал его прежде во время спора в каюте, расположенной по ту сторону коридора. — Но теперь мы больше никого не хотим убивать. Корабль в нашей власти, и мы можем лететь в Шаньдун. Всего этого бы не произошло, если бы граф Дутчке не настаивал на том, чтобы лететь в Бруней, хотя я предупреждал его: британцам известно, что он на борту «Скитальца», и его уже ждут. — Откуда вы знаете? — Долг каждого вождя — знать все, что только возможно, если эти сведения на благо его народу, — таков был довольно двусмысленный ответ. — А что будет со мной, если я соглашусь вести корабль? — осведомился я. — Вам следовало бы скорее поинтересоваться, что мы сделаем с остальными. Мы откажемся от своего первоначального намерения замучить их медленными пытками. Возможно, на вас это и не производит особого впечатления, поскольку они все же являются вашими врагами. Но тем не менее они… — тут он цинично изогнул бровь, -..они ваши собратья по белой расе. — Кем бы они ни были — а я испытываю к ним лишь глубочайшее отвращение! — я вовсе не желаю, чтобы ваши неотесанные хамы их пытали! — Если все пройдет благополучно, ни с кем ничего дурного не случится, — Шоу поставил револьвер на предохранитель, опустил его, однако пока что в кобуру убирать не стал. — Смею вас заверить, что мне не хочется никого убивать. Даю слово, что жизнь всех на борту «Скитальца» будет в неприкосновенности — в том случае, если мы благополучно доберемся до Долины Утренней Зари. — Где находится долина? — В Шаньдуне. Это моя штаб-квартира. Мы покажем вам дорогу, когда будем в Вэйчане. В наших с вами совместных интересах попасть туда побыстрее. Первоначально мы намеревались предпринять путешествие к Кантону и оттуда уже идти к намеченной цели по суше, однако кто-то отправил по рации сообщение о том, что мы находимся на борту. Полагаю, это сделал Джонсон. Стало очевидно, что нам нужно безотлагательно отказаться от прямой дороги к нашей оперативной базе. Если бы граф Дутчке не противился этому плану, до всех этих неприятностей вообще бы не дошло. Итак, Джонсон был-таки на моей стороне! Желая спасти меня и пытаясь предупредить власти о том, что происходит на борту «Скитальца», он вызвал всю ту катастрофу, что привела к его гибели. Это было ужасно. Джонсон действительно пытался спасти меня. И вот убийца просит меня доставить его в безопасное место. Но если я этого не сделаю, погибнут еще несколько человек. Пусть некоторые из них и заслуживают смерти — но уж во всяком случае не такой, какую приготовил для них Шоу. Я глубоко вздохнул. Плечи мои опустились, когда я дал согласие. Всякие подвиги казались теперь бессмысленными. — Но вы даете слово, что ни с кем ничего не случится, если я выполню все ваши требования? — Даю вам слово. — В таком случае — хорошо, генерал Шоу. Я поведу этот проклятый корабль. — Весьма разумное решение, дружище, — заявил Шоу, сияя, и хлопнул меня по плечу. Он наконец убрал свой револьвер. Когда я вошел в рубку, ужас мой только усилился при виде огромного количества крови. Забрызгано было все — переборки, пол, приборы. По крайней мере одного человека застрелили здесь в упор — вероятно, несчастного Барри. Рулевые стояли на местах, бледные и растерянные. По двое бандитов охраняли каждого из них справа и слева; патронные ленты пересекались у негодяев на груди, пояса топорщились кинжалами и огнестрельным оружием. Никогда в жизни не видел я такой смертоносной банды, как свора Шоу. Никто не предпринимал ни малейших попыток прибрать беспорядок; карты и лоции все еще валялись на полу, частью пропитанные кровью. — Я ничего не могу делать, пока здесь не приберутся, — мрачно заявил я. Шоу сказал что-то на кантонском диалекте, после чего двое бандитов ушли из рубки и возвратились с ведрами и тряпками. Покуда они были заняты делом, я осматривал приборы, чтобы убедиться в их пригодности. Если не считать пары царапин на корпусах, серьезных повреждений не имелось. Только рация выглядела так, словно кто-то уничтожал ее с полным знанием дела. Может быть, сам Джонсон — прежде чем выбежать в наружную галерею. Наконец бандиты закончили уборку. Шоу указал на контрольные приборы. Мы летели очень низко, чуть выше трехсот футов, — это было опасно. — Поднимитесь на семьсот футов, штурман, — мрачно приказал я. Без единого слова штурман повиновался. Нос корабля задрался вверх. Шоу сощурил глаза, его рука легла на кобуру, но затем мы выровняли корабль уже на нужной высоте. Я отыскал соответствующие карты Китая и углубился в них. — Думаю, смогу доставить нас в Вэйчан, — сказал я. В случае необходимости мы могли бы лететь над железнодорожной линией, однако я сомневался в том, что Шоу потерпел бы малейшее промедление. Все говорило за то, что он спешил еще до завтрашнего утра оказаться на своей территории. — Но прежде я хотел бы убедиться в том, что капитан Корженевский и остальные еще живы. Шоу сжал губы и бросил на меня злой взгляд. Затем резко повернулся: — Хорошо. Идите за мной! Снова приказ на диалекте, и один из бандитов пристроился за моей спиной. Мы подошли к каюте. Шоу снял с пояса ключ и отпер дверь. Три измученных лица смотрели на нас из полутьмы. Голова капитана Корженевского, обвязанная толстым слоем промокших от крови повязок, покоилась на коленях его дочери. Его лицо было пепельным, и выглядел он намного старше, чем я помнил его с последней нашей встречи. Казалось, он не узнает меня. Уна Перс-сон бросила на Шоу взгляд, полный ненависти. Ее волосы были растрепаны, она выглядела так, точно недавно плакала. Дутчке взглянул на нас и отвел глаза. — Как вы… у вас все в порядке? — мой вопрос прозвучал довольно глупо. — Мы еще живы, мистер Бастэйбл, — горько отозвался Дутчке, встал и повернулся к нам спиной. — Вы ведь это хотели узнать? — Я пытаюсь спасти вам жизнь, — сказал я чуть более высокомерно, чем требовали обстоятельства. Однако я хотел дать им понять, что человек моего склада способен проявлять великодушие к своим врагам. — Я отведу этот корабль на базу генерала Шоу. Он сказал, что не убьет никого из нас, если я это сделаю. — После всего случившегося этой ночью не стоит так уж полагаться на его слово, — заметил Дутчке. Он издал странный хрипловатый смешок. — Удивительно, вы находили нашу политику такой противоестественной, а теперь с полнейшим спокойствием делаете с ним одно дело. — Он не политик, — ответил я. — Не говоря уж о том, что это не играло бы сейчас никакой роли. Все карты на руках у него — Кроме той, которую разыгрываю сейчас я. — Доброй ночи, мистер Бастэйбл, — сказала Уна Перссон и погладила отца по волосам. — Я верю, намерения у вас хорошие. Спасибо. Растерянный, я вышел из каюты и возвратился в рубку. Наутро мы были в Вэйчане, и Шоу держался куда более спокойно, чем ночью. Он дошел даже до того, что предложил мне трубку с опиумом, которую я категорически отклонил. В те дни я считал опиум отвратительной штукой — одно это уже показывает, насколько я изменился, не так ли? Вэйчан довольно крупный город, но мы прилетели туда еще до того, как он проснулся; миновали крыши-террасы, пагоды, маленькие, крытые голубым домики. Шоу показывал, куда нам следует держать курс. Ничто не может сравниться с восходом солнца в Китае. Огромное солнце, окутанное паром, появилось на горизонте; земля окунулась в разливы розового, золотого, оранжевого, когда мы приблизились к песочного цвета горам. У меня было такое чувство, словно мы наносим этой красоте оскорбление нашим старым обшарпанным кораблем, битком набитым подонками разных национальностей и мастей. Потом мы перелетели через сами горы, и Шоу распорядился убавить скорость. Он отдал несколько быстрых приказаний на кантонском диалекте, после чего один из его подручных ушел из рубки в сторону лестницы, ведущей в самую верхнюю из наружных галерей: без сомнений, он должен был послать сигнал о том, что мы не враги. И вот мы над глубокой, широкой долиной, по которой петляла река. Пышная зеленая долина среди скалистого сурового пейзажа. Здесь она казалась совершенно чужеродной. Я видел пасущиеся стада. Я видел маленькие крестьянские домики, рисовые поля, свиней, овец. — Это — та самая долина? — спросил я. Шоу кивнул: — Это Долина Утренней Зари. И посмотрите, мистер Бастэйбл, вон там мой лагерь… Он указал вперед. Я увидел высокое белое здание, окруженное зеленью. Я увидел плещущие фонтаны и маленькие фигурки играющих детей. Над этим современным городом развевалось большое багрово-красное знамя — без сомнения, то был боевой стяг Шоу. Я был немало удивлен, увидев в этой дикой глуши такой город. И еще больше поразился, когда узнал, что это и была штаб-квартира Шоу. Здесь все выглядело таким мирным! Таким цивилизованным! Шоу широко улыбнулся мне; мое удивление насмешило его: — Не так уж плохо для варварского вождя, а? Все это мы построили сами. Здесь имеются все удобства. И даже некоторые из таких, что не всегда может предложить Лондон. Я взглянул на Шоу новыми глазами. Он мог быть бандитом, пиратом, убийцей — но чтобы создать в китайской глубинке подобный город, он должен быть кем-то неизмеримо большим. — Разве вы не видели моих реклам, мистер Бастэйбл? Вероятно, в последнее время вы вовсе не заглядывали в «Шанхай экспресс». Там меня теперь титулуют «китайским Александром»! А это моя Александрия. Это Шоутаун, мистер Бастэйбл! — он хихикнул, как школьник, радуясь своим успехам. — Я построил его! Я сам его построил! Но первое мое удивление уже прошло. — Возможно, — пробормотал я, — но вы построили его из плоти тех, кого убили, и их кровь напитала ваши знамена. — Довольно-таки теоретизированиое заявление для вас, мистер Бастэйбл. Обыкновенно я не служу на побегушках у смерти. На самом деле я солдат. Осознаете разницу? — Я слишком хорошо осознаю разницу, но опыт убедил меня в том, что вы не более чем убийца, генерал Шоу. Он снова рассмеялся: — Посмотрим. Теперь поглядите-ка туда, вниз! Узнаете? Там, на другом конце города? Да, там! Наконец я ее увидел. Огромный корпус легонько покачивался на ветру, швартовы лежали на земле. И уж конечно, я узнал ее. — Господи! — вырвалось у меня. — Вы захватили «Лох Этив»? — Да, - ответил он гордо, как мальчишка, который получил в свою коллекцию новую, хорошую марку. — Именно так она и зовется. Мой флагман. Лучший корабль. Скоро у меня будет собственный воздушный флот. Что скажете об этом, мистер Бастэйбл? Скоро я стану повелителем не только этой земли, но и этого воздуха. Каким полководцем я стану! Каким могущественным военачальником! Я смотрел в его пылающее страстное лицо и не находил ответа. Он не был сумасшедшим. Он не был наивен. И дураком он тоже не был. Он был действительно одним из самых умных и образованных людей, какие мне когда-либо встречались. Этот человек совершенно сбивал меня с толку. Шоу откинул голову назад и радостно рассмеялся над своей хитростью — над невероятной, чудовищной, озорной проделкой: украсть самый прекрасный из всех небесных кораблей. — О мистер Бастэйбл! — его красивое азиатское лицо все еще лучилось весельем. — Что это за наслаждение, мистер Бастэйбл! Что за наслаждение!

Глава 3
Цзин Цзян Та-Цзя

На плоских газонах «аэропарка» не имелось причальных мачт, так что пришлось бросать тросы на землю. Люди, стоявшие наготове, тянули корабль вниз, покуда гондола не легла на траву, после чего прибили тросы колышками, и «Скиталец» был оставлен в том же положении, что и «Лох Этив», пришвартованная чуть в стороне. Когда мы сходили с корабля под недоверчивыми взглядами бандитов Шоу, я ожидал увидеть шмыгающих вокруг кули, которым надлежало разгрузить корабль. Но пришли крепкие, хорошо одетые молодцы (по ошибке я принял их было за торговцев или конторских служащих). Шоу кратко переговорил с ними, после чего они прошли на борт; в их поведении не было ничего от той приниженности, какая обычно бывает у бандитов при разговоре со своими вожаками. Более того, пираты с револьверами, патронными лентами и ножами, облаченные в рваные шелковые одеяния, сандалии, платки, украшенные жемчугом, выглядели решительно не на своем месте. Вскоре после приземления они забрались в большой автомобиль с паровым двигателем и отправились на другую сторону долины. — Они присоединятся к остальной части армии, — объяснил мне Шоу. — Цзин Цзян Та-Цзя — преимущественно штатский город. Я помог сойти капитану Корженевскому, поддерживая его за локоть; У на Перссон держала его за другой. Дутчке, откровенно сердитый, шел впереди нас быстрым шагом. Мы направились в город. Сегодня Корженевский был в лучшем состоянии; к нему вернулся его ясный взор. Позади нас бежали члены экипажа «Скитальца», они оглядывались по сторонам с искренним изумлением. — Как вы назвали город? — спросил я «генерала». — Цзин Цзян Та-Цзя. Это трудно перевести. Так называется город. — Я думал, вы окрестили его «Шоутаун». Он снова взорвался мальчишеским смехом: — Это была всего лишь шутка, мистер Бастэйбл! Поселок называется… Город Рассвета Демократии, быть может? Или — Рассвета Всех Нас? Что-то в этом роде. Называйте его Городом Восходящего Солнца, если угодно. В Долине Утренней Зари. Первый город новой эпохи. — И что же это будет за эпоха? — Сяо Хо-Ти — новая эпоха. Хотите знать, как переводится мое китайское имя, мистер Бастэйбл? «Тот, Кто Приносит Мир». Миротворец. — Это действительно не такая уж плохая шутка, — сказал я мрачно, пока мы шли по траве к первым постройкам Города Восходящего Солнца, изящным строениям в современном стиле. — Особенно если вспомнить, что вы только что убили двух английских офицеров и похитили британский корабль. Сколько же человек пришлось вам, в таком случае, убить, чтобы захватить «Лох Этив»? — Не так уж много. Вам непременно нужно познакомиться с моим другом Ульяновым. Он объяснит вам, что цель оправдывает средства. — А каковы ваши цели? — я постепенно начал терять терпение. Шоу положил руку мне на плечо, и его бесстрастное азиатское лицо засияло. — Самая первая — освобождение Китая. Изгнать всех чужаков — русских, японцев, англичан, американцев, французов — всех! — Сомневаюсь, что вам это удастся, — заметил я. — А если даже да, то вы, вероятно, умрете с голоду. Вам необходимы иностранные капиталы. — Не обязательно. Не обязательно. Иностранцы, особенно британцы с их опиумной торговлей, развалили нашу экономику до основания. Будет трудно восстанавливать ее самостоятельно, но мы сделаем это. Возразить было нечего. Он явно вынашивал мессианские мечты, которые не слишком отличались от идей Шаран Кама. Себя самого он считал гораздо более могущественным, чем был на самом деле. Мне стало почти жаль его. Будет достаточно нескольких боевых кораблей Воздушного Флота Его Величества, чтобы грезы Шоу обернулись кошмаром. Совершив акты пиратства против Великобритании, он перерос рамки локальной проблемы китайских властей. Как будто прочитав мои мысли, он сказал: — Пассажиры и члены экипажа «Лох Этив» предоставили нам заложников, мистер Бастэйбл. Сомневаюсь, чтобы нам следовало ожидать нападения ваших боевых кораблей. А вы как думаете? — Возможно, вы правы. А каковы ваши намерения после освобождения Китая? — Весь мир, конечно. Теперь уж я рассмеялся: — О, понимаю. Вслед за мной улыбнулся и он: — Знаете ли вы, кто живет в Городе Восходящего Солнца, мистер Бастэйбл? — Откуда мне знать? Члены вашего будущего правительства? — Да, несколько. Но Город Восходящего Солнца — это город изгнанников. Здесь живут эмигранты из всех угнетенных стран на Земле. Это интернациональный город. — Город преступников? — Кое-кто, несомненно, назвал бы их так. Теперь мы шли по широким улицам, обрамленным газонами и пальмами, густой травой и яркими цветами. Из одного из раскрытых окон доносились звуки скрипки. Моцарт. Шоу остановился и прислушался; экипаж «Скитальца» остановился позади нас; матросы налетели друг на друга. — Изумительно, не правда ли? — Прекрасно. Это фонограф? — Человек. Профессор Хира. Индийский физик. За свои симпатии к национально-освободительному движению был упрятан в тюрьму. Мои люди помогли ему совершить побег, и теперь он продолжает свои исследования в одной из наших лабораторий. У нас много лабораторий. Здесь совершается много новых открытий. Тиранам ненавистно оригинальное мышление. Поэтому все, кто мыслят необычно, стекаются в Город Восходящего Солнца. У нас здесь есть ученые-натуралисты, философы, художники, журналисты. Даже несколько политиков. — И очень много солдат, — добавил я жестко. — Да, много солдат. И оружия, и боеприпасов, — сказал он неопределенно, как будто мой упрек слегка нарушил его стройную концепцию. — И все это будет растрачено впустую, — неожиданно вмешался Дутчке и, повернув голову, взглянул на нас в упор. — Потому что ты хочешь сосредоточить в своих руках слишком много власти, Шоу. Шоу скучающе отмахнулся: — Пока что мне везло, Руди. Я обладаю властью, я должен применять ее. — Против других товарищей. Меня ждали в Брунее. Было намечено восстание. Без моего руководства оно, вероятно, провалилось. Скорее всего, там уже все кончено. Я уставился на графа: — Вы знакомы? — И очень хорошо, — зло ответил Дутчке. — Слишком хорошо. — Стало быть, вы — тоже социалист? — спросил я Шоу. Он пожал плечами: — Я предпочитаю понятие «коммунизм», но слова, в конце концов, не играют никакой роли. В этом и состоит проблема Дутчке — он слишком много ломает голову над дефинициями. Я же тебе говорил, Руди, что британские власти готовы арестовать тебя, что когда вы прибыли в Сайгон, американцы уже знали — со «Скитальцем» что-то не так. Должно быть, ваш радист тайно передал им сообщение. Но ты же не хотел ничего слушать — и вот из-за твоего упрямства погибли и радист, и Барри! — Ты не имел никакого права захватывать корабль! — вскричал германский граф. — Ни малейшего! — Если бы я этого не сделал, мы все теперь сидели бы в какой-нибудь из британских тюрем. Или были бы мертвы. Корженевский сказал слабым голосом: — Все это в прошлом. Шоу поставил нас лицом к лицу с fait accompli «Fait accompli — свершившийся факт (франц.).», и вот мы имеем то, что имеем. Но мне хотелось бы, чтобы вы получше контролировали действия своих людей, Шоу… Несчастный Барри не стал бы в вас стрелять, вы же это знали. — Но вы этого не знаете. Моя армия — демократическая армия. — Если вы не будете настороже, вас уничтожат, — продолжал Корженевский. — Эти люди служат вам только потому, что вы сделали их лучшими разбойниками во всем Китае. Если вы попытаетесь насадить среди них дисциплину, они, без сомнения, перережут вам горло. Шоу пропустил это замечание мимо ушей. Он прошел вперед, чтобы вывести нас на асфальтовую дорожку, ведущую к одному из зданий, построенных в виде пагоды. — Я не намереваюсь утруждать вас и в дальнейшем. Как только мой воздушный флот будет готов… — Воздушный флот! — с издевкой повторил Дутчке. — Это два-то корабля? — Скоро у меня будет больше, — уверенно сказал Шоу. — Намного больше. Мы вошли в прохладную темноту вестибюля. — Опираться на армию — это давно устарело, Руди, — продолжал Шоу. — Я ищу опоры в науке. У нас множество проектов, близких к завершению, — а в том случае, если проект «АБ» окажется удачным, я, вероятно, вообще распущу всю свою армию. — «АБ»? — Уна Перссон нахмурилась. — Что это такое? Шоу рассмеялся: — Вы — физик, Уна. Я раскрою свои карты вам последней. В вестибюль вошел европеец в чистом белом костюме и улыбнулся нам. У него были седые волосы и морщинистое лицо. — А, товарищ Спендер. Вы не могли бы разместить этих людей здесь на какое-то время? — С удовольствием, товарищ Шоу, — пожилой господин подошел к пустой стене и провел по ней рукой. Тотчас же на стене рядами вспыхнули разноцветные огоньки. Некоторые из них были красными, однако большинство — голубыми. Товарищ Спендер одно мгновение задумчиво созерцал голубые огоньки, потом снова повернулся к нам. — Свободна вся восьмая секция. Минуточку, я подготовлю комнаты, — он коснулся нескольких голубых лампочек, которые после этого начали излучать красный свет. — Все готово. Теперь там все включено. — Спасибо, товарищ Спендер. Я невольно задавался вопросом, что может означать этот странный ритуал. Шоу провел нас по коридору. В больших окнах открывался вид на двор, где плескали фонтаны, сооруженные в современном архитектурном стиле — мне он был не совсем по вкусу. Наконец мы оказались возле двери, на которой была нарисована большая цифра «8». Шоу надавил ладонью на цифру и произнес: — Открыть! Тотчас дверь скользнула вверх и исчезла в потолке. — Боюсь, вам придется разделиться по разным помещениям, — заявил Шоу. — Смотря по обстоятельствам. По двое в одной комнате. Вы найдете все, что вам необходимо, и сможете сообщаться друг с другом по телефону. Так что до скорого свидания, господа, — он повернулся, и дверь снова закрылась за ним. Я подошел к ней и положил на нее ладонь. — Открыть! — сказал я. Как я и ожидал, ничто не пошевелилось. Каким-то образом дверь была изготовлена так, что узнавала руку Шоу и его голос! Воистину мы попали в город технических чудес. После короткой дискуссии, всеобщего брожения по сектору 8, после того как были перепробованы все окна и двери, мы поняли, что бегство отсюда — дело не такое уж простое. — Вам лучше всего будет занять одну комнату со мной, — сказал Дутчке, похлопав меня по плечу. — А У на и капитан поселились бы по соседству. Члены экипажа уже отыскали себе подходящие помещения и установили, что двери открываются и закрываются по команде. — Очень хорошо, — ответил я графу презрительно. Мы вошли в нашу комнату и обнаружили там две кровати, письменный стол, шкаф, комод, книжные полки с большим количеством беллетристики и прочей литературы, телефонный аппарат и еще один предмет, назначение которого не поняли — овальной формы, с молочно-голубой поверхностью. Наши окна выходили в благоухающий розовый сад, но оконные стекла оказались небьющимися, а открыть их можно было только на маленькую щелку, куда проникало немного воздуха и аромата роз. На кроватях лежали заботливо расправленные светло-голубые пижамы. Не обращая на них внимания, Рудольф фон Дутчке, одетый, бросился на свою кровать, повернул голову и печально улыбнулся мне. — Ну вот, Бастэйбл, вы и познакомились с настоящим чистокровным революционером. Я рядом с ним, должно быть, выгляжу довольно бледно, а? Я сел на край кровати и принялся стаскивать с ног сапоги, которые были мне тесноваты. — Вы ничем не лучше, — сказал я. — Единственное различие между вами состоит в том, что Шоу еще более ненормальный. Он в тысячу раз безумнее вас! Вы, по крайней мере, направляете свою активную деятельность в рамки возможного. Он грезит о несбыточном. — С этим я охотно соглашусь, — ответил Дутчке серьезно. — Но с другой стороны, с тех пор, как я был здесь в последний раз, он значительно расширил Город Восходящего Солнца. И кто бы мог поверить, что похищение такого большого пассажирского корабля, как «Лох Этив», — возможное для него дело? У меня нет никаких сомнений в том, что его технические достижения — к примеру, вот эти апартаменты — превосходят все то, что вообще существует сейчас в мире, — он нахмурился. — Хотел бы я знать, что такое этот его проект «АБ»? — Мне это безразлично, — заявил я. — Единственное мое желание состоит в том, чтобы вернуться в знакомый мне цивилизованный мир. В нормальный мир, где люди имеют понятие о хороших манерах. Дутчке оглушительно расхохотался. Потом он уселся и потянулся. — Господи Боже ты мой, до чего же я голоден! Интересно, получим ли мы здесь вообще что-нибудь поесть? — Поесть, — произнес голос из Ничего. Ошеломленный, я увидел, как из туманно-голубого овала показалось лицо девушки. Это была молодая китаянка. Она улыбнулась. — Сто вы хотели бы с ладостью покушать, жентльмеи? Китайское или евлопейское кушанье? — Принесите нам что-нибудь китайское, — сказал Дутчке, даже не спросив моего мнения. — Я очень люблю китайскую кухню. Что у вас имеется? — Мы посылаем вам выбилать. Лицо девушки исчезло с экрана. Несколько секунд спустя, когда мы все еще обсуждали последнее техническое чудо, в стене открылось отверстие, и мы увидели нишу и в ней поднос, заставленный всевозможными китайскими яствами. Дутчке стремительно схватил поднос и поставил его на наш стол. Через мгновение я уже позабыл обо всем, кроме аромата закусок, от которого во рту потекла слюна. Я приступил к обеду, но снова и снова передо мной вставал один-единственный вопрос: не сон ли все это? Вдруг это всего лишь продолжение фантастического, невероятно подробного и реального сна, вызванного снадобьями Шаран Канга?

Глава 4
Владимир Ильич Ульянов

После обеда я умылся, натянул пижаму и забрался под одеяло. Кровать была самой удобной из всех, какие я когда-либо видел в своей жизни, и вскоре я уже крепко спал. Должно быть, я проспал остаток дня и всю ночь, потому что когда на следующее утро я открыл глаза, то чувствовал себя просто великолепно! Я был уже в состоянии смотреть на события последних дней с философским спокойствием, удивлявшим меня самого. Я все еще считал Корженевского, Дутчке, Шоу и остальных заблудшими душами, однако теперь больше не видел в них бесчеловечных чудовищ. Они действительно убеждены в том, что работают на благо людей, которых считают «угнетенными». Я чувствовал себя таким отдохнувшим, что поневоле задался вопросом, не содержались ли и впрямь в еде наркотики? Однако когда я повернул голову, я увидел, что Дутчке определенно спал далеко не так хорошо, как я. Глаза его покраснели, и он был все еще одет. Заложив руки за голову, он мрачно смотрел в потолок остановившимся взором. — Вы выглядите и впрямь не очень счастливым, граф фон Дутчке, — сказал я, встал и направился к ванне. — Откуда взяться доводу для счастья, мистер Бастэйбл? — он резко, хрипло хмыкнул. — Я сижу здесь взаперти, в то время как должен давно находиться в пути и выполнять свой долг. Не вижу никакого смысла в театральных революционных позах, которые обожает Шоу. Революционер должен быть молчаливым, незаметным и осторожным… — Но вы тоже не вполне неизвестная персона, — заметил я и чуть отступил, потому что на меня брызнуло из-под крана горячей водой. — Ваш портрет часто украшает газетные страницы. Ваши книги находят широкое распространение, если я правильно понимаю. — Я имел в виду не это, — он посмотрел на меня, потом закрыл глаза, как будто хотел забыть о моем присутствии. Меня немного позабавило это соперничество среди анархистов — или социалистов, или коммунаров или как там еще им взбредет себя называть. У каждого, похоже, своя собственная мечта, как следует преобразить мир, и каждый яростно отвергает любую другую версию. Если бы им удалось прийти к единству хотя бы в нескольких пунктах, подумалось мне, им удалось бы добиться куда большего. Я вытер лицо и выглянул в окно. Шоу достиг выдающихся успехов. В розовом саду я видел детей различного возраста и разных национальностей. Они играли и весело смеялись, бегая на солнышке. А по дорожкам прогуливались мужчины и женщины. Они беседовали друг с другом в приятнейшем спокойствии; их лица часто озарялись улыбками. Некоторые из них явно составляли супружеские пары, и я видел довольно много цветных, связанных брачными узами с людьми белой расы. Это ни в коей мере не шокировало меня, как, возможно, следовало бы ожидать от англичанина. Напротив, мне это показалось весьма естественным. Я думал о том, как, по словам Шоу, назывался этот город. Город Рассвета Демократии, Город Равенства. Но было ли подобное равенство возможно во внешнем мире, за пределами этого города? Разве город мечты Шоу не был искусственным проектом, основанным на голой теории? Я высказал эти мысли Дутчке (тот снова открыл глаза) и добавил: — Да, он выглядит совершенно мирным. Но разве этот город создавался не точно таким же пиратством и убийствами, как Лондон? Дутчке пожал плечами: — Не вижу особого смысла рассуждать о целях Шоу, — он помолчал некоторое время и лишь затем продолжил: — Но, если честно, я полагаю, уже сейчас можно сказать, что Город Восходящего Солнца — это начало. Он построен в соответствии с представлениями Будущего. Лондон означает конец — это финальная концепция умирающей идеологии. — Что вы хотите этим сказать? — Европа вымечтала все свои мечты. У нее нет будущего. Будущее находится здесь, в Китае, в стране, обладающей новой мечтой. Будущее есть у Африки и Индии, оно — на Среднем и Дальнем Востоке. Быть может, даже в Южной Америке. Европа при смерти. С одной стороны, я скорблю об этом. Но прежде чем умереть, она успеет оставить свои идеи тем странам, которые поработила… — Вы хотите сказать, что мы вырождаемся? — Если вам угодно, — да. Но я выразился не так. Поскольку я не вполне мог следовать ходу его мысли, то отказался от этого. В ногах кровати я нашел мою одежду свежевыстиранной и отутюженной и надел ее. Спустя несколько минут в дверь постучали, и вошел очень старый человек. Его волосы были совершенно белыми, и он носил длинную, тонкую бородку на китайский лад. На нем был простой полотняный костюм. Старик опирался на трость. Он выглядел так, словно ему было лет сто, и он многое повидал в этом мире. Он заговорил тонким хрипловатым голосом, в котором звучал сильный — как я установил — русский акцент. — Доб'ое ут'о, молодой человек. Доб'ое ут'о, Дутчке. Дутчке вскочил с кровати, его мрачное настроение мгновенно улетучилось, так он засиял. — Дядя Владимир! Как дела? — Очень неплохо, хотя в последнее в'емя стал довольно вялым. Воз'аст. Старик уселся в удобное кресло. Дутчке познакомил нас. — Мистер Бастэйбл, это Владимир Ильич Ульянов. Он был революционером уже тогда, когда мы с вами еще не родились! Я не стал поправлять его в этом вопросе, вместо этого просто протянул руку старому русскому. Дутчке засмеялся: — Мистер Бастэйбл — убежденный капиталист, дядюшка. Он ужасно порицает всех нас. Называет анархистами и убийцами! Ульянов беззлобно хихикнул: — Потешно всегда слышать, как убийца на'одных масс обвиняет того, кого ассмат'ивает как объект уничтожения. Я никогда не забуду тысячи обвинений, кото'ые навешивали на меня в оссии в двадцатые годы, п'ежде чем мне п'ишлось удалиться в ссылку. В то в'е-мя п'езидентом был Ке'енский. Он все еще у дел? — В прошлом году умер, дядюшка. Сейчас они выбрали нового. Князь Суханов теперь председатель Государственной Думы. — Без сомнения, такой же подхалим омановых, как и его п'едшественник. Дума! Ка'икату'а на демок'атию! Ду'аком я был, когда позволил им выб'ать себя туда. Это — не тот путь. Это — не способ ликвиди'овать песп'аведдивость. Ца'ь все еще п'авит оссией — пусть даже уками своего так называемого «па'ламента». — Это так, Владимир Ильич, — пробормотал Дутчке. Постепенно у меня стало складываться впечатление, что граф попросту позволяет старику говорить все, что тому вздумается. Без сомнения, он восхищался старым революционером, однако переносил его речи только потому, что некогда тот совершил нечто великое, а теперь стал довольно сентиментальным. — О, если бы только у меня была возможность, — продолжал Ульянов, — я бы показал ужо Ке'енскому, что такое демок'атия. Я ог'аничил бы власть ца'я. Может быть, вообще выб'осил бы его вон. Да, да, это было бы возможно в том случае, если бы поднялся весь на'од и выступил п'отив него. Должно быть такое мгновение в исто'ии, когда подобное становится возможным — и оно-таки было, но я его п'охлопал. Может быть, я спал, может быть, в то самое мгновение я был все еще в эмиг-'ации в Ге'мании, может быть, — тут он мечтательно рассмеялся, — в то самое мгновение я лежал в постели с женщиной! Ха! Но в один п'ек'асный день оссия будет свободной, как думаешь, удольф? Из этих омановых мы сделаем честных абочих, а Ке'енского и его «па'ламент» сошлем в Сиби'ь, как они сделали со мной. Как думаешь? cko'o г'янет еволюция! — Несомненно, дядюшка. — Пусть только они заставят людей поголодать еще немного. Пусть они заставят их аботать еще чуть упо'-нее. Пусть только вынудят массы еще ближе познакомиться с болезнями, ст'ахом, сме'тыо. И тогда они поднимутся. Человеческая волна захлестнет князей и купцов, и богатей захлебнутся собственной к'овью! — Верно говоришь, дядюшка. — О, если бы только у меня был шанс! Если бы я смог подчинить себе Думу! Но этот политическая п'оститутка Ке'енский аскусил меня, диск'едити'овал и изгнал из моей оссии, с моей одины! — Однажды ты, несомненно, вернешься. Ульянов лукаво подмигнул Дутчке: — Па'у аз я уже побывал там. Навестил моего богатенького политического д'уга Б'онштейна и пове'г его в ст'ах и ужас, что его тоже сочтут за еволюцио-не'а, если ох'анка найдет меня в его доме. Когда-то п'ежде он был, несомненно, еволюционе'ом, но п'едпочел п'оизвести евизию своих взглядов и сох'анить место в Думе. Ев'еи! Все они одинаковы. При этой внезапной вспышке Дутчке взглянул на старика неодобрительно: — Есть евреи и есть жиды, дядюшка. — ГГавильио, но Б'општейн… А, о чем гово'ить, ему девяносто семь лет, cкo'o он ум'ет, и я тоже ско'о ум'у. — Но твои труды, твои книги, Владимир Ильич, навек останутся живыми. Они будут вдохновлять все новые и новые поколения революционеров — всех тех, кого научат ненавидеть несправедливость. Ульянов кивнул. — Да, — сказал он. — Будем надеяться. Но ты уже не вспомнишь о том… Тут он перешел к изложению целой обоймы политических анекдотов, относящихся к далекому прошлому. Дутчке тщательно скрывал свое нетерпение и внимал чрезвычайно вежливо, даже когда почтенный старец несколько раз драчливо насксчил на него с обвинением в том, что граф следует не той еволюционной до'огой. В перерыве между излияниями я изрек волшебное слово «поесть», и снова в молочно-голубоватом овале появилась китайская девушка. Я попросил завтрак па троих, который тут же был доставлен. Дутчке и я усердно налегали на еду, однако Ульянову было ненавистно расточать дорогое время на какую-то пищу. Пока мы наслаждались нашим завтраком, он продолжал говорить дальше. Чем-то Ульянов напоминал мне стариков святых, лам, которых я когда-то встречал в моей прошлой жизни, когда служил в индийской армии. Зачастую его высказывания были столь же абстрактными, как и у них. Кроме того, к Ульянову я испытывал такое же уважение, как и к почтенным ламам — причиной тому были его возраст, его убежденность, тот его особенный способ выражаться, когда он вновь и вновь отстаивал свои принципы. Он казался мне приветливым, безобидным стариком — «дядюшка Владимир» совсем не соответствовал моему прежнему представлению об «убежденном революционере». Когда он вновь перешел к одной из своих прежних фраз, входная дверь поднялась. — Пусть они только заставят людей еще какое-то в'емя поголодать. Пусть они только будут эксплуати'овать их еще жестче. Пусть люди еще лучше узнают, что такое болезни, ст'ax и сме'ть. И они поднимутся! Волна… В дверном проеме стоял Шоу. На нем был белый полотняный костюм и панама. Он курил сигару. — Человеческая волна смоет с лица земли несправедливость, да, Владимир Ильич? — он улыбнулся. — Но я, как всегда, другого мнения. Старик русский бросил на Шоу взгляд и погрозил ему пальцем. — Ты не смеешь спо'ить с таким ста'ым человеком, как я, Сяо Хо-Ти. Это совсем не по-китайски. Ты обязан уважать мои слова, — и он улыбнулся Шоу в ответ. — Каково ваше мнение, мистер Бастэйбл? — спросил меня Шоу, забавляясь. — Вызовет ли отчаяние революцию? — Я ничего не понимаю в революциях, — возразил я. — Но в любом случае я склоняюсь к мнению, что действительно настало время одной-двух реформ, и прежде всего в России. Ульянов засмеялся: — Одна-две еформы! Ха! Именно этого и хотел Ке'енский. Но все еформы оказываются за бо'том, как только оппо'тунисты пытаются забыть их. «'ефо'рмы» означают только одно: должна погибнуть система! — Из надежды, а не из отчаяния, мистер Бастэйбл, вырастают революции, — заявил Шоу., - Дайте только народу надежду, покажите людям, что возможно совершить, чего они могут ожидать, и тогда они, возможно, действительно сумеют что-либо совершить. Отчаяние рождает только еще большее отчаяние. Люди теряют мужество и духовно погибают. В этом пункте товарищ Ульянов заблуждается, как заблуждаются и те, кто разделяет его воззрения. Они полагают, что люди поднимутся, если их бедственное положение станет невыносимым. Но это неверно. Если их положение действительно станет непереносимым, то тогда их сопротивление будет сломлено! Они подчинятся?. Но предоставьте им вместо угнетения немного дополнительных удобств — и по типично человеческой природе они станут требовать большего, и большего, и еще большего! И тогда наступит революция! Поэтому мы в Городе Восходящего Солнца пытаемся дать хоть чуть-чуть материальных благ китайским поденщикам. Мы работаем, чтобы создать в Китае пример, способный воодушевить угнетенных всего мира. Ульянов покачал головой: — Б'онштейн носился с подобными же идеями. Но посмот'ите, что с ним сталось! — Бронштейн? Ваш старый враг. — Когда-то он был моим д'угом, — ответил Ульянов с неожиданной печалью. Он поднялся с глубоким вздохом. — И все же все мы здесь — това'ищи, пусть даже наши методы азличаются между собой, — он послал мне долгий, строгий взгляд. — Не думайте, мисте Бастэйбл, что нас те'зает аскол только потому, что мы спо'им между собой. Однако именно это я и подумал. — Смот'те, мы все люди, — продолжал Ульянов. — У нас имеются фантастические мечты. Но человеческое мышление в состоянии плани'овать и фо'ми'овать новую действительность. На благо или к несчастью. На благо или к несчастью. — Возможно, и на благо, и к несчастью, — сказал я. — Что вы имеете в виду? — Всякая монета имеет оборотную сторону. Всякая мечта о совершенстве несет в себе кошмар несовершенного воплощения. Ульянов, помедлив, улыбнулся: — Поэтому мы, ве'оятно, не должны ст'емиться к сове'шенству, не так ли? Потому что сове'шеиство уничтожит как само себя, так и нас? — Совершенство и абстракции, — сказал я. — Есть маленькие акты справедливости, так же, как есть и великие, Владимир Ильич. — Вы полагаете, что мы, еволюциопе'ы, отставили в сто'ону свою человечность, чтобы свободно гнаться за фантазиями и утопиями? — Возможно, вы — нет… — Вы зат'онули сейчас извечную п'облему убежденного п'иве'женца какого-либо ми'овозз'ения, мисте Бастэйбл. Для нее никогда не будет найдено окончательного ешения. — Я сужу по моему личному опыту, — сказал я. — Для разрешения человеческих проблем никогда не будет изобретено патентованного средства. Возможно, вы назовете эту философию «британским прагматизмом». Что ж, принимайте его таким, каков он есть… — Британцы, несомненно, принимают его именно так, — рассмеялся Дутчке. — Вы, конечно, согласитесь со мной, что есть особенное удовольствие в поиске альтернатив, в том, чтобы посмотреть, будут ли альтернативные варианты функционировать лучше… — Этому ми'у, без сомнения, должна быть лучшая альте'натива, — с чувством проговорил Ульянов. — Она п'ocгo должна быть. Шоу явился для того, чтобы забрать нас на прогулку по городу. Мы четверо — капитан Корженевский, который за это время полностью поправился, так что па его лбу не было видно даже рубца, Уна Перссон, граф фон Дутчке и я — последовали за Шоу из дома на широкую, залитую солнцем улицу. В Городе Восходящего Солнца я узнал очень много нового. Революционеры всегда представлялись мне взбалмошными нигилистами, взрывающими дома, убивающими людей и не имеющими ни малейшего представления о том, что они собираются построить на руинах разрушенного ими мира. Но здесь их мечта стала реальностью! «Однако нет ли здесь небольшой подтасовки? — невольно спросил я себя. — Разве можно распространить такое на всю Землю?» Поначалу, когда меня забросило в мир семидесятых годов, я искренне верил, что обрел воплощенную утопию, казавшуюся несбыточной. Но теперь я пришел к выводу, что то была реализованная мечта лишь для немногих. Шоу стремился к такой утопии, которая была бы благом для всех. Я вспомнил кровь, которую видел в рубке «Скитальца». Она забрызгала там все приборы. Кровь Барри. Трудно было согласовать эту картину с той, что я видел здесь, в городе. Шоу протащил нас по школам, общинным ресторанам, лабораториям, театрам, мастерским, и везде мы видели счастливых равноправных людей сотен различных национальностей, рас и убеждений. На меня это зрелище произвело большое впечатление. — Если бы не алчность европейцев, так мог бы выглядеть весь Восток — и Африка, — сказал мне Шоу. — Мы могли бы стать экономически сильнее, чем Европа. Это было бы настоящим равновесием силы. И тогда вы бы увидели, что такое справедливость! — Но в данном случае вы следуете идеалу, который зародился именно в Европе, — заметил я. — Разве мы не… — Мы и самостоятельно пришли бы точно к тому же. Люди учатся на примерах, мистер Бастэйбл. Нет нужды навязывать им мнение. Мы вошли в затемненный зал. Перед нами находился широкий проекционный экран, затянутый полотном. Шоу попросил нас занять места, затем вспыхнул свет, и экран ожил. Окованный ужасом, я смотрел, как, обезглавленные, падают десятки китайских мужчин и женщин. — Деревня Цзин-ан в японской Манчжурии, — пояснил Шоу жестким невыразительным голосом. — Жителям деревни не удалось вырастить годовой план риса, поэтому их наказали. Это произошло в прошлом году. Я видел, как смеялись японские солдаты, когда их мечи раз за разом опускались на склоненные шеи и головы катились прочь. Меня точно оглушило. — Но ведь это японцы… — вот и все, что я смог вымолвить. Новая картина. Труд кули на одном из участков железной дороги. Люди в форме погоняют их ударами кнутов, заставляют работать еще быстрее. Форма была русская. — Всякий знает, как жестоко обращаются русские с покоренными народами… По этому поводу Шоу не стал высказывать никакой точки зрения. Группа китайцев — среди них много женщин и детей — вооруженные серпами и цепами, атакуют каменную стену. Люди одеты в лохмотья и истощены голодом. Из-за стены открывают огонь автоматы, люди падают на землю, корчатся, истекают кровью, кричат в предсмертной агонии. Я почти не мог смотреть. Автоматный огонь замолчал только тогда, когда все до единого были мертвы. Люди в коричневой форме в шляпах с широкими полями выскочили из-за стены, прошли среди трупов и удостоверились, что ни в ком больше не теплится жизнь. — Американцы! — Чтобы быть до конца точным, — сказал генерал Шоу бесцветным голосом, — к этому нужно добавить, что они действовали по просьбе сиамского правительства. Эта сцена разыгралась в нескольких милях от Бангкока. Американские войска помогли правительству восстановить порядок. В прежние времена в некоторых частях Сиама было несколько небольших восстаний. Следующая картина показала индийский поселок. Насколько видел глаз, ровными рядами стояли бетонные бараки. — Поселок пуст, — сказал я. — Подождите! Камера прошлась по безлюдным улицам до начала поселка. Там стояли солдаты в красных мундирах Великобритании. Они взмахивали лопатами и сваливали трупы в ямы с негашеной известью. — Холера? — Бывает там холера, как случаются и тиф, и малярия, и оспа, однако деревня погибла не из-за эпидемии. Смотрите же! Кинематографическая камера приблизилась к картине совсем близко, и я увидел на трупах множество огнестрельных ранений. — Они отправились в Дели маршем, без пропусков, и хотели перейти городскую черту, — рассказывал Шоу. — Они не остановились, когда раздался приказ. Поэтому их застрелили. — Но это же не могло произойти по официальному распоряжению британских властей, — возразил я. — Офицер превысил свои полномочия. Такое иногда случается. — А русские, американцы, японцы — они тоже превысили полномочия? — Дет. — Так поступает власть, когда ей угрожают, мистер Бастэйбл, — сказал Шоу. Я посмотрел ему в глаза и увидел, что они полны слез. Я мог понять его чувства. У меня тоже проступили слезы. Я пытался уговорить себя, что все эти кинематографические кадры специально поставлены, что их разыграли актеры, для того чтобы производить впечатление на людей вроде меня. Но я знал, что это не фальшивки. Я оставил кинематограф. Я дрожал. Мне было плохо. И я все еще плакал. В молчании шли мы по тихому Городу Восходящего Солнца. После того, что мы только что увидели, ни один из нас не мог разговаривать. Наконец мы оказались на краю города и увидели временный аэропарк. Теперь там находились люди, которые работали над стальной конструкцией — она явно предназначалась для сооружения большой причальной мачты. Мы увидели «Скитальца», все еще прикованного к земле и опутанного паутиной тросов и кабелей. Большой же корабль исчез. — Где «Лох Этив»? Этот вопрос задал Коржепевский. Шоу бросил вверх отсутствующий взгляд и только потом улыбнулся, как будто вспомнил о своей обязанности. — О, она уже возвращается. Надеюсь, ее вторая миссия прошла так же успешно, как первая. — Миссия? — переспросил Дутчке. — Что за миссия? — Сбить имперский воздушный корабль «Канасава». Мы вооружили ее несколькими пробными образцами нового оружия. Они бесподобны. Ни малейшей отдачи при стрельбе. Ведь отдача — это вечная проблема больших корабельных орудий, не так ли? — Правильно, — Коржепевский вынул трубку и принялся усердно ее зажигать. — Совершенно справедливо. — А вторым ее заданием было разбомбить участок Транссибирской железнодорожной магистрали и захватить груз одного поезда, идущего на Москву. Если он содержит то, что я предполагаю, мы сможем ускорить развитие нашего проекта «АБ». — Что же это за таинственный проект? — спросила У на Перссон. Генерал О. Т. Шоу указал на большое промышленное здание на противоположной стороне аэропарка. — Там, внутри. Очень дорогостоящий проект; охотно признаюсь. Но большего я вам, боюсь, сказать не смогу. Я сам этого почти себе не представляю. Над ним работает большое количество наших немецких и венгерских эмигрантов. А также один или два американца и один англичанин — разумеется, политические беженцы. Ив то же время гениальные ученые. Город Восходящего Солнца извлекает для себя выгоду из того давления, которое Запад оказывает на любознательность. Я не мог поверить, что он оставит без внимания закономерные последствия своих преступных деяний. — Теперь вы вызвали на себя гнев великих держав, — сказал я. — Вы похитили британское судно, чтобы разрушить японский военный корабль и русскую железнодорожную магистраль. Пострадавшие незамедлительно нанесут вам ответный удар. Город Восходящего Солнца может считать для себя удачей, если ему удастся прожить еще хотя бы один день. — У нас остаются заложники с «Лох Этив», — весело отозвался Шоу. — Разве это остановит японцев или русских, если они захотят бомбами разнести вас в клочья? — Но подобный поступок вызовет серьезные дипломатические проблемы. Некоторое время три державы будут дискутировать на эту тему. Как раз за это время мы завершим работу над созданием нашей безопасности. — Даже вы не сможете защищаться против объединенных воздушных флотов Британии, Японии и России! — сказал я. — А вот это мы еще увидим, — возразил Шоу. — Ну, мистер Бастэйбл, что вы думаете о представлении моей «латерна магика» «Laterna magica (лат.) — волшебный фонарь; кинематограф.»? — Вы убедили меня в том, что необходим более строгий контроль за тем, как власти обращаются с местным населением, — ответил я. — И это все? — Существуют другие возможности положить конец несправедливости, кроме революций и кровавых войн, — сказал я. — Нет, когда необходимо выжечь всю раковую опухоль целиком, — сказал Корженевский. — Я это теперь понял, — Ага, — сказал Шоу, направив взор к горам, — фэй-цзы «Досл.: „маленький летающий объект“.» возвращается. — Что? — Летательная машина. — Я ее не вижу, — заявил Корженевский. Я тоже не замечал ни малейшего признака приближения «Лох Этив», однако слышал вдалеке гудение, похожее на гудение шмеля. — Глядите! — крикнул Шоу с широкой улыбкой. — Вот! На горизонте показалась точка, гудение превратилось в пронзительный свист. — Вот! — он возбужденно засмеялся. — Не воздушный корабль, а фэй-цзы, маленький шершень, вот он идет! Я инстинктивно пригнулся, когда что-то с жужжанием пролетело над моей головой. У меня осталось впечатление, будто то были длинные крылья, похожие на птичьи. Они вращались с огромной скоростью, как крылья ветряной мельницы. Затем таинственный аппарат пропал вдали, и только сердитое жужжание все еще доносилось до нас. — Бог мой! — вскричал Корженевский, вырвал трубку изо рта и в первый раз с тех пор, как я его знал, выказал нечто вроде удивления. — Эта летательная машина тяжелее воздуха. Я всегда думал… мне всегда говорили, что подобное невозможно. Шоу расплылся в улыбке и от восторга едва не пустился в пляс. — И у меня пятьдесят штук таких, капитан! Пятьдесят маленьких шершней, которые умеют зло кусаться! Теперь вы понимаете, почему я так уверен, что смогу защитить Город Восходящего Солнца от всего, что только ни нашлют на него великие державы? — Они показались мне немного уязвимыми, — заметил я. — Да, это так, — признал Шоу. — Однако они развивают скорость почти пятьсот миль в час. И в этом заключается их сила. Кто сумеет даже просто направить на них оружие прежде, чем выстрел с фэй-цзы уже продырявит газосодержащую камеру броненосного корабля? — Как… каким образом ты наткнулся на это изобретение? — осведомился Дутчке. — Ну, идея принадлежит одному из моих американских изгнанников, — легко начал Шоу. — Несколько моих французских инженеров воплотили ее. В течение одной педели они построили первую машину и подготовили к полету. За месяц работы над ее совершенствованием мы сумели добиться тех показателей, которые ты только что имел случай наблюдать. — Я восхищаюсь людьми, которые управляют ею, — сказал Дутчке. — Разве их не расплющивает от такой скорости? — Разумеется, им приходится носить специальные костюмы с ватными прокладками. Реакция у них должна быть такой же быстрой, как и у машины, если они хотят по-настоящему с ней управляться. Корженевский покачал головой. — Полагаю, мне лучше остаться при воздушных кораблях, — сказал он. — Они, во всяком случае, куда надежнее, чем эти забавные штуки. Да, я их видел — но все еще не могу поверить в существование машины, которая тяжелее воздуха и все-таки летает. Шоу посмотрел на меня с хитрецой: — Ну, мистер Бастэйбл? Вы до сих пор убеждены в том, что я свихнулся? Я все еще смотрел в небо, где исчез фэй-цзы. — Вы действительно сумасшедший, но не в том смысле, в каком я думал поначалу, — согласился я. Страшное предчувствие охватило меня. Всем сердцем я рвался назад, в мое родное время, где все эти летательные машины тяжелее воздуха, беспроволочные телефоны, цветной и звуковой кинематограф, воспроизводящий живые картины, — где все это существовало только в детских фантазиях и мечтах. При этом я подумал о мистере Герберте Уэллсе, повернулся и посмотрел на здание, где размещался загадочный проект «АБ». — А вы случайно не изобрели машину времени? Диктатор усмехнулся: — Еще нет, мистер Бастэйбл. Однако мы и над ней размышляем. Почему вы спрашиваете об этом? Я покачал головой и не ответил. Дутчке хлопнул меня по плечу. — Вы хотите знать, куда все это заведет, не правда ли? Вы хотели бы отправиться в будущее, чтобы своими глазами увидеть воплощенную утопию генерала Шоу! За это время он полностью перешел на сторону Шоу. Я передернул плечами: — Полагаю, теперь я уже по горло сыт разными утопиями, — пробормотал я.

Глава 5
Они пришли!

В последующие дни я не предпринимал никаких попыток бежать из Города Восходящего Солнца. Даже мысль об этом была совершенно бессмысленной. Люди генерала О. Т. Шоу контролировали все дороги и охраняли как воздушные корабли, так и ангары, где стояли «шершни» фэй-цзы. Порой я наблюдал, как китайские пилоты испытывали свои фэй-цзы. Это были сильные, уверенные в себе молодые мужчины, которые полностью посвятили себя делу Шоу и запросто обращались с летательными машинами тяжелее воздуха — чего мне бы никогда не удалось. Еще раньше я убедился в том, что заложники с «Лох Этив» здоровы и хорошо себя чувствуют, перекинулся парой слов с ребятами, знакомыми мне по прежней службе, и таким образом узнал, что капитан Хардинг действительно умер вскоре после того, как его отправили доживать свой век на земле в маленьком домике в Бэлхаме. И еще один мой знакомый тоже умер. В одной из старых газет я прочитал, что Корнелиус Демпси был застрелен во время уличного столкновения с вооруженными полицейскими. Демпси принадлежал к группе анархистов, которых раскрыли и попытались взять в одном из домов в восточной части Лондона. Тело до сих пор не найдено, по несколько газет утверждало, что юный анархист был уже мертв, когда друзья Демпси уносили его. Меня охватила печаль, и то горькое, подавленное настроение, которое оставили у меня ужасные кинематографические кадры, усилилось еще больше. Свежие газеты, доставленные людьми Шоу, были полны сообщений о дерзких нападениях Сяо Хо-Ти, его разбойничьих набегах и убийствах. Несколько газет видели в нем «первого современного бандита» и именно они-то, по-моему, и дали ему титул «Повелитель Воздуха». И в то время, пока Англия удерживала русские и японские военные воздушные корабли от актов незамедлительного возмездия, а китайское центральное правительство тщетно пыталось не допускать в страну чужие вооруженные силы, Шоу осуществил ряд поразительных по своей дерзости разбойничьих налетов, нападая с воздуха на поезда, конвои, корабли, военные и научные объекты, чтобы обеспечить себя всем необходимым. То, что ему не было нужно, он раздавал местному населению. И в довершение ко всему его флагман со знаменитым красным знаменем — больше не «Лох Этив», но «Шань-Тянь» «Доел.: „небесный огонь“.» («Молния») — появлялся в небе над обнищавшими деревнями, разбрасывая деньги, одежду, продукты и листовки, в которых людей призывали присоединяться к Сяо Хо-Ти, Несущему Мир, для того, чтобы вместе бороться за освобождение Китая от иноземного владычества. Люди приходили к нему тысячами, пополняя ряды его армии, размещенной на краю Долины Утренней Зари. К своему флоту Шоу добавил новые корабли. Силой оружия он вынудил несколько торговых судов к посадке, экипажи и пассажиров отпустил на все четыре стороны и отогнал захваченные суда назад, в Город Восходящего Солнца, где оснастил их пушками нового образца. Единственная проблема заключалась в том, что среди его последователей было слишком мало людей, обученных водить воздушные корабли. Неопытные летчики не раз подвергали свои корабли опасности, а двое по неумению погубили их. Дважды Шоу делал мне предложение стать его союзником и водить корабль — на мой выбор, какой захочу. Но единственная причина, которая заставила бы меня подняться на борт воздушного корабля (так я себе поклялся), была бы попытка к бегству. Я не желал, чтобы он впутывал меня в пиратство. На это я не пошел бы даже ради того, чтобы вновь обрести свободу. Немало времени Шоу проводил в разговорах со мной, рассказывая мне о своем прошлом, поскольку крепко верил в то, что в конце концов ему все же удастся завоевать мое доверие. Его история довольно интересна. Он был сыном одного английского миссионера, женатого на китаянке. Долгое время они работали в отдаленной деревне в провинции Шаньдун. Так продолжалось до тех пор, покуда главарь разбойников — «традиционный бандит», как выразился Шоу, — не обратил свои интересы на эту часть Шаньдуна. «Наместник» Лао-Цзы убил отца Шоу и сделал его мать своей наложницей. Сяо Хо-Ти вырос среди многочисленных детей Лао-Цзы и в конце концов бежал в Пекин, где работал учителем брат его отца. Мальчика отправили в Англию в школу, где он был очень несчастлив и где, как он говорил, научился ненавидеть типично английское высокомерие по отношению к другим расам, классам и религиям. Позднее учился в Оксфорде, где делал большие успехи, и постепенно «постиг», как он сказал, что империализм — это зло, которое лишает большую часть населения Земли его достоинства, крадет у него право самостоятельно управлять своей жизнью. Это были, как он с охотой признавался, английские идеи. Но что он начисто отрицал, так это тот факт, что все права на подобные мысли должны оставаться за англичанами. «Захватчик всегда будет утверждать, что стал победителем благодаря своему моральному превосходству, а не дикой жадности». Закончив Оксфорд, Шоу служил в армии, и опять довольно успешно; узнал об английской военной службе так много, как только мог, после чего был переведен в королевскую колонию Гонконг на полицейскую службу, поскольку, разумеется, бегло говорил по-китайски и знал кантонский диалект. Немногим позже дезертировал из полиции, прихватив с собой весь корпус, состоящий известных уроженцев, два автомобиля и солидное количество оружия. После этого возвратился в Шаньдун, где все еще властвовал старый наместник, и… — Там я убил убийцу моего отца и занял его место, — заявил он без обиняков. Его мать в то время уже умерла. Поддерживая связи с революционерами всего мира, он разработал план Города Восходящего Солнца. Шоу хотел привлечь из Европы всех, кого эта часть света в своем высокомерии отвергала — блестящих ученых, инженеров, политиков и писателей, которые обладали слишком ясным взглядом на вещи для того, чтобы их собственное правительство могло потерпеть их у себя под боком, — и обратил их знания и таланты на пользу Китая. — Это лишь часть того, что задолжала нам Европа, — заявил он. — Но скоро мы уже сможем потребовать у нее остаток долга. А знаете, мистер Бастэйбл, как они уничтожали Китай? Главным образом англичане, но и американцы тоже приложили к этому руку. В Индии на огромных плантациях они возделывают опиум и по воздуху тайно доставляют его в Китай, где официально он запрещен. Это вызвало ту самую инфляцию (поскольку то, что они ввозили, оплачивалось китайским серебром), которая разрушила нашу экономику. Когда китайское правительство высказалось против этого, чужеземцы послали свои армии в нашу страну, чтобы преподать китайцам «урок», ибо мы имели наглость создать им затруднения. Эти армии обнаружили, что экономика Китая лежит в руинах, а большая часть населения курит опиум. Первопричиной тому могла быть, разумеется, только врожденная низость и чудовищное состояние морали туземцев… — Шоу рассмеялся. — Опиумные корабли были построены специально для торговли с Китаем, чтобы они могли как можно быстрее доставлять свой груз из Индии в нашу страну. Зачастую наряду с опиумом они привозили с собой библии для миссионеров, которые утверждали, что, поскольку они говорили на пиджинчина «Т. е. ломаном китайском.» и служили переводчиками контрабандистам опиума, могли также нести местным жителям слово божие. После этого, разумеется, поворот назад был уже невозможен. И европейцы еще считают, что ненависть к ним китайцев лишена оснований! В такие мгновения Шоу становился обычно очень серьезным. Он сказал мне: — Чужеземный дьявол? Верите ли, «дьявол» — достаточно сильное слово, мистер Бастэйбл! Его амбиции доходили до того, что он мечтал отвоевать весь Китай. — И скоро большие серые фабрики Шанхая будут нашими. Лаборатории, школы, музеи Пекина — все это будет принадлежать нам. Торговые и промышленные центры Кантона станут нашими тоже. Плодородные рисовые поля — все, все это будет снова в наших руках! — его глаза сияли. — Китай станет единым. Чужаки будут изгнаны из страны, и все граждане будут равны. Мы дадим миру образец. — Если вы победите, — тихо сказал я, — то покажите миру также вашу человечность. Радушие производит па людей такое же сильное впечатление, как фабрики и военная мощь. Шоу бросил на меня странный взгляд. Теперь у причальных мачт аэропарка за городом стояло примерно пятнадцать воздушных кораблей. Почти сотня фэй-цзы находилась в ангарах. Вся долина была полна артиллерии и пехотных частей и могла выдержать нападение с любой стороны; и мы знали, что это нападение последует. Мы? Не знаю, как я дошел до того, чтобы объединять себя в мыслях с бандой революционеров, и все же иначе не скажешь: это произошло. Да, я отказался примкнуть к ним — и все надеялся, что они победят. Победят в битве против кораблей моего собственного народа, которые несомненно придут, чтобы напасть на них. Точно так же не подлежало сомнению, что эти корабли будут уничтожены мятежниками. Как сильно изменился я в эти последние недели! Я мог без ужаса видеть кровавую гибель британского солдата. Смерть моего товарища! Но я должен смотреть фактам в глаза: люди из Города Восходящего Солнца — вот кто стал теперь моими товарищами, пусть даже я не захотел примкнуть к их борьбе. Я не хотел, чтобы Город Восходящего Солнца и все то, что он олицетворяет, были уничтожены. Я хотел, чтобы генерал О. Т. Шоу, Повелитель Воздуха, изгнал чужаков из своей страны и повел ее к новым вершинам. В смятении ждал я появления врага — моих земляков. Я мирно спал, когда пришло сообщение по тянь-ин («электрическим теням»). Из молочно-голубого овала выступило лицо генерала Шоу. Он выглядел мрачным и взволнованным. — Они идут, мистер Бастэйбл. Я подумал, может быть, вам захочется посмотреть на этот спектакль. — Кто?.. — пролепетал я растерянно. — Что?.. — Воздушные флоты — американцы, британцы, русские, японцы и несколько французов. Я думаю… они взяли курс на Долину Утренней Зари. Они идут покарать Джонни Китайца. Я видел, как он повернул голову, затем заговорил быстрее: — Мне нужно идти. Мы увидим вас на трибуне стадиона — в штабе? — Я буду там. Как только изображение померкло, я выскочил из кровати, умылся и оделся, потом поспешил по спокойным улицам Города Восходящего Солнца к круглой башне, где находились главное городское управление и штаб. Там, разумеется, кипела лихорадочная деятельность. Было получено сообщение по рации от британского флагмана «Императрица Виктория», в котором говорилось, что женам и детям приверженцев Шоу не причинят никакого вреда, если он незамедлительно отпустит заложников с «Лох Этив». Ответ Шоу был краток. Заложники уже доставлены на другую сторону долины, где их отпустят на свободу. Люди из Города Восходящего Солнца будут сражаться вместе и — если понадобится — вместе и умрут. «Императрица Виктория» заявила, что сотня воздушных кораблей направляется к городу. Мощь объединенного воздушного флота настолько превосходит силы китайских мятежников, что для жителей города нет ни малейшей надежды продержаться больше часа. Шоу отвечал, что в его намерения входит оборонять Город Восходящего Солнца немножко подольше, и поэтому лично он ожидает прибытия вражеского флота с известным равнодушием. Недавно, сказал Шоу, он получил сообщение о том, что две японские воздушные канонерки разрушили одну из деревень, получивших в свое время помощь от Шоу, и что британцы планируют подобный же акт возмездия. После этого «Императрица Виктория» прервала связь. Шоу мрачно улыбнулся. Только теперь он заметил в комнате меня. — Привет, Бастэйбл. Клянусь богом, японцы здорово задолжали Китаю, и я бы очень хотел… Что это? — адъютант протянул ему листок бумаги. — Отлично. Отлично. Проект «АБ» продвигается гигантскими шагами. — Где капитан Корженевский? На другой стороне комнаты я видел Рудольфа фон Дутчке и У ну Перссон, беседующих с одним из «майоров» Шоу, одетым в куртку на толстой ватной подкладке, однако отца мисс Перссон я нигде не мог обнаружить. — Корженевский снова командует «Скитальцем», — пояснил Шоу и указал на аэропарк, который целиком был виден из окон башни. Я смотрел, как бегают взад и вперед маленькие фигурки, подготавливая свои корабли к старту. Летающих машин фэй-цзы нигде не было видно. — Глядите, — добавил Шоу, — они идут! Поначалу мне показалось, что я вижу огромную черную гряду облаков, выступающую из-за горизонта и затмевающую солнце. Вместе с облаками приближался и оглушительный грохот, как будто множество низко-голосых гонгов ударяли быстро и одновременно. Звук накатывал волной, и вскоре облако закрыло все небо, отбрасывая на Долину Утренней Зари угрожающую тень. Это был объединенный боевой флот пяти держав. Каждый корабль был в тысячу футов длиной. Каждый обладал газосодержащей камерой, сделанной из материала, такого же прочного, что и сталь. Каждый топорщился бортовыми орудиями и был нагружен бомбами, чтобы разметать в клочья своих врагов. Каждый невозмутимо рассекал воздух, двигаясь в одном строю с остальными. Каждый намеревался покарать наглецов, осмелившихся усомниться в их праве властвовать. Стая гигантских летающих акул, твердо убежденных в том, что и воздух, и земля, простирающаяся под ними, принадлежат только им. Корабли Японии с багряным императорским солнцем на ослепительно белых бортах. Корабли России, с брюха которых таращились огромные черные двуглавые орлы с растопыренными, готовыми хватать когтями. Корабли из Франции, чьи триколоры на голубом фоне выглядели великолепным лицемерием — позор республиканцев, издевательство над идеалами Французской Революции. Корабли из Америки, чьи «Полосы и Звезды» давно уже перестали быть знаменем свободы. Корабли Великобритании. Корабли с пушками, снарядами, с экипажами, которые в своем высокомерии верили, что им так легко удастся обратить в пепел Город Восходящего Солнца и все, что он олицетворяет. Акулы — алчные, жестокие, отвратительные. Их моторы гремели, точно хохотали, заранее предвкушая победу. Сможем ли мы сопротивляться им хотя бы одно мгновение? В этом я сомневался. Теперь открыли огонь наши наземные части. Снаряды со свистом проносились в воздухе и взрывались возле вражеских кораблей мощнейшего воздушного флота, однако те бесстрашно и гордо проходили сквозь дым и огонь, неудержимо приближаясь к Городу Восходящего Солнца. Наперерез завоевателям бросился наш крошечный флот — пятнадцать наспех перестроенных торговых кораблей против сотни тяжеловооруженных «броненосцев». У них было некоторое преимущество перед этими большими кораблями — орудия, стреляющие без отдачи; благодаря этому изобретению наши авиаторы могли стрелять намного быстрее и точнее, однако «броненосцы» великих держав имели слишком мало уязвимых мест, и большинство снарядов в лучшем случае лишь оставили черные пятна на броне или пробили стекла в окнах гондол. Послышался гром, и огонь вырвался из недр ведущего британской флотилии, «Короля Эдуарда», когда его орудия ответили на выстрелы кораблей Шоу. Я видел, как съежилась газосодержащая камера одного из наших кораблей и как затем корабль начал падать на каменистую землю у подножия гор. Несколько гранат были спешно выброшены за борт в надежде, что таким образом удастся избежать худших последствий столкновения с землей. Вокруг падающего судна закружился черный дым. Корабль грянул о камни, моторы взорвались; раздался грохот, и в воздух взметнулось пламя. Горючее мгновенно запылало. Шоу мрачно смотрел в окно и слушал донесения с наших кораблей, поступающие по беспроволочному телефону. Как же трудно нам было атаковать вражеский флот — и с какой легкостью разрушили враги наш корабль! И вновь взревели большие орудия. И снова наспех перестроенный для войны торговый корабль перевернулся, поврежденный, в воздухе и стал падать на землю. Вот когда мне страстно захотелось взять на себя командование одним из этих кораблей! Только теперь ощутил я потребность принять участие в битве, посчитаться за все — из одной только жажды справедливости. Описывая в воздухе беспомощную спираль, на землю падал «Скиталец». Два его мотора получили повреждения, а газосодержащая камера съежилась, когда гелий стал вытекать из нее в атмосферу. Я напряженно следил за тем, как он беспорядочно снижается, и непрестанно молился, чтобы у корабля оставалось еще достаточно газа и он смог бы совершить относительно легкую посадку. Но в конце концов с неба падали сотни тонн металла, пластика, орудий и человеческого веса. Я закрыл глаза и содрогнулся, когда корабль коснулся земли. Мне показалось, что я ощущаю сотрясение от этого удара. Ни малейших сомнений относительно судьбы Корженевского у меня не было. Однако сразу же вслед за тем «Шань-Тянь» (бывшая «Лох Этив») пробила борт японскому флагману «Йокомото» и, должно быть, угодила снарядом прямо в склад боеприпасов, потому что «Йокомото» разорвало на тысячу пылающих частей, и когда черное облако взрыва рассеялось, от корабля не осталось вообще ничего. Потом мы увидели, как упало еще два корабля — американец и француз — и возликовали. Все мы радовались, все, кроме Уны Перссон, которая печально смотрела в ту сторону, где исчез «Скиталец». Дутчке оживленно беседовал с майором и, казалось, совершенно не замечал горя своей возлюбленной. — Может быть, он только ранен, — сказал я. Она улыбнулась мне сквозь слезы и покачала головой. — Он мертв, — сказала она. — Он погиб отважно, ведь так? — Так же, как и жил, — ответил я. Она выглядела удивленной. — Я думала, вы его ненавидите. — Я тоже так думал. Но я любил его. Она протянула свою тонкую руку и на мгновение кончиками пальцев коснулась моей руки. — Спасибо, мистер Бастэйбл. Надеюсь, мой отец погиб не напрасно. — Мы уже неплохо показали врагу зубы, — заметил я. Но я видел, что от наших кораблей — поначалу пятнадцати — осталось всего лишь пять, а в небе над нами нависло еще почти девяносто вооруженных до зубов «броненосцев». Шоу бросил взгляд наверх и напряженно вслушался. — Пехота и моторизованная кавалерия наступают на долину со всех сторон, — сообщил он. — Наши ребята держатся, — он прислушался снова, на этот раз немного дольше. — С этой стороны, насколько я понимаю, в настоящий момент нам почти ничего не грозит. Надвигающиеся на нас корабли еще не вполне достигли цели — Города Восходящего Солнца. Они вынуждены были остановиться, обороняясь против наших первых воздушных атак, и теперь, когда очутились в пределах досягаемости нашей артиллерии, некоторые из них были сбиты. — Полагаю, время выпускать фэй-цзы, — Шоу отдал приказ по телефону. — Великие державы думают, что они уже победили! Сейчас мы покажем им нашу настоящую силу! Он связался по телефону с солдатами, охраняющими здание проекта «АБ», и еще раз напомнил им о том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы по этой территории был нанесен хотя бы один удар. Загадочный проект, должно быть, играл в его стратегии исключительно важную роль. Отсюда я не мог разглядеть ангары, где располагались «шершни», и увидел крылатые жужжащие маленькие машины только тогда, когда они промчались сквозь черный дым в небо и начали обстреливать «броненосцы», попадая снарядами в их магазины, взрывая на них порох, обрушиваясь на врага сверху. Противник почти не успел сообразить, что, собственно, происходит. Была сбита «Императрица Виктория». Был сбит «Теодор Рузвельт». Был сбит «Александр Невский». Был сбит «Сидзава». Был сбит «Наполеон Великий». Один за другим они падали с неба, одни медленно кружили, другие проносились ураганом, потеряв управление, — однако все они падали. Они будут уничтожены все, теперь в этом уже не было сомнений. И непохоже было, чтобы пострадала хотя бы одна из этих смертоносных фэй-цзы, которые управлялись всего двумя летчиками, пилотом и бортстрелком. Бортовые орудия чужеземных кораблей просто не были приспособлены для поражения столь малых целей. Они беспорядочно извергали пламя во все стороны, однако совершенно были сбиты с толку, точно неуклюжие морские коровы под натиском пираний с их острыми зубками; они просто не знали, как обороняться. Повсюду в Долине Утренней Зари валялись обломки кораблей. Тысячи огней пылали в горах, отмечая те места, где нашли свой конец гордые «броненосцы». Половина союзнического флота была уничтожена, а пять наших воздушных кораблей (включая «Шань-Тянь») вернулись теперь к причальным мачтам, предоставив поле боя фэй-цзы. Для захватчиков это было уже чересчур — увидеть, как на них набросились неуловимые крошечные машины тяжелее воздуха. Им пришлось пережить гибель своих лучших кораблей, которые в считанные минуты были сбиты смертоносными малышками. Тяжеловесные боевые корабли отступили. Ни одной бомбы не упало на Город Восходящего Солнца.

Глава 6
Новая встреча с археологом-любителем

Несмотря на потери, мы все же выиграли первый бой, но предстояло еще немало сражений, прежде чем окончательно решится, удалось ли нам вывести из игры великие державы. Мы получили известие о том, что наземное нападение союзнических сил оказалось таким же неудачным, как и воздушное, и что неприятель отступил. Радость охватила нас. Несколько последующих дней передышки прошли в ожидании, и именно тогда я наконец предложил свои услуги Повелителю Воздуха, которые он и принял без единого слова, тут же поручив мне командование моим прежним кораблем, носившим теперь имя «Шань-Тянь». К нашему общему горю стало известно, что капитан Корженевский и весь его экипаж действительно погибли вместе со «Скитальцем». А затем враг снова перешел в наступление, и я был уже готов отправиться на борт своего корабля, однако Шоу попросил меня оставаться в башне, где размещался его штаб, поскольку довольно быстро выяснилось, что корабли великих держав перешли к другой, более осторожной стратегии. Они долетели до гор на горизонте и там зависли, пытаясь оттуда поразить снарядами ангары, где стояли фэй-цзы. И я снова имел случай убедиться в том, что куда большее беспокойство Шоу выказывает по поводу безопасности здания проекта «АБ», нежели ангаров с летательными аппаратами. Однако ж вскоре мы установили, что ни то, ни другое здание не получили сколько-нибудь серьезных повреждений. Мою душу захлестнул необузданный гнев, когда несколько снарядов взорвалось в Городе Восходящего Солнца. Они повредили прекрасные дома, выбили стекла, изуродовали деревья и клумбы с цветами. С нетерпением ожидал я теперь приказа отправляться на борт моего боевого корабля. Однако Шоу сохранял ледяное спокойствие и дал врагу по меньшей мере час держать нас под огнем, прежде чем послал в небо фэй-цзы. — А как же я? — спросил я в тревоге. — Разве вы не хотели бы, чтобы я хоть раз дал им как следует по носу? Мне нужно отомстить за несколько смертей. И не в последнюю очередь — за гибель Корженевского. — Всем нам есть за что мстить, капитан Бастэйбл, — по своему обыкновению, он тут же присвоил мне новое, более высокое звание. — Для вашей мести, боюсь, пока еще не время. «Шань-Тянь» должна будет выполнить наиважнейшую миссию. Но сейчас еще рано… еще не время… Большего я так и не смог от него добиться. Наши летающие машины остановили вражеские корабли в горах и уничтожили семь из них. Но на этот раз у нас тоже были потери, поскольку воздушные корабли вооружились теперь автоматическими ружьями, способными быстро реагировать на огонь. Новое оружие было вмонтировано в поспешно сооруженные для этого башни или же в газосодержащие камеры. Оттуда неприятель мог отвечать на выстрелы наших «шершней». Весьма уязвимая машина, управляемая всего двумя летчиками, погибала при попадании одного-единственного снаряда, и в этом втором соприкосновении с врагом мы потеряли шесть фэй-цзы. Натиск не ослабевал еще две недели; со все возрастающим упорством враг постоянно подтягивал все новые и новые подкрепления, в то время как наши резервы постепенно истощались. Я думаю, даже Шоу не предвидел того, что великие державы проявят столько решительности в своем стремлении уничтожить его. Создавалось впечатление, будто они полагают, что их господству над завоеванными территориями грозит смертельная опасность, если Повелитель Воздуха сумеет выстоять. Но доходили до нас и ободряющие известия. Во всем Китае против угнетателей поднимались крестьяне, рабочие, студенты. Весь народ был охвачен революцией. Надежда Шоу заключалась в том, что беспорядки вспыхнут в слишком большом количестве провинций, и союзнические силы будут вынуждены разделиться, чтобы подавлять их. Но пока что великие державы концентрировали все свои силы на одном объекте — Городе Восходящего Солнца. Следствием этого были восстания в Шанхае (находящемся теперь под властью революционного комитета) и Пекине (где народ утопил в крови распоряжавшихся там японцев), а также во многих других городах и областях страны. До Шоу доходили вести о том, как разрастается его революция, и уверенность Повелителя Воздуха в своих силах росла, хотя наши боеприпасы и подходили к концу. Нам пока что удавалось не подпускать к городу объединенные армии великих держав, а Шоу теперь еще больше, чем когда бы то ни было, интересовался своим таинственным проектом. Одним прекрасным утром я направлялся из своей квартиры к центральной башне в штаб, когда неожиданно наткнулся на настоящее столпотворение. Целая толпа людей размахивала руками, указывая на аэропарк. Потрясенный, я увидел, как один-единственный воздушный корабль дрейфует над ним с заглушенным мотором. Не могло быть никаких сомнений в его принадлежности: на стабилизаторах победно сверкал «Юнион Джек». Я помчался в сторону штаба. Несомненно, оттуда тоже был хорошо виден этот загадочный неприятель. Маленькое британское воздушное судно — по своим размерам оно не могло даже сравниться с боевыми кораблями, которых мы ждали все это время — подвергло бомбардировке ангары фэй-цзы! Дождавшись благоприятного ветра, оно придрейфовало ночью, никем не виденное и не слышанное, с намерением уничтожить наши летающие машины. Но вот все наши пушки открыли огонь по кораблю, низко висящему на небе. По счастью, бомбы попали не прямо в ангары, однако несколько дымящихся воронок показывали, что неизвестный смельчак промахнулся лишь ненамного. Это был не тяжелый бомбардировщик, и вскоре уже его газосодержащая камера лопнула, машина тяжело завалилась на нос, пролетела над аэропарком и едва не рухнула прямо на наш пришвартованный к мачтам «флот». К счастью, он опустился на землю рядом с кораблями. Вместе с еще несколькими товарищами я тотчас выбежал из башни, и мы вскочили в автомобиль. Мы помчались по городу, мимо аэропарка, к тому месту, где вокруг поверженного корабля уже стояли бандиты Шоу, разодетые в свои пестрые тряпки. Как я и думал, лишь немногие из экипажа получили серьезные ранения. Но сперва я бросил взгляд на название корабля, написанное на искалеченной съежившейся камере, и испугался. Я знал его. Я почти успел его позабыть. Это был самый первый воздушный корабль, который я когда-либо видел в своей жизни. Британцы, несомненно, вызвали на подкрепление часть военно-воздушных сил Индии. Наблюдательный корабль, который лежал на земле совсем близко от здания проекта «АБ», разбитый и уничтоженный, был не кем иным, как «Периклесом». Тем самым, что спас мне жизнь. Странно мне было видеть его вновь, признаюсь. Я понял, что великие державы используют теперь каждый свой корабль в попытке уничтожить Город Восходящего Солнца. А потом я увидел и майора Пауэлла собственной персоной — он выбирался из обломков, в его темных глазах застыло дикое выражение. Его лицо было залито машинным маслом, одежда разорвана. Одна рука бессильно свисала вдоль тела, однако в другой он все еще твердо сжимал офицерскую трость. Он тотчас же узнал меня. Он заговорил высоким, резким голосом: — Алло, Бастэйбл! Теперь союзником наших цветных братьев, так? Ну-ну, не так уж много пользы в том, чтобы спасать вашу жизнь, так? — Доброе утро, майор, — сказал я. — Позвольте мне высказать комплимент по поводу вашей несравненной храбрости. — Хулиганство! Но сама по себе попытка уже ценна. Вы не можете победить, знаете ли, даже если у вас еще много этих проклятых летающих машин. В конце концов мы все же вас заполучим. — Но и вам это обойдется недешево, — возразил я. Пауэлл бросил недоверчивый взгляд на солдат Шоу. — Что будут с нами делать эти? Замучают до смерти пытками? Отправят наши изуродованные тела назад — остальным в назидание? — С вами будут хорошо обращаться, — заверил я его. Когда Пауэлла и его людей разоружили и отправили в Город Восходящего Солнца, я пошел рядом с ним. — Мне очень жаль. Жаль «Периклеса». — Мне тоже, — он едва не плакал, от гнева ли, от горя, не могу сказать. — Так вот кем вы были, вы, несчастный нигилист. Поэтому и разыгрывали потерю памяти. Я-то подумал, что вы одни из нас! — Я и был одним из вас, — тихо сказал я. — Возможно, я все еще остаюсь таковым. Я не знаю. — Что за жалкая комедия, Бастэйбл! Весь Китай охвачен волнениями. Часть Индии уже заражена этим ядом, о Юго-Восточной Азии и говорить не приходится. Бедные невежественные туземцы верят, что у них есть шанс. У них нет ни малейшего шанса. — Думаю, у них есть один — теперь, — возразил я. — Дни империализма сочтены, по крайней мере, насколько мы это понимаем. — Если вы уничтожите его, вы отбросите всех нас назад, в средние века. Великие державы обеспечили мир во всем мире на сотню лет. Теперь все это погублено. Пройдет не меньше десятилетия, прежде чем будет хотя бы отчасти восстановлено нормальное состояние. Если это вообще можно будет сделать. — Больше никогда не будет «нормального состояния», — сказал я. — Ваш мир, майор, был оплачен слишком дорогой ценой. Он презрительно фыркнул: — Они, несомненно, обратили вас в свою веру. Но со мной этот номер у них не пройдет. Никогда. Вам ведь хотелось бы видеть войну в Европе, так? — Война в Европе была бы очень своевременной. Столкновение между великими державами ослабило бы их железную хватку на горле угнетенных народов. Разве вы не понимаете? — Я смотрю на это вообще не так. Я ощущаю себя человеком, переживающим последние дни Римской Империи. Проклятье! — он вздрогнул, когда случайно задел раненой рукой стену. — Я велю позаботиться о вашей руке, как только мы прибудем в город, — обещал я ему. — Не нуждаюсь в вашем милосердии, — заявил Пауэлл. — Желтый сброд и ниггеры будут править миром? Смеху подобно! После этого я оставил его и никогда больше не встречал. Если до этой встречи меня и терзали сомнения относительно занимаемой мною позиции, то теперь все прояснилось. Отвратительный сарказм Пауэлла и его презрение имели своим результатом то обстоятельство, что теперь я окончательно примкнул к Шоу. Маска дружеского покровительства упала, и под ней обнаружились ненависть и, в конце концов обыкновенный страх. Когда я вернулся в штаб, Шоу уже ждал меня. Он выглядел так, словно принял важное решение. — Это коварное нападение имело для нас решающее значение, — заявил он. — Проект «АБ» в общем и целом готов. Думаю, что он окажется удачным, хотя у нас нет ни времени, ни возможности провести испытания. Мы поступим точно так же, как этот корабль. Вылетаем сегодня же ночью. — Думаю, вам лучше объяснить мне более определенно, — сказал я, улыбаясь. — Что мы станем делать? — Своей основной базой великие державы сделали большие корабельные верфи в Хиросиме. Именно там они чинят свои корабли, оттуда идут поставки запасных частей. Это самая близкая техническая база, где их могут профессионально обслужить. Кроме того, там строится множество новых «броненосцев». Уничтожив эту базу, мы в одно мгновение обретем куда больше стратегической свободы, капитан Бастэйбл. — Совершенно с вами согласен, — сказал я. — Но для этого у нас недостаточно кораблей, генерал Шоу. И мы располагаем совсем незначительным числом бомб, фэй-цзы не смогут пролететь такое расстояние. Кроме того, существует значительная вероятность, что нас обнаружат и собьют, как только мы покинем Долину Утренней Зари. Так как же нам сделать это? — Проект «АБ» завершен. Есть ли возможность отправиться сегодня ночью на «Шань-Тянь» и перелететь за линию фронта? — Наши шансы равны примерно тем, что имел тот корабль, который придрейфовал сюда, — ответил я. — Если ветер будет попутным. — Готовьтесь стартовать на закате солнца. Я пожал плечами. Самоубийство. Но я сделаю это.

Глава 7
Проект «АБ»

На закате солнца все мы находились на борту. В течение дня нам пришлось отразить несколько незначительных атак вражеских кораблей, однако никаких серьезных повреждений причинено не было. — Они ждут подкреплений, — пояснил мне Шоу. — И по моим данным, это подкрепление должно прийти из Хиросимы. Они стартуют завтра утром. — Для нас это будет долгий полет, — сказал я. — Даже если нас ждет успех, мы не сможем вернуться к завтрашнему утру. — Так полетим в Пекин. Он уже находится в руках товарищей. — Правильно. Ульянов, Дутчке и Уна Перссон пришли на борт вместе с генералом Шоу. — Я хочу, чтобы они это увидели. Чтобы они в это поверили, — сказал он мне. На корабле находилось, кроме того, несколько ученых, наблюдавших за погрузкой какого-то довольно крупногабаритного предмета, происходившей через наши нижние люки. Это были чрезвычайно серьезные венгры, немец и американец, и они не сказали мне ни слова. Но среди них был также один австралиец. Его я и спросил, что здесь, собственно, происходит. Он улыбнулся: — Происходит не здесь. Что-то происходит, но на небесах, вот что надо говорить. Ха, ха! Кто-нибудь вам и скажет, но только не я. Удачи, товарищ! После чего он вместе с остальными учеными оставил корабль. Генерал Шоу положил руку мне на плечо: — Ни о чем не беспокойтесь, Бастэйбл. Обо всем узнаете, когда мы будем на месте. — Должно быть, это бомба, — предположил я. — Какая-то особенно мощная бомба? Нитроглицерин? Зажигательный снаряд? — Да подождите же! Мы все стояли в рубке «Лох Этив» и смотрели, как садится солнце. Корабль — мне следовало бы называть его «Шань-Тянь» — не был больше тем столь памятным мне роскошным пассажирским судном. Всю обстановку, которая не требовалась в бою, убрали, а из иллюминаторов теперь торчали стволы орудий, стреляющих без отдачи. Прежние прогулочные палубы превратились в орудийные. Там, где некогда танцевали пассажиры, нынче разместились склады боеприпасов. Если нас все-таки обнаружат, у нас будет чем ответить на огонь. Мысли мои обратились к прошлому, к дурацкому столкновению с «мустангером Ронни». Без него я не был бы сегодня командиром этого корабля, направлявшегося на безрассудно дерзкое задание, до сих пор не вполне для меня понятное. Казалось, со дня моей встречи с Рейганом прошло больше времени, чем с того мгновения, когда я был заброшен из моей эпохи в мир будущего. Ульянов стоял рядом со мной, когда я склонился над приборами и готовился отчалить. — Что п'изадумались, молодой человек? Я взглянул в его старые, ласковые глаза. — Я только что спрашивал себя, как за одну ночь превратить добропорядочного офицера английской армии в отчаянного революционера, — сказал я с улыбкой. — Это случалось со многими, — ответил он. — Я часто становился свидетелем таких п'ев'ащений. Но сначала нужно ткнуть их лицом в огромное количество несп'аведливости… Никто не хочет ве'ить в то, что ми настолько жесток. Ничего не знать о жестокости означает ох'анять свою невинность, как вы думаете? А нам всем так бы хотелось оставаться невиновными! еволюционе — это человек, кото'ому не удалось сбе'ечь свою невинность, но кото'ый, тем не менее, так отчаянно желает получить ее об'атио, что в конце концов п'иходит к попытке создать ми', где невинными будут все. — Но разве такой мир может быть когда-либо создан, Владимир Ильич? — я вздохнул. — Вы описываете сад Эдема, знаете ли. Знакомая мечта. Но воплощенная в действительность? Не знаю. Я спрашиваю себя… — Существует бесконечное множество всевозможных общественных уст'ойств. В бесконечной Вселенной ано или поздно все они могут быть еализованы. Только от человечества зависит сделать явью то, к чему оно в действительности ст'емится. Человек — существо, кото'ое может создать почти все, что желает создать — или же уничтожить все, что желает уничтожить. И по'ой даже меня, несмот'я на то, что я так ста', человек все еще пове'гает поистине в изумление! — он хихикнул. Я подумал о том, что он был бы по-настоящему изумлен, если бы узнал, кем я являюсь на самом деле! Стало темно. Единственным нашим источником света была подсветка приборов. Я намеревался поднять корабль на высоту в три тысячи футов и держать эту высоту так долго, как только возможно. Ветер дул примерно в северо-восточном направлении. Он отнесет нас в нужную сторону и поможет покинуть долину, не используя силы моторов. — Отдать тросы! — приказал я. Наши якорные тросы упали, и мы начали подниматься. Я слышал, как ветер шелестит у наших бортов. Я видел, как огни Города Восходящего Солнца становятся под нами все меньше и меньше. — Высота три тысячи футов, штурман! Угол подъема сорок пять градусов. Встаньте к ветру левым бортом, — я еще раз проверил показания приборов. Царило безмолвие. Дутчке и Уна Перссон стояли у окна и смотрели вниз. Шоу и Ульянов находились возле меня и вглядывались в приборы, показания которых им ровным счетом ничего не говорили. Шоу был одет в голубой хлопчатобумажный костюм. Он пыхал сигарой. На голове у него набекрень сидела шляпа из плетеного камыша, какие носят кули. На поясе кобура с пистолетом. Спустя какое-то время он принялся расхаживать по рубке взад и вперед. Мы медленно взмыли над горами. В несколько минут мы уже находились над главным лагерем врага, в пределах досягаемости его артиллерии. Если бы нас обнаружили, то могли бы очень быстро направить против нас несколько кораблей. В таком случае по поводу исхода нашей операции не могло быть никаких сомнений. Мы бы рухнули с огромной высоты вместе с нашим проектом «АБ». Не думаю, что Город Восходящего Солнца нашел бы в себе достаточно сил продолжать борьбу после гибели Шоу. Но в конце концов мы миновали лагерь врага и немного расслабились. — Можем мы теперь включить моторы? — осведомился Шоу. Я покачал головой: — Еще нет. Может быть, минут через двадцать. Может быть, и позже. — Мы должны быть в Хиросиме прежде, чем рассветет. — Понимаю. — Если только верфи будут разрушены, у них возникнут почти такие же трудности с пополнением боеприпасов, как и у нас. Тогда мы сможем сразиться почти на равных. — Верно, — согласился я. — А теперь вы можете мне наконец сказать, генерал Шоу, как вы намерены осуществить это разрушение? — Решение проблемы лежит в нижнем трюме корабля, — ответил он. — Вы же видели, как ученые доставили его на борт. — Но что же это такое — ваш проект «АБ»? — Мне объяснили, что это бомба. Бомба с повышенным коэффициентом полезного действия. Я знаю лишь немногое. Это все относится к высшим научным сферам. Об этом задумывались некоторые ученые еще в начале нашего столетия. Нам стоило множества денег и долгих лет исследований, прежде чем был изготовлен вот этот единственный экземпляр, который теперь лежит у нас в трюме. — Откуда же вы знаете, что эта бомба взорвется? — Этого я знать не могу. Но в том случае, если она сработает, то один-единственный взрыв сможет уничтожить большую часть их верфей. Ученые мне объяснили, что сила взрыва равна по мощности силе взрыва сотни тонн нитроглицерина. — Боже милосердный! — Я тоже не спешил им поверить, однако они меня убедили. Прежде всего тем, что когда три года назад проводили небольшой эксперимент этой серии исследований, то вся лаборатория взлетела на воздух. Я только знаю, что здесь что-то связано с атомарным строением материи. Теорией бомбы они обладали уже довольно давно, но прошли годы и годы, прежде чем им удалось превратить ее в практику. — Что ж, будем надеяться, что они не ошиблись, — я улыбнулся. — Если мы ее сбросим и выяснится, что по силе взрыва она равна детской хлопушке, у нас будет довольно глупый вид. — Это верно. — А если она так сильна, как вы сказали, то нам лучше держаться как можно дальше от нее. Взрывная волна распространяется также в высоту, не только в ширину. Нам нужно находиться на высоте по меньшей мере в тысячу футов над землей, когда дойдет до взрыва. Шоу рассеянно кивнул. Вскоре я уже мог включить моторы, и рубка «Шань-Тянь» задрожала, когда мы помчались сквозь ночь со скоростью в сто миль при попутном ветре. Гром моторов, работающих в полную мощь, звенел в моих ушах сладчайшей музыкой. Постепенно мое настроение поднялось. Я еще раз проверил, где мы находимся. Мы потеряли не так уж много времени. По моим расчетам, мы будем над верфями Хиросимы примерно за полчаса до рассвета. Некоторое время все мы стояли в рубке, слушая бодрое гудение моторов, и каждый был погружен в свои мысли. Наконец молчание прервал Шоу. — Если я теперь умру, — сказал он неожиданно и тем самым выразил ту мысль, которая шевелилась во всех нас, — то по крайней мере оставлю своей стране в наследство революцию, которая победит во всем мире. Ученые в Городе Восходящего Солнца претворили в жизнь проект «АБ», даже если эта бомба и не сработает. Будут построены новые фэй-цзы, их распределят между революционерами. Я дам народу силу. Силу самостоятельно решать свою судьбу. Я уже показал людям моей страны, что великие державы вовсе не непобедимы, что их можно сокрушить. Вот видите, дядя Владимир, надежда, а вовсе не отчаяние, вызывает победоносные революции! — Возможно, — отозвался Ульянов, — Но одной надежды недостаточно. — Нет — политическая власть вырастет из лопнувшего кожуха нашей бомбы. Если угнетенные получат такие же бомбы, они смогут сбросить с себя иго своих угнетателей! — В том случае, если бомба сработает, — бросила Уна Перссон. — Я в этом вовсе не уверена. Реакция ядерного распада, да? Все это прекрасно, но как вы думаете осуществить это на практике? Боюсь, вас немного ввели в заблуждение, мистер Шоу. — Поживем — увидим. Я вспоминаю, как меня охватили предчувствия, когда показалось темное побережье Японии после залитого луной моря. Мы заглушили моторы, и ветер погнал нас вперед. Я привел в состояние готовности схемы включения и снял с предохранителей рычаги, закрепляющие люки нижнего трюма, чтобы сбросить бомбу на ничего не подозревающие верфи. С высоты я видел гирлянды огней всех цветов радуги. Город Хиросима. Под нами простирались верфи — на мили и мили вдоль побережья тянулись ангары, причальные мачты, ремонтные доки. Эти сооружения почти исключительно использовались в военных целях, особенно теперь. Если нам удастся уничтожить хотя бы часть этого объекта, мы могли бы затормозить, если не остановить, натиск на Город Восходящего Солнца. Я хорошо помню, что смотрел на У ну Перссон и гадал — страдает ли она все еще по своему погибшему отцу? И о чем так тяжко задумался Дутчке? — Поначалу он ненавидел Шоу, но затем вынужден был признать, что великий полководец Повелитель Воздуха был гением. Он достиг того, о чем многие другие революционеры могли лишь мечтать. К примеру, тот же Ульянов. Казалось, старик почти не понимает, что его мечта теперь превращается в действительность. Он так долго ждал. Думаю, я сочувствовал ему, очень сочувствовал. Всю свою жизнь он ждал российской революции, ждал, что поднимется пролетариат, и никогда ему этого не увидеть. Может быть, этого никогда и не произойдет… Когда мы проплывали над территорией верфи, Шоу с любопытством наклонился вперед. Он держал ладонь на кобуре; в другой была сигарета. Его желтая шляпа кули съехала па затылок, и сейчас он, со своим красивым евразийским лицом, выглядел в точности героем народной сказки. Вся территория была ярко освещена; люди трудились над военными кораблями, которые должны быть готовы к следующему дню, чтобы начать большое наступление на Город Восходящего Солнца. Я видел черные очертания корпусов, копоть ацетиленовых ламп. — Мы на месте? — и снова полководец стал похож на мальчишку-школьника. — Это территория верфи, капитан Бастэйбл? — Да, это она. — Бедные люди, — Ульянов потряс своей седой головой. — Они ведь только абочие, как все остальные. Дутчке указал большим пальцем в сторону города. — Их дети будут нам благодарны, когда вырастут. В этом я сильно сомневался. Завтра в Хиросиме будет много вдов и сирот. Уна Перссон взглянула на меня с тревогой. Она явно больше не сомневалась в действенности нашей бомбы. — Мистер Бастэйбл, насколько я знаю, теоретически бомба такого типа может причинить необозримые разрушения. Часть города может попасть в радиус ее действия. — Город находится почти в двух милях отсюда, мисс Перссон. Она кивнула. — Возможно, вы и правы, — она провела рукой по своим блестящим черным волосам и снова взглянула вниз, на верфи. — Высота тысяча футов, штурман! — сказал я. — Попробуйте опуститься пониже. Теперь мы уже различали отдельных людей. Люди бегали по бетонированным полам, носили инструменты, карабкались по лесам на огромные броненосные корабли. — Вон там главный ремонтный док! — Шоу указал направление. — Не могли бы мы направить корабль туда, не включая моторы? — Нас скоро обнаружат. Но попытаемся. Штурман, пять градусов право руля! — Есть пять градусов право руля, сэр, — отозвался бледный молодой человек у штурвала. Корабль тихонько закряхтел, поворачиваясь. — Приготовьтесь быстро поднять его вверх! — предупредил я. — Ясно, ясно, сэр. Теперь мы находились над главным ремонтным доком. Я взял телефонную трубку. — Капитан нижнему трюму. Главные люки готовы? — Готовы, сэр. Я опустил рычаг, отключая предохранительные системы. — Предохранительные рычаги вынуты, сэр. — Готовьтесь сбросить груз! — Есть, сэр. Огромный корабль нырял все ниже и ниже, погружаясь в ночь. Я слышал, как вздыхающий ветерок ласково гладит его нос. Грустный такой ветерок. — Орудия к бою! Это на тот случай, если в последний момент нас заметят и откроют огонь. Я полагался на момент внезапности, на растерянность, которая охватит неприятеля после того, как раздастся чудовищный взрыв. Это даст нам достаточно времени для бегства. — Все орудия готовы, сэр. Шоу подмигнул мне и усмехнулся. — Как только услышите щелчок — полный вперед! Поднимайте корабль! — Есть, сэр. — Открыть люки! — Есть, сэр. — Бросайте! — Сделано, сэр. — Угол подъема шестьдесят градусов! — приказал я. — Штурман, высота три тысячи футов! Дело сделано! Корабль задрал нос, и мы схватились за поручни, когда рубка накренилась. Шоу и остальные смотрели вниз. Я хорошо запомнил их лица. Дутчке сжал губы и нахмурился. Уна Перссон явно думала о чем-то своем. Ульянов тихонько посмеивался про себя. Шоу повернулся ко мне. Он широко улыбался. — Сейчас она взорвется. Бомба… Я и сейчас вспоминаю его красивое лицо, лучащееся радостью, когда за спиной Шоу полыхнуло ослепительно белым светом и четыре силуэта четко обрисовались на фоне нестерпимо яркого сияния. Потом раздался странный звук, точно один-единственный громкий удар сердца. И воцарилась тьма, и я знал, что ослеп. Я горел в невыносимой жаре. Помню еще, что дивился силе этого взрыва. Он, должно быть, уничтожил весь город. Может быть, и весь остров. Постепенно я начинал понимать всю чудовищность происшедшего. «О Господи, — подумал я, — как бы я хотел, чтобы проклятые воздушные корабли никогда не были изобретены…»

Глава 8
Заблудившийся

— Так это было. Голос Бастэйбла был хриплым. Он говорил без перерыва почти три дня подряд. Я отложил карандаш и устало пролистал пачку листков, исписанных скорописью, — они содержали всю его фантастическую историю. — Вы действительно верите в то, что пережили все это! — произнес я. — Но как же вы объясните свое возвращение в наше время? — Меня выловили из моря. Я был без сознания, я временно ослеп, кроме того, имел довольно тяжелые, ожоги. Японские рыбаки, которые меня нашли, решили, что я моряк, пострадавший во время несчастного случая в машинном отделении парохода. Меня доставили в Хиросиму в местный морской госпиталь. Я был страшно удивлен, когда узнал, что это действительно Хиросима, поскольку был глубоко убежден в том, что город испепелен взрывом. Разумеется, только потом я сообразил, что приземлился в 1902 году. — И что же вы предприняли? Я глотнул немного рома и предложил ему тоже выпить. — Ну, как только меня выпустили из госпиталя, я отправился в британское посольство. Там ко мне отнеслись довольно дружески. Я опять утверждал, что страдаю потерей памяти. Я назвал свое имя, звание и номер; сказал, что последнее, о чем могу вспомнить, — нас преследуют жрецы Шаран Канга в храме Грядущего Будды. Они отправили телеграмму в мой полк, и оттуда пришло подтверждение: мои данные верны. Они оплатили мне дорогу и проезд поездом до Лакноу, где был расквартирован мой полк. С момента моего приключения в Теку Бенга прошло шесть месяцев. — И ваш командир, разумеется, узнал вас. Бастэйбл горько усмехнулся: — Он заявил, что я погиб в Теку Бенга, что я просто не мог остаться в живых после землетрясения. В известной степени я похож на Бастэйбла, сказал он, что не мешает мне быть отъявленным мошенником. Для начала, я старше покойного лейтенанта, и голос у меня тоже другой. — Разве вы не вспоминали при нем о вещах, которые могли быть известны только вам? — Разумеется. Он поздравил меня с прилежно проделанной работой и заявил, что, если я еще раз попытаюсь сделать нечто подобное, велит меня арестовать. — И вы так просто это оставили? А что же ваши родные? Разве вы не пытались связаться с ними? Бастэйбл серьезно взглянул на меня. — Я боялся. Знаете, это в своем роде не совсем тот самый мир, о котором я вспоминаю. Я не вполне уверен, может быть, это связано только с моей памятью. Все эти скачки во времени… С памятью что угодно могло случиться. Но вот некоторые мелочи — они просто другие… — он затравленно огляделся, точно вдруг заметил, что заблудился в хорошо знакомом месте. — Крошечные мелочи… — Может быть, это опиум? — пробормотал я. — Может быть. — И поэтому вы боялись вернуться домой? Потому что могло так статься, что ваши родные вас бы не узнали? — По этой самой причине. Думаю, я возьму немного выпить, — он прошел по комнате и налил себе большой стакан рома. На время разговора со мной он отказался от наркотиков. — После того как мой командир вышвырнул меня вон (а я его хорошо узнал), я отправился наверх, в Теку Бенга. Я поднялся до расселины. Естественно, весь город лежал в развалинах. У меня было ужасное чувство, что, если мне удастся перебраться через расселину, я найду в руинах труп. Мой труп. Так что я просто не стал пытаться. У меня было несколько шиллингов, и я купил себе кое-что из туземной одежды. А потом просил милостыню, пока пробирался через всю Индию. Иногда мне удавалось немного проехать на поезде. Поначалу я искал какого-нибудь подтверждения того, что я — это я. Какого-нибудь человека, который убедит меня в том, что я действительно еще жив. Я говорил с мистиками, встречавшимися мне по пути, и пытался выцарапать из них хоть что-нибудь разумное. Но все было бессмысленно. Тогда я решил попытаться забыть о том, кто я такой. Пристрастился к опиуму. Я отправился в Китай. В Шаньдун. Нашел Долину Утренней Зари. Не знаю, на что я надеялся, когда поехал туда. Она была такой же прекрасной, как и в моих воспоминаниях. Там находится теперь бедная маленькая деревушка. Местные жители были добры ко мне. — А потом направились сюда? — Да, после того как посетил целый ряд других мест. Я не знал, что и подумать об этом парне. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему на слово. Его голос звучал так убежденно. — Думаю, лучше всего вам будет поехать вместе со мной в Лондон, — предложил я ему. — Навестить ваших родственников. Они должны вас узнать. — Может быть, — он вздохнул. — Но знаете, у меня такое чувство, что я больше не принадлежу этому миру. Тот взрыв — тот ужасный взрыв над Хиросимой — он… он забросил меня из того времени, к которому я принадлежал, в другое… — Ах, глупости. — Нет, это правда. Сейчас у нас 1903 год — или один из 1903-х годов… но… это… это немой 1903 год. Кажется, я понял его мысль, но почти не в состоянии был допустить, что подобное может иметь хоть что-то общее с действительностью. Я мог еще предположить, что человек совершил путешествие в будущее, а потом вернулся назад, в свою эпоху, но вот во что я уж никак не мог поверить, так это в возможность существования альтернативного 1903 года. Бастэйбл взял еще выпить. — И молитесь богу, чтобы это не был ваш 1973 год, — сказал он. — Одичавшие ученые, революционеры, бомбы, которые могут уничтожить целый город! — он содрогнулся. — Но ведь там имелись и большие достижения, — заметил я не слишком уверенно. — И я вовсе не убежден в том, что туземцы, о которых вы говорили, были, в конце концов, так уж не правы. Он пожал плечами: — Различные эпохи позволяют одному и тому же человеку смотреть на вещи по-разному. Я сделал то, что сделал. Больше не скажешь. Сегодня я, вероятно, не стал бы этого делать. В этом нашем мире куда больше свободы, старина. Поверьте! — Но она с каждым днем уменьшается, — возразил я. — И не всякий свободен. Я охотно соглашусь с тем, что существуют определенные преимущества… Он поднял руку, умоляя меня замолчать. — Ради всего святого, никаких дискуссий на эту тему! — Ладно. — Можете с тем же успехом разорвать ваши заметки, — добавил он. — Вам никто не поверит. А с какой стати? Вы не будете возражать, если я немного прогуляюсь? Чуть глотну воздуха, подумаю, что же мне делать дальше? — Решительно не возражаю. Превосходно. Я смотрел ему вслед, когда он, усталый, выходил из комнаты. Слышал его шаги на лестнице. Что за странным человеком был он! Я еще раз бегло проглядел свои заметки. Гигантские воздушные корабли — монорельсовые железные дороги — электрические велосипеды — беспроволочный телефон — летательные аппараты тяжелее воздуха — все эти чудеса… Они никак не могли быть плодом фантазии одного-единственного молодого человека. Я улегся на кровать, все еще размышляя над этим. Должно быть, я заснул. Помню, один раз я просыпался на короткое время и еще подивился — где может быть Бастэйбл. Потом я снова заснул и проспал до утра в полной уверенности, что он в соседней комнате. Однако когда я поднялся, Рам Дасс сказал мне, что кровать моего гостя осталась нетронутой. Я отправился к Ольмейеру спросить, не знает ли он, где Бастэйбл, однако толстый голландец его не видел. Я расспрашивал в городе всех и каждого, не встречался ли ему Бастэйбл. Кто-то рассказал мне, что видел поздно ночью молодого человека, неверными шагами бродившего по гавани. Его сочли пьяным. Наутро из гавани ушел корабль. Может быть, Бастэйблу удалось пробраться на борт. Может быть, он бросился в море. Я никогда больше о нем не слышал, хотя давал объявления и целый год провел в розысках. Но он исчез. Может быть, он действительно вновь прошел сквозь время и очутился — в прошлом, в будущем или опять в 1903 году, в своем, как он утверждал, 1903 году? Это все. Я отдал рукопись машинистке, привел ее в порядок, убрал повторы и некоторые несущественные комментарии, которые Бастэйбл вплетал в ткань своего повествования. Кое-что сформулировал поточнее, где это было возможно. Однако в общем и целом история Бастэйбла перед вами — такова, как он мне ее рассказал. ДОБАВЛЕНИЕ (1907 г.) С тех пор, как я повстречал Бастэйбла, братья Райт «Братья Райт, Уилбер (1867 — 1912) и Орвилл (1871–1948) — американские авиаконструкторы и летчики, пионеры авиации. Первыми в мире 17 декабря 1903 г, совершили полет на построенном ими самолете с двигателем внутреннего сгорания.» завоевали, воздух, и воздушные шары, снабженные моторами, развиваются прямо па глазах. Действительностью стали рации, а недавно я слышал о том, что несколько ученых проводят эксперименты по созданию монорельсовых дорог. Неужели все это станет реальностью? Если да, то я гляжу на мир, который становится день ото дня все комфортабельнее, уверенно и радостно, чисто из эгоистических соображений: ведь я буду уже мертв, когда Земля переживет ту революционную катастрофу, которую описывал Бастэйбл. И все же есть кое-что, не вполне соответствующее его изображению. Летающие машины тяжелее воздуха уже существуют. На них летают люди из Франции и Америки, идет даже слух о том, что на них собираются перелететь канал! Но может быть, эти аппараты недолговечны или не в состоянии развивать большую скорость или покрывать большие расстояния? Я пытался заинтересовать сообщением Бастэйбла целый ряд издателей, но все они сочли его историю чересчур фантастичной, чтобы быть представленной в качестве фактического материала, и чересчур мрачной для романа. Писатели, как этот мистер Уэллс, должно быть, купили патент на такие книги. Только эта история правдива. Я уверен в том, что она правдива. Ради Бастэйбла я буду и впредь стараться найти для нее издателя. ДОБАВЛЕНИЕ (1909 г.) Блерио «Блерио Луи (1872 — 1936) — французский авиаконструктор и летчик, один из пионеров авиации. С 1906 г, строил самолеты. Первым перелетел через Ла-Манш (1909).» пролетел через канал на самолете! Я снова предпринял попытку найти издателя для истории Бастэйбла. Тот попросил меня (как и многие до него) переписать рукопись. Добавить приключений, приплести любовную историю, присочинить побольше чудесных вещей. Я не могу переписывать то, что рассказывал мне Бастэйбл. Так что, вероятно, придется положить рукопись обратно в ящик комода еще на несколько лет. ДОБАВЛЕНИЕ (1910 г.) Я еду в Китай. Хочу найти Долину Утренней Зари, чтобы посмотреть на нее. Возможно, в надежде найти там Бастэйбла. Вроде бы, он любил эти места, да и люди, как он рассказывал, по-доброму к нему отнеслись. Китай сегодня действительно кишит революционерами, однако я надеюсь, тем не менее, что поездка моя пройдет без затруднений. Может быть, я буду там в тот самый день, когда страна станет республикой! Разумеется, события могут повернуться и иначе, и русские и японцы, возможно, попытаются отвоевать для себя ее обширные территории. Если я не вернусь из Китая, я был бы очень благодарен тому, кто продолжил бы мои попытки отдать эту рукопись в печать.
М.М. 

Послесловие издателя

Вышестоящее — последнее добавление моего деда к рукописи. По крайней мере, последнее из тех, что мы нашли. Он возвратился из Китая, но нет никаких сомнений в том, что Бастэйбла он там не нашел, иначе он бы об этом упомянул. Я предполагаю, что после 1910 года он отказался от затеи найти издателя для книги. В 1914 году мой дед отправился воевать во Францию и пал в 1916 году в боях на Сомме.
Майкл Муркок 

Ольга Елисеева
У Крита деревянные стены

Страшное землетрясение, прокатившееся в 1500 г. до н. э. по Средиземному морю, не затронуло Крит. Его цивилизация сохранилась и к XIII в. до н. э. достигла пика своего могущества. Минойцы владели Грецией, северными землями Египта и Финикии. Ахейские цари мечтали об освобождении, но в одиночку не рисковали спорить с Критом,
Кто станет их союзником в грядущей войне?
Чьи имена восславит Гомер?

1

1899 г. 
Вы эксцентричный человек, господин Шлиман. — Мое финансовое положение это позволяет. Турецкий губернатор Крита Мехмед Бен-Али улыбнулся гостю как родному и жестом указал на низенький резной столик.
— Вряд ли я чем-то смогу вам помочь. Мальчик в красной феске расставил чашки и положил на край раскуренные трубки. Это было приглашением к беседе, а не отказом. Знакомство с османскими чиновниками убедило гостя, что их «нет» — всего лишь начало разговора. Оно имеет тысячи оттенков, как левантийский кофе — смотря с чем заваривать.
— Разве я прошу многого? — На Бен-Али, часто мигая близорукими глазами, смотрел маленький сухощавый человек с подвижным некрасивым лицом. Он был абсолютно бесцветен, жёсток и лишен вкуса, как обсосанная виноградная косточка. Его пальцы нервно постукивали по тулье шляпы, а правая нога притоптывала, будто собираясь в пляс. И тем не менее при первом же взгляде становилось ясно, что гость из тех, кто всегда добивается своего.
— Любая просьба столь уважаемого исследователя — пустяк. — Сам губернатор получил образование в Париже и никогда не упускал случая этим щегольнуть. Не всякий день встретишься с сумасшедшим миллионером, готовым швырять деньги на ветер, а вернее, закапывать их в землю ради бредней двухтысячелетней давности.
— Я читал статью в «Тайме» о ваших микенских раскопках. Неужели вы и правда думаете, что греки осаждали Крит? Минотавр гонялся за Кассандрой? А Одиссей погубил флот Миноса? — Бен-Али благодушно раздувал усы, черные с концов и рыжие в самой сердцевине, где непоседливо крутилась трубка. — Все это — песни неграмотных пастухов, записанные в классическую эпоху. Поверьте мне,
Генрих-эфенди, я служу здесь десять лет: на острове ничего нет, кроме руин, засиженных летучими мышами.
— Они-то меня и интересуют. — Маленький человечек взирал на собеседника серьезно и чуть торжественно. — Я собираюсь доказать свою правоту и хочу купить участок земли вблизи горы Юкта. Какие к этому могут быть препятствия?
— Никаких. За исключением того, что участок уже продан. — Бен-Али развел руками и сокрушенно покачал головой, всем видом показывая свое сожаление. — Вы опоздали. Его приобрел молодой англичанин. Эванс. Да, кажется, Эванс. А вы и не подозревали, что у вас есть соперник?
— Сколько он заплатил? — Внешне Шлиман ничем не выдал досады. Он отложил шляпу и начал вращать изящную кипарисовую трость с круглым костяным набалдашником. — Я дам вдвое больше.
— Всего лишь вдвое? — Губернатор пригубил кофе, продолжая усмехаться в усы. — А что же мы скажем этому юноше? Ведь он был первым и получил соответствующие бумаги.
— Я заплачу сколько потребуется. А бумаги и остальные формальности — ваше дело. Думаю, пары полицейских хватит, чтобы все уладить. — Шлиман допил кофе, насухо вытер губы салфеткой и достал из кармана чековую книжку. — Ближайшее отделение Берлинского банка в Измире.

2

1260 г. до н. э. 
На исходе осени сны царя Миноса становились вещими. Он знал: нальются ли колосья к следующей весне, сколько мальчиков родится на круглом, как пупок, острове Фера, взойдет ли шафран и вернутся ли корабли, посланные в Пунт за красным деревом.
Царь, точно женщина на сносях, начинал чувствовать отливы и видел, как за Геркулесовыми столбами вода отступает, обнажая под зыбким лицом океана мертвые черты затонувших гор. Некогда там была великая земля, подобная семи островам. Но она ушла, и говорить о ней не стоило, ибо того, кто часто поминает прошлое, боги лишают будущего.
Ночью собирательницы крокусов рассыпали цветы на пороге Миноса. Это означало, что еще один цикл его правления подошел к концу — пора отправляться в паломничество на гору Ида. Царь обрил голову, оставив лишь длинную прядь на затылке, а кожу вокруг нее выскреб до синевы. Синим же были окрашены его губы, ногти и отверстия ушей.
Он обернул дерюгой бедра и в сопровождении двенадцати жриц босой поднялся по пыльной дороге к Диктейской пещере. Восток едва алел, когда Минос вступил под ее своды. Три раза по девять дней поста сделают царское тело пустым и легким, как скорлупа выеденного яйца. Его душа по-змеиному скинет кожу, и он сможет видеть через поры, плакать потом и смеяться складками на животе.
Боги подарили ему сон. Минос рылся в тюках с дарами от пеласгов, ахейцев, данайцев и других варваров. Он искал жемчужину редкой величины, но не находил и с каждой минутой гневался все больше… Этим видением царь поделился с верховной жрицей, от которой давно не имел тайн.
— Данники хотят спрятать от тебя сокровище. — Пожала плечами она. — Не ищи камня. Возможно, жемчуг — женщина, которую боги желали бы видеть среди своих служанок, а не в постели грязного ахейского вождя.

3

Одиссей проснулся оттого, что кольцо раскалилось и жгло палец. Это была печатка с изображением лебедя, точно такая же, как и у всех женихов Елены. В образе белой птицы Зевс соединился с Ледой и стал отцом самой прекрасной женщины на свете. Впрочем, иные говорили, будто Елена — это смертный слепок Афродиты, только созданный не из пены, а из грязи земной…
Было время, ахейские цари едва не передрались из-за нее. Всех спасла мудрость Одиссея. Однако тогда ему едва минуло двадцать, и никто еще не называл его мудрым. Царь Итаки предложил предоставить выбор невесте. А женихам поклясться, что они придут на помощь тому, кого она предпочтет, если кто-нибудь попытается похитить красавицу. Елена отдала руку кудрявому Менелаю, а остальные обменялись перстнями в знак верности новому союзу.
К несчастью, Пенелопа до сих пор ревновала мужа — не понимала, зачем он носит проклятое кольцо, если давно забыл о дочери Лебедя.
— Я тысячу раз говорил, что не был влюблен в эту куклу. Что хорошего в женщине, с детства пристрастившейся хлебать отвар мака?
Царица только мотала головой и дулась.
— Послушай, нам нужен был союз. Под любым предлогом. Елена подходила как нельзя лучше. Сама подумай: если бы мы открыто объединились, что сказал бы Минос? Что его подданные собираются бунтовать? Наказание было бы скорым и страшным. — Одиссей вытирал жене ладонями глаза, но она снова носом натыкалась на злополучный перстень, и все начиналось сначала. Какая удача, что сейчас Пенелопа спала.
Сам Лаэртид уже не мог заснуть. То, что кольцо жгло руку — дурной знак. С союзом не все ладно. Он решил на другой же день снарядить корабль и посетить кого-нибудь из ближних царей. Предпочтительно Агамемнона. К нему в Микены стекаются все новости.

4

Порт Ираклион — самый крупный на Крите — не слишком понравился Шлиману. Шумный, грязный турецкий город. Много овец в клещах и ковров, залитых помоями. Улицы не шире ослиных кишок. Лавки, вывороченные наружу потрохами — подходи, трогай, выбирай, торгуйся, кричи. Этого Генрих-эфенди не любил. Его коробило, когда любой бродяга мог схватить двуколку за колесо, а с верхнего этажа на голову опрокидывалось ведро воды.
Дом, который он снял для себя и своей молодой жены, окна в окна смотрел на соседний, и когда там бранились, пугливая София вздрагивала.
Седок приказал кучеру остановиться, и в этот миг от стены напротив отлепился какой-то долговязый субъект европейской наружности и, не сняв с головы шляпу, шагнул к коляске.
— Мистер Шлиман, если не ошибаюсь? — Его загорелая рука легла на дверцу, не позволяя ей открыться. — Я хотел бы узнать, по какому праву…
— Мистер Эванс?
Мгновение они смотрели друг на друга. Шлиман успел заметить, что пиджак на его горе-сопернике дешевый и явно без подкладки, а правая зкула украшена ссадиной. Видимо, археолог вступил в бой с полицейскими, защищая свой клочок земли. Напрасно. Турки приходят в ярость от сопротивления.
— Вы негодяй! Бесчестный человек! Используете грязные методы! — выкрикнул англичанин.
Все это Генрих слышал сотни раз. Будь он честным человеком, разве пошли бы к нему деньги? Шлиман поднял руку, чтобы постучать кучера по плечу: длинный хлыст отгонит непрошеного собеседника. Но в это время Софи, сидевшая с ним рядом, откинула с лица газовую косынку.
— Генрих, умоляю, оставь этого юношу, — мягко коверкая слова, произнесла она по-немецки. — Кажется, он и так пострадал.
Святая Елена! Или Елена Прекрасная! На Эванса смотрели фиалковые очи необыкновенной глубины. Под черными бровями-чайками они казались еще темнее. Как у древних плясуний в складчатых юбках, чьи статуэтки Артур находил в этой красной земле. Молодой археолог поперхнулся и стоял с открытым ртом, пока Шлиман, довольный эффектом, не окликнул его:
— Если у вас все, то мы с женой проследуем в дом.
Гордый своим достоянием, он нарочито крепко взял Софи за локоть и без особых церемоний вытащил из двуколки. Кажется, этой деревенской грубостью Генрих-эфенди старался подчеркнуть свое право на нее. Артуру подумалось, что под шелком голубой блузки у госпожи Шлиман должны остаться синяки.
— Я не закончил разговор. — Эванс продолжал преграждать сопернику дорогу. — Мало того, что вы подкупили чиновников и полицейские палками прогнали моих рабочих. Вы еще сами начали копать, не имея ни малейшего представления о том, как это делается! Сегодня я был на участке и видел проложенные траншеи. Это чудовищно! Ваши землекопы выбрасывают в отвал вещи, даже не осмотрев их, и долбят древнюю кладку кирками.
Шлиман помрачнел и начал покусывать левый ус, что у него было признаком раздражения.
— Вы снесете то, что хотите раскопать! — продолжал Артур. — Я читал отчеты о ваших микенских штудиях. Там за вас, по крайней мере, трудились специалисты, Хефлер и Бюрнуф. Хотя позже всю славу газеты присвоили вам. Теперь вы вообразили, будто справитесь без ученых. Дело, думаю, в деньгах. Вам показалось излишним делиться…
Последние слова должны были обидеть миллионера. Но Генрих резким жестом отмел реплику Эванса, как несущественную.
— Ошибаетесь. Просто господа ученые не верят в существование цивилизации, описанной у Гомера. Микены еще куда ни шло — крепость, руины стен сохранились. А Крит — горные пастбища и ничего больше.
Эванс опешил.
— Как ничего, когда я сам раскопал… — Он прикусил язык, поздновато сообразив, что не следует делиться с врагом профессиональными тайнами.
— Возможный вход в Лабиринт? — сухо рассмеялся Шлиман. — Попробуйте-ка докажите. Стоит вам заикнуться, как на вас выльют ушат грязи. Да, я плачу газетам, — с вызовом бросил он. — Не хочу больше терпеть то, что было обо мне сказано, когда на Итаке я обнаружил спальню Одиссея. Очередной скандал может плохо подействовать на мою верную Пенелопу.
Эванс отступил на шаг. Ему было очень неприятно испытывать сочувствие к своему более удачливому конкуренту.
— Я деловой человек, господин Эванс, — тем временем бубнил Генрих, — и предлагаю вам сделку. Займите при мне место помощника, и вы сможете участвовать в раскопках, которых так жаждете.
— А вся слава опять достанется вам? — Губы Артура сложились в саркастическую усмешку. Молодому археологу хотелось сказать что-нибудь очень грубое. Но Софи снова повернула голову, и взгляд ее бездонных очей стал просительным. О чем она умоляла? О том, чтобы Артур перестал спорить и согласился? Или о том, чтобы он наконец дал им с мужем войти в дом? Эванс не знал, но почему-то кивнул и боком отодвинулся к стене.
— Прекрасно, — отрывисто бросил Шлиман. — Приходите к нам сегодня после шести, когда спадет жара, и мы побеседуем подробно.

5

— Правосудия! Я прошу правосудия! — Менелай, гремя доспехами, ввалился в залу и рухнул перед троном Атридов. — Мою жену Елену увезли критяне. Мало им, что в качестве дани мы отдаем по-, ловину припасов, откупаемся золотом и людьми! Я честно исполнил свои обязательства. Четыре корабля, груженые хлебом, вином и маслом, ушли от моих берегов! — громыхал спартанский царь. — Двенадцать девушек и двенадцать юношей для их поганых игр отрядили мы в этом году. Ничего не нарушил я, ничего не утаил! Закрома мои были открыты, чтобы посыльные Миноса видели все, чем владею. Но кто дал им право залезать в царскую постель?!
Менелай был большой, грузный, как медведь, и хлюпал носом. Одиссей подумал, что Елена выбрала его, потому что таким увальнем легче вертеть. Спартанец в ней души не чаял. Только ревнив был до белого каления. От приступов бешенства у него носом шла кровь. Он имел лицо цвета обожженной глины и ручищи кузнеца. Лаэртид знал, что в бою спартанец страшен. А вот ведь в обычной жизни обошлись с ним, как с младенцем.
— Правосудия, брат мой! Правосудия!
— Подожди. — Старший из Атридов отличался большей сообразительностью. — Какого правосудия ты требуешь от меня и против кого? Твою жену увезли слуги Миноса, нашего господина. Его слово — закон. И если он приказывает отдать часть имущества, ты обязан повиноваться без ропота.
Это Агамемнон говорил на людях. Сегодня после захода солнца, когда цари соберутся тайком, он скажет совсем другое, и Одиссей даже знал — что. Но опасался, как бы костер не запылал прежде времени.
— Вы все поклялись помогать мне, — сопел сломанным носом царь Спарты. — А теперь бросаете одного. Чего стоит ваше братство?
— Постой, Менелай, — Одиссей понял, что пора спасать положение, и выступил из круга царских гостей. — Твое горе понятно, но когда мы клялись, то имели в виду равного себе, а никак не Миноса. Есть предел любой доблести. Прими наше сострадание, отдохни в доме брата, поговорим о твоем утешении позже. — На последнем слове царь Итаки сделал особый упор.
Речи ли Лаэртида возымели действие или Менелай просто устал бушевать, но спартанец шумно задышал и поплелся, прочь из зала, обиженно бормоча что-то по дороге.
Агамемнон сделал Одиссею знак приблизиться, и несколько минут они разговаривали шепотом.
Вечером того же дня ахейские цари, съехавшиеся в Микены на праздник Развернутых Покрывал, собрались в тесном святилище под северной лестницей дворца. Там стоял переносной алтарь перед костяными раскрашенными фигурками богинь-цариц, обнимавших мальчика Триптолема. Герой, научивший людей возделывать землю, знал также, как правильно поклоняться Хозяйке Колосьев и Хозяйке Цветов. Это умение свято хранили в доме Атридов, но не всегда обнаруживали перед посторонними.
По кругу было пущено блюдо с мясом, и лишь неопытный царь Локрии Аякс спросил, не оленина ли это?
— Да, забежал олененок к нам во двор. — С усмешкой ответил Агамемнон. Он зачерпнул из очага горсть золы и помазал себе лицо в знак скорби. Остальные последовали его примеру.
Первым взял слово Нестор, царь Пилоса. Седой и неторопливый, он умел дать совет, умел его и исполнить.
— Все вы хотите драки, — вздохнул старик. — Ваши глаза, как у мертвецов, высохли от жажды крови. Вы разбогатели, завели себе много воинов. Отчего бы и не попробовать, крепкие ли у Кносса стены?
Все одобрительно загудели. А Одиссей начал щипать бороду с такой силой, будто хотел сделать свой подбородок гладким, как у девочки.
— Но у Кносса нет стен, — поймал присутствующих Нестор. — Его охраняет самый могущественный в Эгеиде флот. Более двух тысяч кораблей. Что вы ему противопоставите?
Крикуны заметно сникли.
— Будете переправляться по морю на надувных козьих мехах? — рассмеялся царь Пилоса, показывая здоровые, чуть желтоватые зубы старого волка. — В добрый путь. Место незваных гостей в Лабиринте.
На Нестора зашикали.
— Что ты предлагаешь? — недовольно протянул Агамемнон. — За позор брата я должен отплатить.
Менелай шумно вздыхал в углу. Он походил на виноватого ребенка. Сидел, поджав ноги и склонив на грудь кудрявую голову.
— Одни мы с Критом не справимся. Нужен союзник, — подвел черту царь Пилоса.
— Египет, — сказал кто-то.
— Тамошние люди нам чужие, — тут же возразили ему. — У них свои боги и свои счеты с Критом.
— А финикийцы — лжецы. Они нас выдадут Миносу и нагреют руки на нашей вражде.
Одиссей почувствовал, что пора ему взять слово.
— Разве не естественно в горе искать помощи у своей родни? Пусть и дальней. Я говорю о троянцах. Их город свободен и богат, а флот, если и уступает критскому, то самую малость. Вместе же с нами…
— А почему они станут нам помогать? — прищурился Агамемнон.
— Крит мешает их торговле с Египтом, — отозвался Одиссей. — Я продавал в Илионе масло, вскоре снова отправлюсь туда. Пусть каждый, прежде чем уйти из святилища, подойдет ко мне и шепнет, сколько кораблей он сможет снарядить в случае похода.

6

Софи держала поводья, как пряди волос, заплетаемых в косу. Она накидывала их на указательные пальцы, и ей все время не хватало третьего локона. Это рождало неуверенность. Робость была ее второй натурой, и то, что теперь она ехала в двуколке, сама управляя лошадьми, объяснялось только отсутствием Генриха. Мадам Шлиман трепетала перед своим мужем, как ученица перед строгим учителем. Ей всегда казалось, что уроки у нее не выполнены, а фартук залит чернилами.
Когда они ложились в постель, Софи вдыхала немного опиума, прописанного ей для укрепления нервов. Тогда очертания мира становились мягче, а ее собственное тело — податливым, как у тряпичной куклы. Кажется, Генрих ничего не замечал… Может быть, поэтому она и начала бунтовать. Украдкой. Когда никто не видел.
Сегодня муж уехал в Ираклион, и женщина осталась одна. Если не считать десятка слуг, садовника, повара, рассыльного и еще какой-то челяди — Шлиман все привык обставлять с размахом. Ему надоел грязный шумный порт, и он снял за городом виллу «Ариадна», выбрав место вблизи греческой деревушки. От турецкой речи у него сводило скулы, как от кислого.
Софи запрягла кобылку и отправилась посмотреть окрестности. Молодой англичанин начал-таки раскопки. Вечерами он бывал у мужа, а Генрих, обожавший совать свой длинный нос в каждую земляную дырку, пропадал на участке. Софи до пощипывания нёба было любопытно, что они там делают.
Сквозь зеленовато-розовые шапки скумий она различила впереди неопрятные отвалы свежей земли, а среди них — копошащихся рабочих.
— Миссис Шлиман, какая честь. — Эванс протянул даме руку, чтобы помочь выбраться из коляски. Ее холодноватая, сразу ставшая влажной ладонь испуганной рыбешкой скользнула в его загорелую натруженную лапищу.
— Муж говорил, вы нашли развалины дворца? Неужели эти две красные колонны и лестница — все, что от него осталось?

7

С конца июня до середины августа воды Эгейского моря покрыты мглой. Их баламутит северо-западный ветер — злой степняк, приходящий из Киммерии. В такие времена горе пускаться в путь. Но непоседа Одиссей только щелкал пальцами да посвистывал, распоряжаясь, как ставить парус и что поднимать на борт. Он был разбойник, этот царь Итаки. Одним глазом ловил солнце, а другим щурился на ветер.
Вчера бравые царьки — у кого двадцать кораблей, у кого тридцать — нашептали ему на ухо славную эскадру. Лаэртид посчитал и ахнул: 1186 судов — пусть не все длинные и не все обшиты лесом, некоторые просто лодки с бычьей кожей на бортах, но, боясь потерять последнее, вожди ахейцев выставили немалый флот. Будет чем торговаться с Приамом.
В характере хозяина Итаки была одна странность: вне дома он мигом забывал все свои благие намерения, и ветер странствий — смуглый бродяга с дудочкой вместо сердца — начинал бередить его душу.
Не проси богов о ветре, они могут внять твоим мольбам. До самой Трои корабль несся, точно в него впряглись кони Посейдона. Илион взбегал на холм с побережья, словно дома боялись замочить ноги в приливе. Глинобитные хижины лепились друг к другу, их наполнял деловитый гул. Издали было видно, что троянцы привыкли жить на крышах. Даже царский дворец, о стены которого, как черепки, разбивались городские строения, имел множество дворов на ступенчатых кровлях.
Люди Одиссея вытащили судно на берег и степью отправились в город. Маки еще не сошли. Белая растоптанная дорога рубцом рассекала алую кипень. У ворот путников встретил старший царевич Гектор.
— Рановато ты привез масло, — дружески сказал он хозяину Итаки, знаком приказав своим воинам принять у гостей оружие.
— Говорят, ваш флот изрядно потрепали критяне у входа в Дельту? — как бы невзначай бросил царь Итаки.
Гектор поджал губы, но не приученный врать, все же процедил:
— Минос ответит за этот разбой.
— Золотые слова! — Одиссей воздел руки к небу, призывая богов в свидетели. — А то в Эгеиде скоро не останется ни одного корабля, который бы не отсчитывал критянам седьмой части с оборота.
— Мы не платим Кноссу, — насупился царевич. — Но на что ты намекаешь? — Он настороженно вгляделся в глаза гостя.
— Все по порядку, сын Приама. — Лаэртид поднял руку. — Я действительно прибыл не с маслом, и путь мой не из Итаки, а из Микен. Меня прислали говорить с твоим благородным отцом не только от моего имени. — С этими словами Одиссей показал пальцем на странное ожерелье из 22 одинаковых колец, болтавшееся у него на шее. — Наши вожди больше не в силах терпеть грабеж критян и собрались в поход против Миноса. Они хотят спросить, не желаете ли и вы попытать счастья?
Одиссей знал, с кем идти на откровенность. Если Приам и пошлет армию против Крита, то только под командой старшего сына. Гектор — испытанный боец и поход ему на руку. Он еще больше возвысит его и принесет любовь народа. И так на каждом перекрестке трубят о честности и щедрости царевича: он не возьмет свою долю, пока не будет оделен последний солдат…
— Отец очень разгневан потерей торговых кораблей, — задумчиво молвил троянец, — и скорее всего, согласится на ваше предложение. Но он захочет спросить гадателей. А тут я бессилен.
— Положимся на богов. — Одиссей хлопнул Гектора по плечу так, как если бы дело было уже решено. — Небожители любят войны,

8

— Здесь коровы карие, а глаза у людей гнедые. — Софи протянула молодому археологу руку. — Вот что это за земля!
Эванс помог ей выбраться из раскопа. Они гуляли среди седых от соленого ветра камней уже более часа. Артур поминутно тыкал рукой то в одну, то в другую сторону, уверяя, что кусок песчаника — притолока двери в царский мегарон, а дырка в кладке пола — бассейн для ритуального омовения жриц. Софи едва успевала вертеть головой и удивляться, как много он знает.
Спутник показал ей фрагмент фрески, с двух сторон словно слизанной огнем. Только юное девичье лицо осталось нетронутым — неправильные черты, крупноватый нос и полные, ярко накрашенные губы дышали жизнью.
— Я назвал ее Кассандрой, — сказал Артур. — Дочь Приама жила на Крите. Раньше договоры скреплялись обменом заложников. В Трое тоже были свои минойцы, дети царя. В мирное время к ним относились как к членам семьи. Они росли и охотились вместе с царевичами, соревновались с ними в беге на колесницах, делили хлеб и вино за столом. Но когда начиналась война, их приносили в жертву.
Софи в ужасе прикрыла рот ладонью.
— А Кассандра? Ее тоже убили? Эванс кивнул.
— Не сразу. Она обладала даром прорицания, и критяне с ее помощью надеялись выиграть войну. Девушка не помнила своей семьи и была готова им помочь. Хитроумный Одиссей боялся этого. Он знал, что жрица потеряет дар, как только лишится девственности, и подослал в осажденный город Ахилла. Тот передал Кассандре обещание Гектора и Париса спасти ее из плена. Но больше братских слов царевну тронул юный облик героя. В ту же ночь они стали любовниками, и Ахилл возвратился в лагерь, «неся на копье все пророчества мира, отобранные у Кассандры».
Софи усмехнулась. Да, именно так мужчины и поступают. Вспоминал ли он после этого о бедной заложнице?
— Какое-то время Кассандра скрывала потерю дара, — продолжал Эванс. — Но вскоре минойцы увидели, что ее пророчества неверны. Троянка сулила им победу, а они терпели поражение за поражением. Перед тем как оставить Кносс, разгневанные критяне спустили царевну в Лабиринт.
— Неужели братья не спасли Кассандру? — голос Софи звучал взволнованно, словно сейчас это имело какое-то значение.
— Ахейцы ворвались в столицу Миноса и разграбили ее, — ответил Артур. — На фресках следы того самого пожара, который бушевал здесь две тысячи лет назад. Воины били в золотые блюда, как в бубны, и плясали на крови, но никто не осмелился спуститься в логово Минотавра. Тогда Гектор и Ахилл решили попытать судьбу. Они взяли ясеневые копья и ушли под землю. Не было в Аттике героев более грозных, чем эти побратимы. Оба надеялись повторить подвиг Тезея, но потерпели неудачу. Они нашли в темных коридорах обезумевшую от страха Кассандру, а потом на человеческие голоса явился и сам грозный хозяин Лабиринта. Герои притаились за колоннами, а когда чудовище оказалось между ними, метнули копья. Но промахнулись во мраке и попали друг в друга. Кассандру разорвал Минотавр. Говорят, он до сих пор бродит по Лабиринту и ждет новых пленников. Когда его терпение иссякает, он ревет и топает ногами, оттого на Крите так часты землетрясения.
Несколько минут Софи молчала, а потом протянула почти обиженно:
— Неужели все герои древности умирали так страшно? Ни у кого не было счастливой старости в кругу семьи?
Артур пожал плечами.
— Боги выбирают лучших и уносят их в цветущую пору. Греческий эпос не знает концов вроде «жили долго и умерли в один день».
— А я бы хотела жить долго и умереть в один день, — вызывающе бросила женщина, — с тем, кого выберу.
Последние слова звучали странно, если учесть ее положение замужней дамы, и госпожа Шлиман смутилась.
— Мне пора. Генрих обещал вернуться к чаю, — заторопилась она. Артур не стал ее удерживать. Он испытывал сильную неловкость рядом с этой робкой красавицей, в его присутствии начинавшей говорить почти дерзко.

9

— Мера во всем — высшая добродетель. Можно ли пускаться в путь в такое время, Одиссей? — Царь Приам ничего не боялся, но его опасения, частые и никогда без повода, делали ему честь как предусмотрительному правителю. — Я знаю, что Тирессий вчера резал для вас с Гектором птицу и посоветовал взять с собой в поход Ахилла, сына Пелея. Однако путешествие на Скирос сейчас опасно, полдневные ветры будут дуть еще дней двадцать.
Царь Итаки кивнул. Все это он знал и сам. Но уж слишком дорого обошлось бы согласие Приама объединиться с ахейцами. Одиссей сразу схватился за слова троянца, а старший царевич решительно поддержал гостя — все жаждут славы, удачи, чужого богатства. Один Лаэртид в дырявом плаще, казалось, ловил выгоду сетями, а она ускользала от него.
— Нам надо спешить, — коротко сказал он царю. — С того момента, как Плеяды улягутся спать, нас ждут полгода бездействия.
В глубине души Одиссей ненавидел это время. С гнилой сердцевины осени до крепкого пупка весны он становился хмур и неразговорчив, приказывал вытаскивать суда на берег, набивать их камнями, снимать снасти и сушить рулевые весла над очагом.
В нем точно жили два человека. Один — весельчак и скиталец, по-детски любопытный и хитрый. Другой — домовитый и надежный. На сто дней навигации в году первый подавлял второго, и в оставшееся время второй отплясывал на костях первого, заставляя беззаботного странника чинить крышу и отказывать себе в лишнем килике вина.
Пенелопа знала его тайну. Однажды у очага, растирая волосы горьковатым маслом лавра, она сказала:
— Там, куда ты уходишь, много ли женщин смогут отличить Одиссея Лаэртида от царя Итаки?
Которого из них она любила? И который из них любил ее?
Много лет назад, в свою первую навигацию, он повстречал молоденькую нимфу Калипсо, хозяйку крошечного островка. При ней обитала колония жриц. Они заговаривали ветер, знали, как направить волны, как выпустить судно и как удержать его у берега. Тогда Одиссей остался у Калипсо на неделю, не успел продать всех овец и получил от отца палкой, однако не расстроился и теперь каждое лето навещал черноглазую ведунью. Среди стайки ребятишек, бегавших по острову, был где-то и его сын Телегон. Но нимфа никогда не показывала его, говоря, что ребенком Лаэртид расплатился с ней за гостеприимство, мальчик посвящен богам, и их встреча может стать роковой…
Одиссей обращал мало внимания на болтовню нимфы. Сграбасты-вал Калипсо и тащил в дальний уголок пещеры. Там она связывала ему руки пряжей и требовала, чтобы морской конек Посейдона прокатил ее не меньше пяти раз. Так начинались и заканчивались все их встречи. Жаль, что по дороге на Скирос царь Итаки слишком торопился, чтобы посетить нимфу.
— Кто этот Ахилл и почему его прячут? — спросил Гектор, стоя возле Одиссея на высокой корме. — Говорят, его мать — богиня.
— Не верь всему, о чем говорят, царевич. — Лаэртид хмыкнул. — Много тут богинь по островам. Фетида всего лишь нимфа. Я знал ее, как знал каждый желающий. Но один Пелей попался настолько, чтобы привести в дом законной женой. Однажды он проснулся ночью и увидел, как Фетида опускает их новорожденного младенца в горящий очаг. Царь еле успел вырвать ребенка, не то накормили бы его утром жертвенным мясом собственного сына.
Гектор слушал, прищурив глаза.
— Пелей выгнал жену, но было уже поздно, поскольку посвятительные обряды совершились, и огонь даже обжег малышу пятку. Царь понял, что Ахилл теперь лишь отчасти принадлежит нашему миру. Такого опасно держать в доме. Он отдал его на гору мужскому союзу кентавров, ну тех, которые едят сырое мясо, а из одежды признают только собственные волосы. Так что сын Пелея — настоящий дикарь. — Одиссей вздохнул. — Болтают, его наставник Хирон кормил мальчишку внутренностями львов и кабанов. Отсюда-де его невероятная мощь и свирепость. Но я-то думаю, кентавры охотились, а тем, кто помладше, отдавали требуху. Вот и вся загадка. Сейчас ему лет пятнадцать, и я ума не приложу, как разговаривать с этим зверенышем.

10

Их встречи стали частыми, и за столом, когда Эванс рассказывал Генриху о находках, они с Софи поглядывали друг на друга, словно заговорщики. Все эти костяные ножи, золотые накладки на щиты, обломки стульев и дырявые медные котлы ничуть не интересовали женщину. Но мадам Шлиман сидела, склонив голову, и терпеливо слушала, лишь бы еще хоть часок побыть в обществе молодого археолога. Генриху даже казалось, что его жена начала интересоваться раскопками. Дважды она давала очень дельные советы.
Один раз мужчины озадаченно вертели в руках толстый почерневший предмет из бронзы. Формой он напоминал круглый щит с загнутым книзу краем и глубокой выемкой-конусом в центре. Софи наморщила лоб, стрельнула глазами в сторону камина, где слабо тлели грушевые поленья, и заявила:
— Это сковорода. Ее устанавливали прямо на угли, клали куски мяса, и сок с них стекал в углубление. Его зачерпывали и снова поливали жаркое.
Шлиман послал за кухаркой, приказал отдраить находку и опытным путем проверить предположение жены. Артур и Софи переглянулись. Оба слегка брезговали есть со сковородки, две тысячи лет пролежавшей в земле. Ими руководило не столько почтение к экспонату, сколько боязнь подцепить какую-нибудь древнюю заразу. Но Шлиман во всем вел себя, как в спальне Одиссея, где не преминул овладеть супругой на каменном подножии кровати. Ему нужны были еда древних, их любовь и слава.
— Мужайтесь, — шепнул женщине Эванс. — Хорошо еще, что мы не в Египте, и ваш муж не рвется умастить себя благовониями фараонов.
В другой раз прямо на раскопе мужчины заспорили о назначении керамической посудины, напоминавшей ванну. Генрих немедленно окрестил комнату, где ее нашли, купальней царицы.
— Дорогая, а ну-ка присядь, — он любезно подал жене руку. Софи еле втиснулась в узкую и неудобную «ванну», где можно было поместиться, только подтянув ноги к подбородку.
— Тогда люди были мельче, — заявил миллионер. Но Эванс скептически пожал плечами.
— Ваша супруга хрупкого сложения, а ванна ей все равно мала. Дно этой терракотовой бадьи перфорированно. Дырки не позволили бы налить воду.
Софи с сомнением провела пальцем по сети углублений и просияла:
— Это цветочный горшок! Только очень большой. Кажется, вы говорили, что критяне поклонялись цветам. Не правда ли, Генрих?
Шлиман надулся, как делал всякий раз, когда понимал, что не прав, и всю дорогу к вилле молчал.
После этого Софи не приехала ни в среду, ни в четверг. Пятница — джема, день отдыха для турок мусульман. В шаббат не работали евреи, но их было немного. А вот в воскресенье, договорившись с Эван-сом, по домам еще засветло разошлись греки, желавшие отстоять заутреню.
Генрих был в ярости.
— Вы распустили рабочих! — кричал он на Артура. — Я не потерплю задержки ни на один день! Вы вылетите отсюда, как пробка из бутылки!
— Поищите другого дурака выкапывать вам славу. — Эванс устало махнул рукой и побрел прочь, вытирая пот со лба рукавом клетчатой рубашки. Его светлые, выгоревшие до белизны волосы стояли торчком, а кожа давно стала бы бронзовой, если бы не свойственный англичанам недостаток пигмента. Вместо этого Артур каждое утро во время бритья наблюдал в зеркале красную, потрескавшуюся от ветра физиономию с черными линиями морщинок, земля из которых уже не вымывалась.
С некоторых пор его беспокоила собственная внешность. Причиной тому были визиты Софи. Кажется, он рассказал ей уже все, что знал, а она продолжала приезжать, и Артур догадывался — ради него.
— Когда господин Шлиман собрался свататься, — поведала ему во время одной из прогулок гостья, — родители заставили меня выучить что-нибудь из Гомера, чтоб произвести впечатление. Я читала «Список кораблей», и Генрих был в восторге. Но кроме этого, я ни слова не знаю.
Подразумевалось, что молодой археолог должен ее просветить. Артур декламировал то один, то другой отрывок, а сам недоумевал: зачем Софи вышла замуж за Шлимана, если все, чем он дышал, оставляет ее равнодушной?
— Мой отец — торговый партнер Генриха. Родители сказали: он богат, — однажды призналась молодая женщина. — У меня не было выбора.
Она лукавила. Выбор всегда есть. Но кто же откажется от шелковых чулок ради простых? Софи поздновато спохватилась, что за тонкие духи и французское кружево приходится платить распирающей изнутри пустотой, бессонными ночами, щепотками опиума и исполнением прихотей взбалмошного человека, желавшего жить жизнью давно умерших людей.
Ее тянуло к Эвансу просто потому, что он был молод. Его крепкие руки могли выдернуть ее из холодного сна микенских склепов. От его случайных прикосновений кровь по жилам бежала быстрее. Он дарил ей ощущение реальности. Точь-в-точь такое же, какое дарил Елене молодой троянец Парис.
— Судьба жены Менелая была незавидна, — возобновил рассказ Артур, когда мадам Шлиман, не спросясь мужа, вновь приехала на раскоп. — С тех пор как Елена попала на Крит, она уже не входила в число смертных. Ее обязанностью было варить непентис — напиток, утоляющий печали. Это наркотическое зелье в определенной пропорции делало людей буйными и позволяло скакать по горам, без устали совокупляясь друг с другом. А в иной — вызывало тихую, как истома, грезу о любви, полную нежности и сладкой боли.
Елена узнала, что после глотка непентиса люди начинают пахнуть и дышать по-разному. Одни, как цветущая смоковница. Другие, как вепрь, взрывающий прелую листву. У последних лицо покрывается потом, а дыхание становится шумным и прерывистым. В то время как первые вздыхают тише теплого ветра, оставляя у возлюбленных на щеке след бабочкиного крыла.
Непентис ее и погубил. Пока шла битва кораблей, младший царевич Парис проник в святилище на Иде в облачении паломника. С вершины горы хорошо видно море. Он надеялся незаметно увести Елену, пока остальные будут следить за боем. Это ему удалось, но уже на корабле жена Менелая увидела, как сгорело спартанское судно, где, как она полагала, находился муж. Чтобы утолить горе, Елена хлебнула непентиса. Парис поднес ей чашу и, не отрываясь глядя на прекрасную дочь Лебедя, сам пригубил волшебного напитка. В этот миг они полюбили друг друга и уже были не властны в своих чувствах. Однако оказалось, что Менелай жив, и он вызвал Париса на бой. Одиссей смог всех урезонить, объяснив, что в действиях влюбленных нет ни вины, ни измены. Но не желая вносить раскол в ряды союзников, царица Спарты спустилась в Лабиринт.
Софи молчала долго, не спеша осуждать Гомера за жестокость.
— Странное место этот Лабиринт, — наконец проговорила она. — Все герои гибнут именно там. Вы уже нашли в него вход?

11

К Скиросу корабли приблизились на рассвете. Решено было сначала разведать, что на берегу, а уж потом искать Ахилла. Прорицатель сказал, будто Фетида, испугавшись участия сына в большой войне, спрятала его среди царских дочерей.
Царь Ликомед когда-то знал нимфу так же хорошо, как и Пелей. Однако не повторил его ошибки и не женился на ней. Благодаря этому они с Фетидой остались друзьями, и царь обещал, что нимфа в любой момент сможет обратиться к нему за помощью. Юноше вплели в волосы ленты, привели в порядок руки, а ноги спрятали под длинным подолом. Но эти уловки могли ввести в заблуждение только слепого. Одиссей сразу выделил мужчину среди царских дочерей. На песчаном берегу девушки стирали в глубоких вымоинах, оставленных последним штормом. Лаэртид заметил, что все полощут и бьют белье, а одна выжимает, обнажив мускулистые, явно не женские руки.
— Вон он, — сказал Одиссей, показывая Гектору на дюжую прачку. — Можно не искать.
— Попробуем захватить силой, — предложил царевич. — Заодно проверим, правду ли болтают о его доблести.
Лаэртид пожал плечами. Доблесть доблестью, а если на тебя нападут шестьдесят человек с корабля…
Чтобы подманить девушек, троянцы прикинулись купцами и разложили на песке товары. Ткани, шафран в холщовых мешочках, амфоры масла, ароматические досочки нарда и сердоликовые бусы. А среди них несколько ножей, щит из бычьей кожи и короткий бронзовый меч.
Царевны подошли прицениться. Ахилл побрел нехотя, позади всех, опустив плечи и оставляя на песке большие следы. Ему было скучно, и он этого не скрывал. Для вида повертел в руках какие-то побрякушки, взвесил на ладони кухонный нож и вдруг наткнулся глазами на оружие, как бы невзначай затесавшееся среди бабьего барахла.
В этот момент по знаку Гектора на корабле сыграли тревогу. Девушки с визгом кинулись на взгорье к кустам шиповника. Они побросали все, что держали в руках, и лишь одна из них схватилась за меч. Десять человек по приказу царевича атаковали ее и были отброшены со значительным уроном. Гектор поднял руку, не желая попусту лить кровь своих людей.
— Прости нас за проверку, сын Пелея. — Он поклонился. — Нам нелегко было узнать тебя в этом тряпье.
Кровь бросилась юноше в лицо, и он пожелал сделать еще один выпад, чтобы укоротить обидчику язык. Одним прыжком волчонок оказался возле Гектора, и царевичу пришлось защищаться.
— Не вмешивайтесь, — бросил он своим.
Троянец был старше Ахилла лет на восемь, тяжелее и лучше обучен. Но не смог справиться с ним ни с первого, ни со второго удара. Все, на что у него хватало сил и искусства, обороняться от нападавшего противника. Когда Гектор почувствовал, что задыхается, он пустил в ход речь.
— Мы приехали звать тебя на войну, а ты хочешь снести мне голову! — со смехом воскликнул он, отмахиваясь от Ахилла.
Было заметно, что юноша не научился думать и действовать одновременно. Переваривая сказанное, он замешкался, и Гектор выбил у него меч. Сын Пелея взвыл, и враги покатились по земле. Показывая добрые намерения, троянец тоже отбросил оружие. Справиться с Ахиллом голыми руками он не смог, а потому изловчился и укусил его за пятку.
Неожиданно юноша вскрикнул и, отпустив противника, схватился обеими руками за мнимую рану. Гектор не промедлил и оседлал врага, но почти тут же упал, сброшенный брыкавшимся Ахиллом.
— Мир. Я готов заключить с тобой мир, — прохрипел царевич. Сын Пелея знаками показал: согласен.
— На какую войну? — отдуваясь, спросил он.
— А тебе не все равно?
— Ликомед. Не отпустит, — рублено отозвался тот. — Я здесь должен.
Гектор схватил его за запястье и удержал Ахилла возле себя.
— А чего хочешь ты сам?
Ученик Хирона помедлил минуту, исподлобья рассматривая царевича, а потом ткнул пальцем в его красиво подстриженные кудри.
— Хочу волосы, как у тебя. И бороду. — Он вздохнул коротко, почти с надрывом, зацепившись взглядом за золотой наборный пояс Гектора, но не осмелился добавить: «И такой ремень».
Троянец раздраженно тряхнул головой.
— Ты воин. А воинам платят за их ремесло. Вижу, тебе этого не объяснили. Волосы мы тебе укоротим. Борода вырастет сама. А поясов, оружия, богатых тканей и лошадей ты возьмешь столько, сколько сумеешь добыть.
Юноша снова вздохнул.
— Здешний царь не позволит.
— Разве ты его подданный? — вступил в разговор Одиссей, подходя к недавним противникам. — Я с трудом представляю человека, который смог бы тебя удержать, сын Пелея. Тебя ждет слава первого ахейского бойца. Но ты можешь выбрать прялку, если она тебе милее.
Последних слов говорить не стоило. Прозрачные, как халцедон, глаза юноши блеснули гневом, а кулаки сжались.
— Я не по своей воле торчу здесь!
Гектор вовремя схватил обиженного парня за руку, чтоб удержать уже готовый обрушиться удар.
— Я вижу, ты все решил. Пойдем на корабль.
В этот момент из-за кустов ивняка, закрывавших дорогу в город, послышался стук копыт, и на песчаную косу выехала колесница с позолоченными спицами. Ее охраняли с десяток пеших воинов, вооруженных копьями и пятнистыми кожаными щитами. Лошадьми, стоя, управлял человек в багряном плаще поверх желтого пеплоса. Это и был царь Ликомед.
— Эй, купцы! — крикнул он с усмешкой. — Вижу, вам приглянулась одна из моих дочерей. Не стоило ли прежде спросить моего разрешения, а уж потом звать ее на корабль?
Гектор вышел вперед и поклонился владыке Скироса.
— Царствуй вечно, благородный Ликомед, любимец богов! — начал он. — Я Гектор, сын Приама, царя Трои, прибыл сюда искать человека, который стал бы талисманом для похода на Крит. Мы оба знаем, о ком я говорю. Но если тебе угодно именовать его дочерью, то считай, я прошу ее руки.
Ликомед расхохотался, уперев руки в бока и разглядывая троянца.
— Твоя шутка мне по душе, сын Приама. Ты знаешь толк в розыгрышах. Немедля обручись с отпрыском Фетиды и бери его с собой.
Предчувствуя новую забаву, царь Скироса даже захлопал в ладоши. Он считал обещание, данное нимфе, выполненным и не имел ничего против того, чтобы отпустить Ахилла, пока тот не перепортил всех его дочерей.
— У меня нет перстня, — прошептал молодой дикарь.
— Это не беда. — Гектор отрезал от кудрей черный бараний завиток и протянул нож Ахиллу.
Они обменялись прядями волос. Золотая обвила палец троянца, а агатовая — сына Пелея.
— Ликомед, ты доволен? — крикнул царевич. — Могу я забрать невесту?
— Пусть уходит!
Владыка Скироса благодушно махнул рукой, и гости, плотной стеной обступив Ахилла, поднялись на корабль. Юноше дали другую одежду, и Гектор, сняв с себя, застегнул у него на бедрах пояс.
— Чтобы о нас не подумали дурного, давай заключим союз побратимов, — сказал он. — Я научу тебя, как живут между людьми. А ты будешь сражаться рядом со мной.
Ахилл кивнул, по-волчьи потянув носом воздух. Было видно, что он голоден, и запах крови только что зарезанного ягненка возбуждает его больше, чем аромат готовящейся в котелке ячменной похлебки.
Моряки вылили килик крови на нос корабля и по знаку Одиссея начали ставить парус. Царь Итаки принес Гектору щит и бронзовый нож. Тот полоснул себя по запястью, капли застучали по вогнутой стороне щита. Ахилл сделал то же самое. Потом они смешали кровь, и по очереди выпили через край.
Одиссей стоял у борта, глядя на пенящуюся воду, и думал о том, как легко простодушие покупается на искренность. Человек-талисман был с ними, и теперь Приам не сможет отказаться от похода.

12

В этот день у Артура была причина выпить. Он нашел тайник под полом небольшого дворика в юго-западной части дворца. Лестница. Крошечный парапет. Куст акации, разворотивший корнями плитки. Кирка сама соскочила с руки рабочего, точно ее магнитом потянуло.
И на тебе — углубление на полштыка, выложенное свинцовыми брусками, а на дне две статуэтки из кости — богини со змеями. Археолог разложил находки на полотняном мешке. Вероятнее всего, они принадлежали жрице, чьи покои выходили в сад, и Эванс назвал их «тайник Кассандры». Он не спешил оповещать Шлимана. Ему хотелось иметь на раскопе что-то свое, сокровенное, чего не касались жадные руки Генриха-эфенди.
Не тут-то было. Немец, точно почуяв, примчался, не дожидаясь вечернего доклада Артура. Чтобы скрыть досаду, Эванс зашел к себе в палатку, налил и осушил подряд два стакана виски, слушая, как за матерчатой стеной раздается визгливый голос патрона.
— Вам следует поднять все плитки двора! Я уверен, там есть что-то еще!
Возражать не имело смысла, и археолог махнул рукой, приказывая рабочим начинать. Кирки ударили дружно. Артур болезненно скривился, не желая наблюдать за происходящим. Следовало хотя бы зарисовать площадку, обмерить, нанести на план…
— Вот! Что я говорил! — послышался над самым ухом торжествующий голос Шлимана. — Интуиция меня никогда не подводит! Да бросьте же лопаты, олухи! Что это, Эванс? Золото? Я вас спрашиваю!
Англичанин нехотя обернулся. Черт возьми, этот неуч как всегда оказался прав! Надо было вскрывать площадку. Под ней глубже тайника на пару штыков прямо в забутовке фундамента глазам предстала продолговатая узкая камера. Вернее, могила, поскольку на дне лежали кости, а среди них тускло поблескивали засыпанные землей украшения.
— Осторожно! Осторожно! Не хватайте руками. — Артур сам спрыгнул вниз и стал кисточкой стряхивать грязь с великолепного очелья из золотых пластинок в виде колокольчиков.
По обеим сторонам черепа шли длинные подвески, шею украшала большая пектораль из соединенных рядами цепей. Кости, без сомнения, принадлежали женщине, и женщине знатной.
— Мы нашли останки Елены Прекрасной, — безапелляционно заявил Шлиман. — Надо все сфотографировать и отвезти ко мне на виллу чистить.
Против этого Артур ничего не имел. Но экспрессивный Генрих мгновенно передумал, едва заметив на гребне силуэт жены.
— Софи! Великолепно! Фотограф уже здесь?
Пожилой грек с обвисшими усами-удочками уже устанавливал трехногий аппарат. Ему нелегко было поймать в фокус открытую могилу, и он досадовал на крикливого немца.
— Все не так! Все отменить! — Генрих тоже соскочил в раскоп и без всякого почтения к костям стал стягивать с черепа диадему из золотых колокольчиков. — Тащите воду! — Распоряжался он. — Почему эти бляшки такие тонкие? Да это всего лишь фольга! — Шлиман с силой поболтал в поднесенном ведре очельем, потом та же участь постигла ожерелье и браслеты. — Софи, иди сюда. Ты будешь первая, кто примерит драгоценности Елены. Эванс, помогите ей. Фотограф, внимание!
Молодая женщина отшатнулась.
— Генрих, нет. — Впервые она осмелилась возражать мужу. — Я не могу, мне страшно.
Мадам Шлиман попыталась защитить руками голову, но грозный супруг уже влез наверх и сам укреплял на ее волосах дивной красоты очелье, поправлял подвески, застегивал на шее ожерелье. Последнее показалось Софи настолько тяжелым, что она схватилась за горло.
— Постойте, Генрих. Ваша супруга права, — попытался вмешаться Артур. — Старое золото — не игрушки. Вы видите, оно тонкое. Так чеканили специально для погребений. Вы хотите обрядить жену в покойницкий наряд?
Шлиман раздраженно дернул плечом.
— Пустое. У нее всегда от волнения начинается удушье. Ну же, милая, взбодрись! Ты позируешь в короне прекраснейшей из женщин древности.
Старый фотограф осуждающе покачал головой и нажал на черную резиновую грушку. В этот момент ноги Софи ощутили слабый толчок. Он сопровождался долгим протяжным гулом где-то в глубине земли.
Эванс поздновато заметил по углам площадки четыре необычно больших бычьих черепа. Сейчас над поверхностью торчали только вилообразные рога да мощные теменные кости гигантов. Страшно было вообразить, каковы действительные размеры животных, погребенных в забутовке вместе с хозяйкой драгоценностей.
Толчок повторился, вздыбив фундамент, где покоились кости. Затем еще и еще раз. Рев не прекращался, точно в недрах острова и правда бесновалось стадо детей Посейдона. «Быками очарован трясущий землю», — вспомнил Артур гомеровские строки. Длинная расщелина наискось побежала по всему раскопу. Рабочие с криками ринулись в разные стороны.
Шлиман проворно выскочил из камеры, пронесся по осыпающемуся гребню отвала, бросился наперерез испуганной лошади, вскочил в коляску, овладел вожжами и… пустил кобылу прочь от эпицентра землетрясения. Оглушенная ударами, перепачканная пылью Софи сидела на дне камеры и зажимала ладонями уши. Эванс схватил ее за руку.
— Скорее, скорее! Лезьте наверх!
Едва ли она понимала его слова. Едва ли даже слышала. Но последовала за ним безропотно, как за старшим. Вместе они миновали главную площадь дворца, осевой коридор, остатки мегарона. Две красные колонны, зубьями торчавшие у лестницы, рухнули, крошась. Артур вдруг необыкновенно ясно представил, что здесь было во времена великих землетрясений, когда стены дворцов рвались, как бумага.
Выбежав за пределы раскопа, Эванс остановился в чахлой рощице олив, где трясло поменьше. Софи опустилась на землю, но, едва переведя дух, спутник снова потащил ее за руку. Она подчинилась, признав его право распоряжаться. Он шестым чувством ощутил, на что сейчас может рассчитывать, и, не убоявшись утробного рокота под ногами, поволок мадам Шлиман через маковое поле к одинокому пастушьему домику.
Там Артур притиснул трепещущую Софи в углу. Чужую жену — свою любовницу. Она отдалась ему сразу. Ей даже не пришло в голову возражать.
Потом Артур испытал стыд за несдержанность и даже отвернулся. А Софи продолжала смотреть на него с прежним доверием и приняла случившееся как само собой разумеющееся. Они расстались у хижины. Толчков больше не было слышно. Женщина побрела прочь, волоча за собой синюю турецкую шаль, и Артур видел, как тяжелый узорчатый шелк сминает головки маков.

13

В ярко-синем небе, как пришитая, застыла на месте чайка, летевшая против ветра. Гавань Авлида собрала в своих объятиях огромный флот. Список, рассчитанный Одиссеем на восковой табличке, составил около тысячи двухсот кораблей, пришедших из всех концов Ахайи.
Они стояли так плотно борт о борт, что между ними не могла проскользнуть даже рыбачья лодка. При подобной тесноте промедление с отплытием грозило прилипчивыми болезнями. Людей на борту начинало пучить от плохой воды, а нечистоты они выливали прямо в море.
Пора было отчаливать, но они не могли дождаться попутного ветра. Тихий утром, к полудню он крепчал до штормового. Все жертвы были уже принесены. Последнюю из них — младшую дочь Агамемнона Ифигению — зарезали перед самым отплытием. Девочке едва минуло шесть. Она еще не носила ничего, кроме кожаного шнурка с шариком из сердолика на загорелой шейке. В гинекее у Клитемнестры и у многочисленных царских любовниц резвился целый выводок таких крошек. Каждая из них — капля священной крови — была всего лишь платой за то, что сегодня царь отбирал у семей сильных молодых мужчин, иные из которых не вернутся. Народ умирает за вождя, и в обмен царь заранее метит себя такой же потерей, как и остальные. Это его плата. Его долг. Его рок.
Ничего не подозревавшую Ифигению привели к отцу. Она прибежала с глиняной лошадкой в руках, показывая сломанное колесико. Агамемнон обнял ее и повернул лицом к себе. А Калхас, жрец Артемиды Львиной, перехватил девочке горло ножом. Все произошло быстро. Клитемнестра не успела даже вскрикнуть. Ей тоже ничего не сказали, но она уже теряла детей таким образом и вскоре оправилась от истерики. Только-то разбила лоб о камни, разорвала одежду и расцарапала лицо.
— Златорогая лань поскакала в урочище Девы на север! — провозгласил Калхас. — Пусть Хозяйка возьмет ее жизнь вместо ваших. Всякий, на кого попадет капля жертвенной крови, спасется.
Двое молодых жрецов помогли ему разделить тело на две части. Их возложили на алтари по обеим сторонам мощеной дороги из крепости в порт, и войска промаршировали между ними, окропляемые щедрой царской рукой.
Ветер переменился. С полудня, против обыкновения, море утихло. Путь был свободен, и корабли ахейцев выступили на соединение с флотом Илиона.

14

Лунный свет иногда пахнет апельсиновой цедрой, иногда свинцом. Зависит от фазы. Мед и флорентийская зелень, тина и молоко растворены в нем, не смешиваясь.
Софи сидела на балконе и расчесывала волосы костяным гребнем. За частой сетью листвы в темноте сада было слышно, как струится на отмелях река. Местные девушки уходили туда танцевать, давя пятками песок и кружась волчками в своих юбках-колоколах. Мадам Шли-ман завидовала им. Они вскидывали руки к небу, звенели браслетами, а костяные флейты высвистывали мелодии, возраста которых никто не знал.
Справа хрустнула ветка душистого лавра, и над матово белевшими перилами появилась голова Артура.
— Вас не было ни вчера, ни третьего дня, — извиняющимся голосом начал он, — а после землетрясения я не рискую…
Но Софи не дала ему договорить.
— Тише, Генрих услышит. Он внизу сортирует находки.
Оба потянулись друг к другу почти инстинктивно, и уже в следующую минуту слова перестали значить для них что-нибудь, кроме набора звуков. Порывистых и коротких. Затем долгих и нежных. И наконец, полных взаимной благодарности.
— А я подумала, что вы пришли рассказать мне вечернюю сказку, — шепнула Софи, собирая с пола рассыпанные в спешке заколки.
Артур встал перед ней на колени, чтобы помочь.
— Вы не устали от чужих сказок, мадам?
— Только от отсутствия своей.
Молодая женщина сгребла в охапку гребень и ленты.
— Я хочу знать, чем кончилась война? Кто вернулся домой, а кто погиб? Неужели и Одиссей умер на этом острове?
— Нет. — Эванс рывком сел на перила. — Войны делают настоящих царей, и Одиссей не исключение. Агамемнон и Менелай были убиты, преследуя критян в горах. После их смерти именно Лаэртид как создатель братства женихов Елены и победитель флота Миноса возглавил армию. А по возвращении домой он был избран главой союза ахейских владык и перебрался с Итаки в Микены. Верная Пенелопа не чаяла ни таких почестей, ни такого богатства. Но ее огорчало, что Одиссей забрал сына нимфы Калипсо Телегона к себе и воспитывал вместе с Телемахом. Соперничество из-за отца подтолкнуло юношей к драке, и Телемах был заколот братом прямо за пиршественным столом. У царя не поднялась рука казнить сына, Телегона изгнали. Это случилось незадолго до нашествия северных варваров — дорийцев. Одиссей еще успел организовать отпор дикарям, но погиб в битве при Пилосе. После чего союз распался, а Грецию затопили захватчики. Так закончилась история великой войны. Вы довольны, моя госпожа?
Софи вздохнула. Она не знала, что сказать. И эти бредни вдохновляют ее мужа?
— Вы уже вскрыли двери Лабиринта? — спросила женщина.
— Нет пока, — Эванс мотнул головой, — и мне будет спокойнее, если вас не окажется рядом, когда мы все-таки вломимся в этот туннель.

15

Сириус — Собачья звезда — сопровождал ахейские корабли всю дорогу от Авлиды до Архипелага. У выхода из хаоса его островов курсировали длинные троянские суда. Ими руководил Гектор, с которым прибыл и молодой Ахилл. Ахейцы, наслушавшись историй о силе мальчика-зверя, приветствовали его дружными криками.
Одиссей смотрел на грозную флотилию, способную вспенить веслами всю Эгеиду, и не позволял себе ликовать. Другие цари шумно восхищались необыкновенной мощью, собранной Агамемноном. Никогда еще Ахайя не выставляла такого войска. Никогда ее драчливые, недружные вожди не объединялись против общего врага.
И во главе всех стояли златовратные Микены. Их царь — первый среди равных. Но уже закрадывались сомнения: равных ли? Тот, кто подготовил такой поход, может ли быть равен остальным? Ведь именно дочь Агамемнона Ифигению принесли в жертву. Никто из других царей не отдал ребенка под нож. А из дому воинов увел каждый. Получается, микенец расплатился за всех? Теперь он может приказывать не только своим, но и чужим подданным.
Пока вожди жаждали добычи, ропот не поднимался. И только иногда кошачьими когтями скребло на сердце: а как поведет себя Ат-рид в случае победы? Львиная доли сокровищ Крита будет отвезена к Львиным воротам. Что тогда убережет остальные города от диктата «первого среди равных»? Эти мысли ясно читались в глазах царей на военных советах, и Одиссей только переглядывался с Нестором, который тоже угадывал тревоги соседей.
— Они смотрят на захват Крита, как на дело решенное, — однажды пожаловался Лаэртид царю Пилоса, — и пытаются заглянуть далеко вперед. Меня же волнуют корабли минойцев. Что мы будем делать, когда встретим их?
— Наши силы почти равны, — попытался успокоить его Нестор. Но Одиссей тревожно повел шеей.
— Их флот действует слаженно и подчиняется единому командованию. У нас же каждый — сам себе голова. Наши суда годятся для перевозки людей, а не для боя на воде. Если критяне нападут на нас в пути, нам крышка.
— Скрыть передвижение такой массы воинов невозможно, — протянул Нестор. — Уж наверное, Минос выйдет встречать нас не с храмовыми танцовщицами, а со всей своей армией. Думаю, он уже послал гонцов к кораблям, и они на всех парусах мчатся сюда. Что же делать?
— Дай мне подумать, и я найду выход. — Одиссей помял пальцами подбородок. — Завтра на рассвете задай мне тот же вопрос.

16

Дверь в Лабиринт была найдена после землетрясения. Только глупец мог посчитать это случайностью. Древние хозяева дворца подпустили чужаков к своей святая святых. Артуру чудился здесь подвох. Но Шлиман был в восторге.
— Мы шаг за шагом вырываем находки у времени! — высокопарно восхищался он. — Нужно только показать силу! Утвердиться в правах! И прошлое начнет сдавать позиции…
Обнажились новые пласты — нижние, совсем старые этажи постройки, фундаменты, подвалы, переходы. Земля сползла с них, как гнилое мясо с костей. Устье подземелья было вывернуто. Створки дверей из толстой полированной бронзы перекосило.
— Дворец разрушали и отстраивали много раз, — Эванс выдохнул, ворочая лопатой. — Все, что мы до сих пор раскапывали, было поновлено уже во времена микенцев.
Шлиман нетерпеливо дернул плечом. Сейчас его ничто не интересовало, кроме Лабиринта. Осталось лишь раскидать землю да отвалить самые большие камни. Так чего же он медлит? Этот треклятый англичанин?
— Эта часть дворца осталась нетронутой, — продолжал Артур. — Ее не восстанавливали. Напротив. Закрыли и завалили камнями. О чем это говорит?
— О чем? — нервно бросил немец. — Ради всего святого, Эванс! Быстрее! Вы ползаете, как слизняк по куче навоза!
— Терпение, господин Шлиман. Последние минуты всем даются тяжело. — Археолог с силой ударил по слежавшемуся комку земли. — Поведение ахейцев можно объяснить только одним: завоеватели боялись священных для критян мест. Ждали гнева богов, которым перестали поклоняться…
Артур отступил, пропуская Шлимана вперед к облепленным красноватой землей дверям. Первый шаг за порог должен был сделать именно Генрих. Рабочие впились в створки и изо всех сил потянули их на себя. Двери поддались не сразу. Наконец в узкую щель удалось протиснуться. Шлиман ринулся туда, как канонерская лодка. И тут же задохнулся в темном, затянутом погребальными пеленами паутины зале.
— Света! Принесите света! — крикнул он. Сзади подали зажженные факелы.
— Мы в тронном зале. — Эванс стоял за спиной у Генриха. — Впервые после тех, кто его покинул в день разгрома города.
Неверные блики озаряли просторное помещение со стенами, расписанными охрой. Волны, пальмовые листья и два грифона, склонявшие головы в почтительном поклоне перед троном. На полу валялись разбросанные сосуды. Эванс нагнулся, взял один из них в руки и стал ладонью счищать грязь. На золотом боку проступили фигурки женщин, быков и стройных юношей. У изображений не было голов, кистей рук и ступней ног.
— Это ритуальная посуда, — сказал Артур, откладывая кувшин в сторону. — Счастливцы пляшут на полях смерти… Видимо, критяне схватились за свои реликвии в последний момент, когда враг уже ворвался в город.
Он высоко поднял факел и зашагал к квадратному проему двери в соседнее помещение. Теперь археолог шел первым, и как бы Шлиман ни спешил, Артур не давал ему себя обогнать. Длинный темный ко-ридор-дромос кое-где был разрушен недавним землетрясением, и людям приходилось огибать кучи битого камня. Зато и солнце проглядывало в образовавшиеся дыры.
Вскоре путь оборвался в небольшой камере со ступенчатым потолком и глубокими, сложенными из кирпича нишами в стенах. Именно здесь когда-то стояли сосуды, которые теперь валялись на полу в тронном зале. Посреди комнаты возвышался покрытый завесами пыли алтарь. На четырехугольном камне лежали кости, которые, судя по сохранившимся золотым поножам и браслетам, могли принадлежать только очень знатной особе. Нагнувшись, Артур поднял с пола золотую же коническую шапку, некогда украшенную причудливым плюмажем. Не было сомнений, что колпак упал с головы жертвы.
Эванс разгреб руками волокна пыли и начал разглядывать скелет. Тот лежал на боку. Руки и ноги в момент смерти были связаны, да так и остались вместе, хотя веревка истлела. На виске у черепа виднелись глубокие пробои.
— Его закололи, как жертвенного быка, — заключил археолог. — Полагаю, господа, перед нами останки Миноса, последнего царя Крита. Судя по костяку, ему было чуть больше двадцати.
— Такой молодой! — ахнул женский голос за спиной у Артура. Эванс обернулся и без всякого удовольствия встретился глазами с
Софи.
— Я же сказал тебе… — Он осекся, поняв, насколько неуместно звучат его слова в присутствии посторонних.
Шлиман цепко следил за этими двумя. Их поведение в последние дни нравилось ему все меньше. Он специально послал за женой, чуть только двери в Лабиринт поддались. Пусть придет посмотреть на триумф своего Париса!
Генрих мучительно сглотнул и пожевал губами, словно не мог перетереть суховатую горечь, попавшую на язык.
Они думают, с ним можно играть. Они уверены в своей безнаказанности. Конец XIX века! Мы цивилизованные люди. Но он-то не цивилизованный человек! Он мечтал стряхнуть с себя, а за одно и со всего мира груз цивилизации. Агамемнон и Клитемнестра. Электра и ее преступная мать. Орест и Пилад в руках Ифигении. Вот его жизнь, его страсти, его мера, которой он меряет других и хочет быть измерен сам. А эти двое… так ничего и не поняли.
Скоро поймут.
— Я не предполагал, что мадам Шлиман здесь, — извинился Артур. — Мне казалось, наше путешествие небезопасно.
— Оставьте все, что вам казалось, при себе, — свистящим шепотом оборвал его Генрих. — И идемте. Здесь больше нечего смотреть.
Из жертвенной крипты дромос уводил дальше. Коридор начал понижаться, и Артур понял, что они перешли в подвальные этажи дворца, расположенные глубоко под культурным слоем, который он расчистил на поверхности. Слева от себя археолог слышал тревожное дыхание Софи.
— Мадам, вам не по себе? — он старался сохранять равнодушный тон.
— Нет, я сгораю от любопытства, — с напускной бодростью отозвалась женщина и прибавила уже шепотом: — Здесь очень холодно.
Эванс снял куртку и накинул ей на плечи. Что же делать, если муж не догадывается о таких простых вещах? Шлиман сверкнул на них яростным взглядом, но ничего не сказал. В каждом новом помещении, где обнаруживалось хоть что-то ценное, он оставлял по паре рабочих для охраны находок, и вскоре по дромосу двигались только трое: Генрих, Софи и Артур.
Коридор преградила осыпь. Чтобы идти дальше, ее надо было расчистить. Внимание спутников привлек круглый колодец в полу, каменная крышка съехала с него от удара. Бросив факел в темный зев, Эванс убедился, что колодец неглубок, и воды там нет.
— Обвяжите меня веревкой, я спущусь, — деловито сказал он Генриху. — Посмотрю, что как.
Шлиман без разговоров помог ему, придерживая и подтравливая ременную петлю. Минуты через две археолог был на дне и подобрал факел.
— Отсюда есть ход! — крикнул он. — В том же направлении, куда вел верхний коридор. Я пройду немного…
— Подождите нас! — окликнул его Генрих. — Выбраться наверх не составит труда.
Прежде чем Артур успел возразить против того, чтобы мадам Шлиман демонстрировала умение лазать по канатам, Софи оказалась внизу.
— Только после вас, дорогая, — подбодрил ее муж, пропустив к краю колодца.
— Не стоит, может быть, — запротестовал Артур, догадываясь, что творится неладное.
— Не стоит? Вы так полагаете? — отозвался сверху Шлиман. В его голосе слышалась издевка. — А мне кажется, гениально придумано. Что, доктор Эванс, пойдете со мной на новую сделку?
— Я вас не понимаю!
Вместо ответа Артуру на голову упала веревка.
— Я изменил условия нашего договора! — весело воскликнул Генрих, берясь руками за края каменной плиты и изо всех сил толкая ее вперед. — Оставляю вам свою жену, раз уж она вам так нравится. А себе забираю все, что вы здесь раскопали.
— Вы сумасшедший! — закричал Эванс в щель над головой. — Вас станут спрашивать, где мы. Полиция…
— Вы уже имели дело со здешней полицией, — насмешливо бросил Шлиман. — Уверяю, рабочие еще более сговорчивы. Я на треть увеличу их жалованье, и никто даже не вспомнит о вашем существовании.
— Генрих! — срывающимся голосом позвала Софи. — Умоляю, выпусти нас! Ведь я всегда делала то, что ты хочешь… Я ни в чем тебе не прекословила…
Каменная плита скрипнула, окончательно вставая на прежнее место.

17

Флот лежал на голубом блюде залива. Весь. Никаких запасных кораблей за ближайшей россыпью скал. Никаких подходящих эскадр, не поспевших к сроку из дальних мест. Две с лишним тысячи кораблей, очертаниями походивших на лунные серпы. Две тысячи грозных, хорошо обученных команд. Две тысячи опытных капитанов, послушных одному слову адмирала. Ничего общего с пестрой ахейской вольницей.
Минойский флот был грозен. Он ощетинился, защищая подступы к острову, и с первого взгляда становилось ясно: не стоит его трогать.
Но ахейцы, казалось, и не собирались трогать своих давних врагов. Их корабли застыли, закрывая горизонт с северо-востока. Со стороны дело выглядело так, будто правители Ахайи пришли просто показать свою силу, а заодно и продемонстрировать, что у них есть могущественный союзник — Троя. Намек был прозрачным: греки больше не подчиняются Миносу, и у них хватит сил защищаться с оружием в руках.
Но не защищаться прибыли к Криту ахейские цари, а нападать. Об этом, правда, до поры до времени минойцам знать было незачем. Напротив, греки оставили им своего рода послание — символ, который один на небольшом корабле поплыл в сторону критских судов. Это был огромный Конь Посейдона, сделанный из корабельных обломков и начиненный опилками, серой и нефтью.
Такой смесью обычно набивали горшки и швыряли их в противника. От удара она загоралась. Но сейчас речь шла не о горшке. Кто же будет бить деревянную лошадь? Для того чтобы поджечь ее, требовался смельчак, готовый пожертвовать собой ради общего блага.
Одиссей нашел его, а найдя, вцепился железной хваткой и не отпускал, пока не добился своего. Аякс Теламонид из Локрии громче других на совете стал упрекать Агамемнона за то, что поход принесет большую выгоду дому Атрея, чем всей Греции. Менелай хотел схватиться с обидчиком брата. Но Одиссей, как всегда, поспел со словом раньше, чем спартанец с кулаком.
— Ты, Аякс, кричишь, как баба в базарный день, но сам-то привел только шесть кораблей. Думаешь отсидеться за нашими спинами, когда все пойдут в бой? Как отсиделся, когда все раскошелились, снаряжая поход?
Упрек был обидным. Не у каждого найдутся лишние деньги в сундуках. Но высказанный одним из самых бедных участников похода — царем Итаки — он становился вдвое горше. Мол, другие тоже не на золоте едят, а радеют об освобождении родины.
— Да я! Да я раньше вас… Да мне ничего не стоит… Одиссей и не ожидал, что Аякс купится так легко.
— Вот и докажи свою храбрость. А то в собрании все горазды орать, — процедил Лаэртид. — Будем жребий бросать, кому завтра плыть вместе с лошадью, — нарочито равнодушно обратился он к остальным царям, — или кто-то сам вызовется?
Все взоры обратились к Аяксу. Что же ты? Действительно, больше всех кричал. А как до дела дошло…
— Я поплыву, — тяжело молвил Теламонид. Его фактически понудили, но отказаться сейчас значило бы признать себя трусом. Вот как ловко повернул дело проклятый Одиссей!
Аяксу оставалось уповать только на то, что в последний момент он успеет выпрыгнуть за борт. Ведь еще никто и никогда не взрывал деревянного коня размером с дом. Сильно грохнет или нет, царь Локрии не знал.
Не знал этого и Одиссей. Но полагал, что сильно. Под обшивку поместилось содержимое тысячи горшков. Пришлось опустошить почти все запасы. Агамемнон ворчал, но Лаэртид не обращал внимания. Если его деревянная лошадь взлетит на воздух в окружении критских кораблей, то минойцы понесут серьезный урон.
Конечно, пострадают только ближайшие суда, но на остальные следует немедленно напасть. Оглушенные взрывом, потрясенные неожиданностью, их команды не сразу сообразят, что к чему, и окажут куда меньшее сопротивление, чем могли бы. Так и произошло. Минойцы в недоумении смотрели на странную жертву Посейдрну. Их корабли стали постепенно окружать судно с конем. Любопытство взяло верх над осторожностью. Крючья впились в борта галеры, подтягивая ее поближе.
До последней минуты Аякс не показывался на палубе. И лишь когда обшивка заскрипела, трясь о бока вражеских кораблей, он зажег факел и зашвырнул его прямо в открытый рот лошади. Пламя на мгновение вырвалось из-за деревянных зубов, и в следующую минуту воздух сотряс мощный раскат грома. Такой, как если бы сотня молний сразу ударила в одно место. И этим местом стал злополучный конь.
Позднее критянки — те, что уцелеют — станут рассказывать своим детям, что Зевс позавидовал подарку, который ахейцы сделали Посейдону, и уничтожил его огнем. А заодно и половину минойско-го флота. Здесь они преувеличат потери, стремясь приуменьшить доблесть своих врагов. Как коршуны, греческие галеры рванулись с места и, не соблюдая ни строя, ни маневров, накинулись на суда противника, каждая ища поединка и добычи только для себя.
Бой был жесток. Оправившись от испуга, критяне оказали яростное сопротивление. Но их флагман вместе с адмиралом погиб во время взрыва. Лишенные общей команды, они бились мужественно, но недружно. Тогда как ахейцы, окрыленные удачей, никому не давали пощады.
К закату все было кончено. На розовом блюде залива плавали обгорелые обломки. Деревянные стены Крита перестали существовать. Спасся ли Аякс Теламонид или погиб вместе с конем, об этом ничего не известно. С того памятного дня его больше никто никогда не видел. А Одиссея воины носили на щите и передавали на руках с борта на борт. Впервые он вышел из тени, и Агамемнон запоздало оценил его истинную роль. Царь Итаки в одно мгновение стал любимцем армии, и с этим приходилось считаться.

18

Как Генрих узнал? Или он давно заподозрил измену? Услышал шепот на балконе ночью? Понял правду сразу же, когда Софи явилась домой пешком в измятом ожерелье Елены? Поздно было гадать.
Эванс и мадам Шлиман оказались вдвоем в полной темноте. Факел потух. Женщина инстинктивно прижалась к плечу археолога, хотя только что красноречиво уверяла мужа в своей верности. Сердился ли Артур на нее? Нисколько. Такова ее сущность — идти за сильным. Он не стал ломать голову над вопросом, как поступит его спутница, случись ей выбирать сильнейшего?
Следовало искать новый выход. Если таковой вообще имеется. Эванс старался держаться уверенно, иначе бедняжка совсем падет духом. Какое-то время они продвигались в темноте, растопырив руки и ощупывая стены. Каменный коридор не расширялся и не сужался. Потолок не становился выше или ниже. Видимо, подземные ходы Миноса строились сразу, по единому плану, и все туннели походили друг на друга, как близнецы.
Сколько поворотов вместе с ровным полотном стены они сделали? Куда вела слепая кишка коридора — к центру или от него? Глаза так и не привыкли ко мраку. Это значило, что в подземелье ниоткуда не проникает свет. Спутников окружала темень наглухо запечатанного склепа.
— Будь ты проклят, Генрих! — во все горло закричал Артур только для того, чтобы нарушить давящую тишину.
Эхо гулко прокатилось под сводами, и с потолка на голову Софи закапала вода. Женщина ойкнула, и в этот момент Эванс различил отдаленный шум. Ровный. Угрожающий. Как прибой. Сначала Артур испугался, что этот звук — ответ на его опрометчивые крики. Мгновенно перед ним чернее темноты выступила тень Минотавра. Но археолог одернул себя. Человек здравомыслящий, образованный, с крепкими нервами, он просто не мог позволить себе бояться мифологических чудовищ.
— Софи, прекратите дрожать. — Голос его звучал твердо. — Это всего лишь море.
— Море? — изумилась женщина. — Но я слышу бычий рев..-.
— Веками люди до вас обманывались на сей счет. Это прибой. Он со всей силой колотит о камни. Где-то совсем близко расположен подземный залив. Система пещер соединяет его с морем. Есть надежда выбраться.
Артур не стал говорить, что шансы невелики: проходы могут оказаться слишком узкими для человека. Но у любого путешествия должна быть цель, и с этой минуты спутники шли на шум воды.
Эванс раздумывал над прихотью природы, расположившей камни, по которым ударяет волна, так, что они создают именно эту мелодию. Строители Лабиринта воспользовались феноменом, и возникла история о подземном чудовище. Ее соединили с культом быка и запугивали друг друга историями о Минотавре, приводившими критян в экстаз. Артур представил, как жертвы Лабиринта, едва заслышав рев воды, пугались и мчались, не разбирая дороги. Заблудившись, они гибли от жажды, так и не решившись двинуться в единственно верном направлении — на звук.
Теория очень понравилась молодому археологу. Она все объясняла. Артур даже вообразил, как напишет статью и опубликует ее в толстом научном журнале. С английского текст переведут на немецкий, потом, как водится, на русский, а французы тотчас подхватят, и на первых полосах еженедельников замелькают заголовки: «Тайна Лабиринта раскрыта!»…
Идти пришлось долго. Даже слишком. Сутки или больше, Артур не знал. Под конец мысли одна за другой покинули его голову, вытравленные жаждой. Тело изнутри налилось тяжестью и само пригибалось к полу. Ложилось. Отказывалось двигаться. Последние часы спутники просто сидели у стены, облизывая потрескавшиеся губы, и не пытались вставать. Перед глазами дрожало красноватое марево. А где-то невдалеке, за каменной толщей стен, не удаляясь и не приближаясь, все лилась вода, рокотал прибой, шумели волны, сводя с ума обезумевших от жажды людей. И как бывает во сне, казалось, будто они опять идут куда-то, при этом оставаясь на месте.
Вот в отдалении забрезжил слабый зеленоватый свет, в спертом воздухе повеяло морской свежестью. Спутников потянуло туда, точно бабочек к фонарю. И как будто фонарь, за ближайшим поворотом им открылась чугунная решетка в полу. Они поняли, что свет идет не сверху, а снизу, из глубины моря.
Эванс и Софи приникли к металлическим прутьям толщиной с колокольный канат. Глубоко на дне по бескрайним полям Эгеиды, затканным зелеными водорослями, бродили несметные стада белых быков Посейдона. Хребтистые гиганты поддевали рогами корабли. Один из них поднял голову, заметил людей, и глаза его стали медленно наливаться красным.
Через год Шлиман закончил раскопки дворца Миноса. Он в который раз потряс мир фантастическими открытиями и обезоружил своих противников, предоставив исчерпывающие доказательства того, что война ахейцев и критян действительно произошла в ХШ веке до нашей эры.
Вскоре закончился траур по супруге миллионера, трагически погибшей на раскопках, и Генрих написал торговому партнеру в Измир, прося подыскать ему молодую красивую гречанку, знакомую с античной историей и отличающуюся классическими чертами лица.